Об Алисе

Она безумно красивая. Без всех этих розовых прядей, ярких бровей, синих ресниц и звезд на щеках. Она красивая с самого утра, когда сонно тянется к тумбочке за очками. Когда поправляет короткий топ на узких бретельках, и ты видишь, как в солнечных лучах, горит россыпь веснушек. Когда она сидит на кровати с пучком на голове, в домашних шортах, сгорбившись над очередной нитью из бусин. Ты смотришь на нее и каждый раз понимаешь, что вот-вот упадешь. У тебя все еще трясутся коленки при виде нее. Как в тот момент, когда ты еще был подростком и понял, что она тебе нравится. Не как просто «прикольная девчонка» или «нормальная одноклассница». По-настоящему нравится. К слову, понял ты это в тот момент, когда она единственная из толпы так называемых «приятелей» ринулась в драку, пока тебе пытались отпинать почки. Ты, сплюнув вязкую кровавую слюну от того что прикусил себе щеку, посмотрел на нее, прижимающую салфетку к носу, и понял, что ноги начинают дрожать. Они дрожат и сейчас. Когда она сидит на кухне, глядя в окно и допивает остатки своего чая с мятой. Когда она занимается языками — китайский сменяет английский, испанский и черт его разберет еще какой, а ты шутишь, что она вот-вот начнет учить рунди. Когда она забирается ради тебя в тесную маршрутку, потому что вы решили навестить твоих родителей. Когда она лежит рядом с тобой на кровати и лениво перебирает струны укулеле. Точно… укулеле. Теперь она играет лишь для тебя одного. Ты знаешь, что это значит — от этого в животе завязывается ледяной узел, и ты чувствуешь себя неправильно. Смеешься, чтобы спрятать свой страх, и говоришь ей, что пора записывать каверы на ютуб. Она неловко улыбается и опускает взгляд, из раза в раз выдавая смущенное: «Да я не так уж и хорошо играю». Она привирает — играет она очень даже хорошо. Но ты знаешь, что она не пойдет на это. Поэтому заталкиваешь свои чувства подальше и вслушиваешься в кельтские мотивы, пока ее голова покоится на твоем бедре, а твои собственные руки скребут ручкой по страницам блокнота в попытке собрать хоть какие-то фразы для выступлений. В ответ ты зачитываешь ей шутки из стендапа, перебирая записи одну за другой. Она твой главный слушатель и твой главный критик — она честно тебе скажет «Гош, ну это херня какая-то». И если удастся рассмешить ее, то ты заранее знаешь, что зал разорвется от смеха. Только если ты не облажаешься и не забудешь весь текст. Но она будет с тобой в этот момент, смотреть на тебя из зала и одним взглядом притягивать все твое внимание. «Падай, я поймаю», — хихикала она, когда вы будучи еще школьниками гуляли по парку, и ей приспичило пройти тест на доверие. Она поймала. Хоть и чуть было не уронила тебя — ты всегда был выше и тяжелее, а она встала неустойчиво. Но все равно удержала. А даже если шутки не складываются и зал остается позорно молчаливым, если она сидит там и смотрит на тебя, то тебе уже не так стыдно. Со временем благодаря ей и стендапу ты учишься принимать ошибки и не воспринимать их как катастрофу. Правильно. Потому что катастрофа у вас в жизни одна, и она надвигается так неумолимо и неизбежно, что иногда тебе приходится закрыться в ванной, чтобы прийти в себя. Нельзя пугать ее, и ты это знаешь. Потому что она и без тебя напугана до усрачки. Она панически боится темноты. И, кажется, с каждым годом все сильнее. Так что никаких сюрпризов с завязанными или закрытыми глазами. Не то чтобы ты собирался делать всю эту слащавую чушь. У тебя на нее аллергия. Но просто… Просто это тоже что-то из огромного списка под названием «не можем себе позволить». Вы вдвоем против мира. Когда вы были подростками это звучало иначе. По-особенному как-то что ли. Сейчас же это переросло в простое: вы одни, вы все, что есть друг у друга. У нее никого нет, кроме тебя. Собственно у тебя ровно такая же ситуация. Правда, она никогда не соглашается, ведь ты общаешься с семьей. Только ее в этой семье и то любят больше, чем тебя. Но ты не жалуешься. Это даже хорошо. Хорошо, что она им нравится. Хоть это наверное и странно, что