Четвёртая ступень к истине. Праздник или крах?

Ух, какой замечательный вечер! Давненько я не чувствовал себя таким окрылённым. Душа пела, ожидая праздничного чуда, а погода вторила, бросая с неба водопад снежинок. Хотелось стать дитём малым и ловить их ртом, заражая счастьем других. Но нет, я уже взрослый парень, и приходится свои радостные порывы прятать от посторонних глаз, вдруг подумают, что у меня не все дома и запрут аккурат туда, где работала мама. Эх, ужасно жаль, что именно сегодня ей поставили ночную смену, что меня очень и очень огорчало. Лишь одна мысль сметала грустные мысли и наполняла предвкушением скорого банкета. Папа. Жду не дождусь, когда воочию смогу рассмотреть его вечно искрящиеся глаза и смешную причёску. Его озорной вид убавлял с возраста десяток лет, придавая юношескую беспечность. Надеюсь, что, когда мне стукнет столько же лет — буду его копией, однако причёску сменю на более… эм, современную. Пф, это всё мелочи. Самое важное — встретить его завтра в полном составе со всеми почестями. А как же иначе? Он наш кормилец, да и что греха таить, тот ещё балующий: каждый раз после рейса привезёт целый вагон подарков, чему позавидует сама королева. Только не подумайте, что мы такие-сякие. Не-а. Обычная скромная семья, раз в месяц купающаяся в лучах любви самого старшего из нас. Папа всегда говорит, что если можно дарить добрые эмоции, почему бы не сделать это? Если жадность проявляется в делах материальных, то пусть хотя бы в делах ментальных всё будет бесплатно. И я с ним полностью согласен. Меня с рождения воспитывали отзывчивым мальчиком — коим и вырос. Нерушимое кредо. Одно только раскачивало мои убеждения — непонимание некоторых личностей, никогда не знающих ни любви, ни сострадания. Им всегда кажется, что все окружающие — враги, и никак не иначе. И если (не дай Бог!) им встретится такой человек как я, то пиши пропало. Захотят не просто сломить, а полностью уничтожить. Ох, что это я опять о них вспомнил. Дурацкая привычка. Ведь мысли так и плавали на волнах позитива! Зачем мне думать про плохое и портить прекрасное настроение, не балующее своим присутствием довольно продолжительное время. Сегодняшняя цель — закупиться продуктами, чтобы завтра устроить мини-пир в честь возвращения любимого члена семьи. Прошла целая неделя после боя курантов. Праздником тот день назвать было трудно: мама снова в психушке, а я куковал вместе с Рокки, смотря новогодние передачи. Было скучно и грустно, что папа не смог радовать своим присутствием. Это первый год, когда домочадцы не собиралась вместе, что несомненно огорчало. Как только мы переехали в новую квартиру, отец всё реже и реже появлялся дома, успокаивая тем, что ещё немного и сможет закрыть ипотеку. Вот и приходилось пахать в два раза больше, чем обычно. Если честно, я был бы рад жить в предыдущем месте, лишь бы семья не распадалась так часто. Однако не всё так получалось, как я того хотел. Ещё раз за этот вечер отбросив невесёлые мысли в дальний ящик, я потопал в круглосуточный магазинчик. Еды предстояло купить много — мама задумала устроить дополнительный праздник, который был пропущен. Я был только «за» всеми руками и ногами, а покушать вкусно — радость вдвойне. Поздоровавшись с кассиром, я чуть ли не вприпрыжку вошёл внутрь. Каким бы мелким не было помещение, но найти любой продукт, включая деликатесы, было вполне реально. Ну что-ж, начнём. В корзину полетело всё, что по списку, и даже больше. Я обожал шоколад, поэтому пальцы сами подхватили пару плиток. Без моего разрешения! Ну и плюсом любимое печенье матери водрузились сверху, чуть ли не падая на пол. Осторожно подхватив свое добро, я отправился расплачиваться. Кассир присвистнула, лукаво рассматривая богатство. — Праздник продолжается? — добродушный вопрос. — Ещё бы! — улыбнулся во все тридцать два, и пошёл на выход, напевая под нос знакомый мотивчик. Тяжёлые пакеты приятно тянули вниз, а боевой настрой дико гонял вперёд к дому. Не удивительно, ведь там, в моём уютном мирке, ждал самый преданный и любящий друг — Рокки. До сих пор не верится, что он у меня появился каких-то полгода назад. Такой ма-а-аленький, а уже с умными глазками. Шебутной донельзя. Волны трепетного счастья накрывали с головой, заставляя полюбить эту жизнь — такую необыкновенную, временами острую, но всё же больше дарящую сладость, которую хотелось вкушать день за днём, не переставая. — Обожаю тебя, — еле слышно прошептал, обращаясь к вселенной. — Спасибо, что ты есть. Скрежет подошв заглушил искренние чувства, а знакомый ненавистный голос воскликнул с насмешкой: — Ба! Вы только гляньте! Наш доходяга сам с собой разговаривает! Раздался хохот, напоминающий карканье стаи ворон, противно кружащих над головой. Я обернулся на звук, покрываясь мурашками от пронизывающего страха. Самый лютый кошмар, какой только мог со мной произойти, предстал передо мной, пялясь злобными глазами пытаясь сожрать. А бок о бок с «ужасом» — размытые фигуры дружков, добавляющие к смеху особый антураж. — Че-чего вам надо от меня? — запинаясь произнёс я, пытаясь стойко стоять