она так легко сходится с твоим «старшим» братом, не воротит нос от подколок «среднего» и держит связь с твоей сестрой. Но ты не лезешь, пока это не становится чем-то уж чересчур странным. У нее же совсем нет друзей. Иногда тебе так стыдно, что ты нарушил ее планы. Она могла бы сейчас быть где-то далеко отсюда: смотреть на Эйфелеву башню, на Гранд Каньон, буднично летать над Тихим океаном. Но ты ввалился в ее жизнь и связал по рукам и ногам, оставив прозябать остатки своего зрения на рутину. Ты знаешь, что все это — глупые мысли от стресса и не более того. Но все равно не можешь перестать думать. Какой бы была ее жизнь, если бы тебя в ней не было? Сидела бы она так же на кровати в тусклом свете лампы и ноута, нанизывая бусину за бусиной для очередного заказа? Она видит, как ты на нее смотришь в такие моменты, и иногда ей срывает крышу. Она спрашивает: «что такое?». И ты слышишь вызов в ее словах. И иногда, вернувшись после работы, ты не выдерживаешь — ты ведь тоже человек. Зачем-то задаешь тупые вопросы, говоришь глупые фразы, бросаешь отвратительные слова. Ее самый ненавистный вопрос «зачем это все?», потому что она сама начинает задаваться ему, и страх каждый раз практически ломает ей грудную клетку. Ты не хочешь ссориться. Ты понимаешь это стоит только взглянуть на нее. Оно просто как-то само собой получается. Когда неделя оказывается сложной, вы неизбежно начинаете огрызаться. В мыслях вертится «ну и вали, ищи себе ебаного спонсора», но ты каждый раз вовремя прикусываешь кончик языка, лишь бы не проронить этого вслух. Правда, она и без того все видит по твоему лицу. Так же как и ты видишь ответ «однажды я уйду». А может… ты просто додумываешь? Но отчаяние так громко скребет в груди, что ты захлопываешь за собой дверь на кухню, давая понять, что разговор окончен. И стоит дребезжанию петель утихнуть, как ты уже жалеешь о случившемся. Ты застываешь посередине вашей маленькой кухоньки и думаешь, что нужно сделать шаг назад — вернуться к ней, обнять, зарывшись в золотистые локоны носом и может даже сказать, что ты был неправ. Но ты остаешься. Потому что ты упертый баран. И ты садишься за стол бездумно пялясь в экран телефона, в надежде, что быстрый дофамин от коротких видосов приведет тебя в чувства. Он не приводит. И ты ходишь молчаливой тенью по квартире, портя ваш совместный вечер пятницы, в который вы могли бы валяться на кровати, играть в подержанную плойку и пихаться локтями, притворяясь, что вам снова по пятнадцать, и вы нисколечко не боитесь завтрашнего дня. Словно вы нормальные. Словно у вас не каждая секунда на счету. Ты зажмуриваешься, когда вспоминаешь о потерянном времени, и выдыхаешь беззвучное «бля-я-я». Ты не можешь так бездарно тратить ее время. — Хочешь поесть? — спрашиваешь ты, прислонившись плечом к дверному косяку, чувствуя, что твой уровень решения проблем не так далеко ушел от родительского (они тоже мирились с тобой с помощью еды), — Сходим тут недалеко бургеры хорошие… Твой голос отрывает ее от пересчета бусин — она всегда так делает после ссор. Всегда садится за работу, агрессивно нанизывая бисер на леску. Может, она так делает, чтобы не нанизать на эту самую леску твою голову. На это, ты знаешь, она вполне способна. Она вскидывает взгляд в твою сторону, подняв голову, и ее лицо так красиво освещает свет от экрана ноутбука, что ты невольно подвисаешь. Ты чувствуешь себя самым большим дураком на свете, когда вспоминаешь, что вы поссорились из-за сущего пустяка. И не можешь не улыбнуться, смеясь над самим собой. Она улыбается в ответ и кивает. — Пошли. Вы едите самые вкусные бургеры в вашей жизни. И ты обожаешь то, что в ее компании тебе не нужно строить из себя кого-то другого. Вы оба измазываетесь в соусе и глупо хихикаете, глядя друг на друга, поочередно передавая салфетки. И, кажется, ничего лучше уже не сделает этот вечер. Тебе плевать и на то, что этот поход выбился из финансового плана, и на то, что тебе придется взять лишнюю подработку. Когда она протягивает тебе на обратном пути купленный в «пятерочке» чупа-чупс и криво улыбается, ты готов идти хоть на сотню подработок, соглашаясь на самые сомнительные предложения. Это все становится уже неважным. В голове у тебя только мысли о том, как сильно ты хочешь ее поцеловать. Но все равно держишь дистанцию — у тебя проблемы с первыми шагами и полное нежелание рисковать. Вместо этого ты перехватываешь ее пальцы своими, зубами сдирая пластиковую упаковку с леденца. Он сладкий, такой что сводит зубы, и при этом чересчур кислый, но тебе все-равно. Ты слишком занят вырисовыванием узоров на тыльной стороне ее ладони. Она целует тебя первой. У нее, как известно, нет проблем с первым шагом — она делает не шаг, она совершает падение в пропасть. Кажется, она вообще не знает что такое «бояться рисков». Вы целуетесь у подъезда. Она, положив обе ладони на плечи, тянется и тянется к тебе. Так что тебе приходится прихватить ее за спину, чтобы помочь прижаться ближе. У тебя кружится голова, на языке расплывается сладость от поцелуя и сердце клокочет, как сумасшедшее. Ты отвечаешь ей все настойчивее до тех пор, пока не раздается лязг подъездной двери и до вас не доносится приглушенное «о господи» от какой-то тетки. Она отрывается от тебя с тихим смехом, прячет лицо в складках ткани футболки у тебя на груди, пока ты бросаешь скомканное «простите», совсем не пытаясь спрятать дрожь веселья в голосе. Дома ты торопливо опускаешься перед ней на колени. Она смотрит на тебя таким взглядом, каким на тебя никто никогда не смотрел. У тебя снова дрожат конечности — на этот раз руки, когда ты касаешься ее ног, скрытых под черным капроном. Но тебе не привыкать справляться с волнением. К тому же, ты знаешь, что делать. Ей же ты никогда не позволяешь становиться на колени. Сколько бы лет ни проходило, это все еще отдает алкогольными парами, запахом мочи в общественном туалете и ослепительно красным светом. Она просит тебя обратиться за помощью, а ты все отмахиваешься. «Это просто пьяный отсос», — слишком небрежно бросаешь ты, хотя каждый раз чувствуешь липкие мурашки и неприятную дрожь. Она смотрит на тебя своим строгим взглядом поверх очков, но ничего не говорит. Накрывает твою руку своей и все же выдыхает тихое «ладно». Она больше не кричит и не пытается тебя переспорить. Ее пальцы тонут в твоих волосах, а сама она едва ли не падает на пол — если бы не твои руки на ее бедрах, то она давно бы рухнула. Но вместо неловкости вы заливаетесь общим тихим смехом, напоминающий больше глупое хихиканье. С утра, просыпаясь в ворохе одеял, подушек и ее спутанных прядях волос, ты понимаешь, что не можешь чувствовать себя лучше. Из твоей груди вырывается смешок, пока ты отбиваешься от ее кудрей и тянешься к ней, чтобы разбудить смазанным поцелуем в щеку. А она как всегда бурчит и хмурится, сонно бормоча: «Гоша, блин. Волосы». Ну и как тут можно удержаться от того, чтобы не зацеловать ее? Особенно, когда она так и не сняла яркий чокер с шеи, под который ты так и норовишь нырнуть пальцами или языком. И она обязательно смутится, неуверенно пробормотав что-то несуразное, а сама вздрогнет от приятных мурашек и прижмет тебя покрепче к себе. Со времен школы она практически не изменилась. Ни в реакциях, ни в поведении, ни в выборах. Она так любит украшения — у нее десятки чокеров, ожерелий, брошек, сережек и черт еще знает чего. Она до сих пор красит ногти средних пальцев в яркие цвета. Она все еще снимает очки при тех, кого она стесняется. То, что она выглядит при тебе так небрежно, ты считаешь главным достижением в ваших отношениях. Сталкиваясь с ней носами, глядя в ее светлые глаза, ты понимаешь одно: Ты любишь ее от и до. От ее осветленных прядей волос, до россыпи веснушек по всей коже. От ее задорного смеха, до ее невыносимо упрямого характера. Любишь ее даже с этим ее «Нестеренко, отвали» и тычками под ребра. С ее странной связью с лисами (от чего ты в шутку зовешь ее «лисой», заставляя ее яростно краснеть) и любовью к ярким цветам. С ее нежеланием возвращаться к теме семьи и отсутствия друзей. Со всем этим не любить ее уже не получается.