на своих двоих. Сильнейшее чувство счастья до сих пор окутывало, не давая рассыпаться на части. — Че-чего вам от меня на-адо-о, — проблеял тот, кто возвышался посередине. — Того же, чего и всегда, — многозначительная формулировка нависла как дамоклов меч, сплющивая недавнюю радость в труху. Приняв равнодушный вид, я повернулся обратно, обнажая спину перед врагом. Стаи мурашек от щекотки перешли к вибрированию, заставляя коленки подкашиваться. — Здесь не школа, — злобный тон вырвался первее, чем шаткое тело успело напитаться им. — Вы же не дикари какие-то, чтобы накинуться на меня в людном месте. Нападать со спины — удел слабых. Зря я это сказал, ох зря. — Что ты там булькнул, засранец?! — капюшон вывернулся наружу, а моё худое туловище насильно развернулось на сто восемьдесят градусов. Рвак! Ткань затрещала по швам, оставляя громадные проплешины на одежде. Мой взгляд цепанул по глазам-хамелеонам, становившимся ледяными в приступе ярости. Видимо поняв, что находимся в отнюдь не на тёмном участке, меня потащили в три пары рук в безлюдный закоулок. Здесь было так тесно, что меня охватил приступ клаустрофобии. Дышать становилось всё труднее, а пробегавшая парочка крыс перекрывал кислород ещё больше. Было так страшно, что сердце зашлось в панике. Что же со мной теперь будет? А как же праздник? А папа? Боже… — О, сколько провизии, — радостный возглас одного из подельников прошиб на пот. — Да я такого в жизни не пробовал! Шум от порванных пакетов стоял невыносимый. Я прислонился к шершавой стене, собирая всю смелость в кулак. Их всего лишь трое. Двое — отбитых на голову, третий… Тоже отбитый, плюс боксёр со стажем. Да уж, шансов мало. — Небось жалеешь, что свою шавку не прихватил? — презрительно пробурчали прямо в ухо, опаляя сигаретным дымом. — Хотя какая разница? Твой щенок первым бы обоссался, увидев нас. — Он не шавка! — вместо грозного выкрика — удушающий кашель. Глаза слезились от едкого облака, наполняющего лёгкие. — Рокки самый лучший! Пока остальные опустошали содержимое пакетов: кто-то фасовал в рюкзак, кто-то подъедал на ходу, — главарь банды откинул капюшон, представ во всей красе. Его силуэт до того въелся в подкорку, что один вид вызывал рвотные позывы. Тошнотворные каштановые кудри чуть ли не до плеч обрамляли чётко-очерченное лицо; кривой разрез рта в вечной ухмылке и пережёванная сигарета, падающая у мусорного бака в эту секунду. Серо-зелёно-голубые глаза, отливающие холодным блеском, пронзали хуже кинжала. Высокий рост и жилистая спортивная фигура не давали и шанса на спасение. Ну почему именно сегодня мы должны были встретиться?! Ведь я только-только начал отходить от каждодневных издевательств в школе… Моё затравленное выражение никого не заботило, в особенности того, кто вперился безжалостным взглядом, в любую секунду готовый растоптать и плюнуть до кучи. Длинные пальцы с отполированными ногтями коснулись моей щеки, больно надавливая на чувствительное место. — Ты прав, дорогуша, — сладко пропел он, не моргая. — «Рокки» самый лучший. Я поперхнулся от такого омерзительного сравнения, чертыхаясь про себя. Откинув чужую конечность со всего размаха, я рванул к остальным присутствующим. Мародёры весело закусывали дорогим сыром, будто впервые пробовали изысканную пищу. — Бедняжки, — прошипел я, вставая напротив заблюренных фигур. Нечёткие контуры побуждали ненависть ещё сильнее. — Мамка голодом морит, что ли? Ладонь подхватила шмоток колбасы с земли и приблизила к мордам этих тварей. — Вот, угощайтесь! Жрите прямо с моих ботинок, ненасытные свиньи! — и что есть мощи шандарахнул по физиономиям, покрытым дымкой. Те заверещали, подтверждая свой новый статус на сто процентов. Я удовлетворённо уставился на плод своих стараний, пока ошмётки некогда недешёвого угощения разлетаются по стенам душного пространства. — Ха! Ха-аха-ха, а заморыш-то не промах! И зубки может показать! Триумф не мог длиться вечно — меня эпично впечатали в стену, расцарапав кожу на затылке. Выбило дух, а глаза закатились. Захотелось разрыдаться от бессилия, но упрямство держало крепче. — Не смей при мне падать в обморок! — волосы насильно намотали на кулак, а лицо упёрлось в другое — жёсткое, с всполохами презрения. — Как ты вообще живёшь на свете, а, хлюпик? Даже сдачи дать не можешь. Под ноги харкнули, увеличивая степень пренебрежения в разы. — Ненавижу таких как ты. Слабых, беспомощных. Небось от мамки ни на шаг не отходишь, и пса завёл, чтоб им прикрываться? Передо мной резко потемнело: сказанное только что мучительно прокручивалось внутри, превращаясь в фарш абсурда. Гнев вперемешку с паникой сошлись воедино, просачивая в меня что-то безумное. — А ничё, что твои подпевалы — тупые свиньи, которым кроме жратвы ничего не нужно? Как ты, именитый боец, якшаешься с таким дерьмом? — по мере поступления слов глаза-хамелеоны становились всё бледнее и бледнее, напоминая куски льда. Парадоксально, но лёд с примесью пламени. — Ненавижу таких как ты. Слабых, беспомощных. Небось вечно от папки тумаки получаешь, что приходится ублюдками своими прикрываться? Это конец.