О Гоше

Ты уверена, что рушишь его жизнь. Не хочется этого признавать, но это так. Может сейчас это выражается в малом и можно все списать на банальное: «Он просто заботится». Но потом это перерастет в опеку. И ты знаешь, что это разрушит вас обоих. «Нужно было уезжать», — отчетливо понимаешь ты. А потом видишь его кудряшки, его пару родинок над верхней губой, изогнутой в искренней улыбке, и понимаешь, что уже никуда не денешься от этого. Как бы слащаво не звучало, но ты не променяешь это ни на что. Он спрашивает о чем ты думаешь, очевидно заметив твое сложное выражение лица. Но ты качаешь головой и даришь ему улыбку. Ты протягиваешь свои босые ступни к нему на колени, пока вы сидите на кухне и пьете чай. Он обхватывает твои лодыжки и ведет дальше, доходя до тех мест, где на коже отчетливее виднеются росчерки веснушек. Ты смотришь на его руки, что соединяют рыжеватые пятна в какой-то одному парню известный причудливый рисунок, и не можешь сдержать дрожи. Ты помнишь, как он оставлял россыпь поцелуев на этих же местах. И это заставляет тебя порывисто отвернуться к окну, слепо уставившись в фасад противоположного дома. Ты изображаешь недотрогу до той самой секунды, пока не почувствуешь, как он щипает тебя за ногу. Дергаешься и цокаешь языком, резко разворачиваясь. Он смотрит на тебя с хитрым прищуром, и ты отвечаешь на его взгляд, умудряясь даже не краснеть. Тебя не так просто смутить. А вот он краснеет по щелчку. Стоит тебе потянуться следом, забраться к нему на колени, как знакомый румянец проступает на его коже. Он отводит взгляд и коротко хмыкает, стараясь спрятать неловкость. Он прячется за шутками — за смешливым тоном прячутся килотонны боли и обид. То что его забыли собственные родители. То что по нему катком проехалась та девчонка, от которой он этого меньше всего ждал. То что ты скоро ослепнешь. Последнее особенно болезненно воспринимается вами обоими. Вы во многом похожи. Только ты не прячешься за смехом. Ты прячешься за колючками. И иногда эти самые колючки ранят даже тех, кого ты меньше всего хочешь задеть. Например, его. Например, когда вы ругаетесь по пустякам, а он хлопает дверьми, пока ты думаешь не пустить ли в него чем-нибудь тяжелым. Впрочем остываете вы так же быстро, как и заводитесь. И вот вы уже вместе смотрите какую-то чушь на экране ноутбука, выудив из шкафа последнюю пачку кукурузных чипсов, что он так любит. Ты любишь те вечера, когда он включает очередную старую запись, хранящуюся в закромах ютуба, никому ненужного стендапа. Ну как никому. Все-таки кому-то она нужна. Ты видишь это по счетчику просмотров и слышишь по гнусавому переводу. А еще по тому как загорается его взгляд. И если он в настроении, то обязательно начнет рассказывать тебе про Ленни Брюса или Джорджа Карлина. А ты будешь кивать и старательно пытаться не запутаться во всех этих именах. В целом тебе все равно про кого зайдет речь, он так увлекательно рассказывает, что ты готова слушать про любого комика. Особенно, когда он обнимает тебя, так, что ты можешь спокойно прижаться щекой к его груди и тихо хихикать над понравившимися шутками. До тех пор пока это не перерастет в полноценный смех, а вы оба не начнете тереть болящие от улыбки покрасневшие щеки. Это хорошие вечера. Такие же как в стендап клубе. Он обожает этот самый стендап клуб. Ты тоже его любишь, но в основном за то, как он расцветает внутри этих кирпичных стен. А кто бы не расцветал в месте, где можно вылить все наболевшее на ни в чем неповинных зрителей и при этом остаться абсолютно безнаказанным? Ты уверена, что он и про тебя шутит. Просто не рассказывает. У него никогда не было тормозов. И когда ты превратилась в наибанальнейший центр его притяжения, шутки о твоей скорой слепоте стали лишь вопросом времени. Ты в любом случае не обидишься. Ну или по крайней мере убеждаешь себя, что не обидишься. А если и обидишься, то потушишь обиду в бокале с мохито — бармен все еще странно на тебя смотрит, когда ты заказываешь алкоголь. Как будто тебе все еще пятнадцать. Вообще вы не часто пьете. По правде сказать, алкоголь будит в вас обоих не самые лучшие воспоминания. Он опять вспоминает ночь в «Лофте» и красную подсветку. Ты вспоминаешь вечер в арендованной посуточно квартире и алые простыни. От такого начинает тошнить. При чем вас обоих. Но сегодня ты сидишь у бара, потому что чувствуешь себя особенно тоскливо. И он такой же — шутки не идут, темы рассыпаются и скачут одна от другой, зал совсем уж неловко хихикает. Ты смотришь на него всего мгновение и оборачиваешься к бармену, прося о паре шотов текилы и торопливо прикладывая карту к терминалу. И тут же протягиваешь одну из рюмок подошедшему парню, безмолвно говоря: «Пей». Дерьмовые дни тоже случаются. И вечера. И ночи. И чтобы этот дерьмовый вечер не перетек в не менее дерьмовую ночь, ты тянешь его на улицу. Вечерняя прохлада сбивает с вас липкие ощущения неудач. Вы снова чувствуете себя подростками: набиваете карманы в ближайшей пятерочке сладостями, делите одну пару наушников на двоих и бегаете под дождем, мокрые до нитки. Ты не думаешь ни о кариесе, ни о воспалении легких. Ты хватаешь его руку и тащишь танцевать в центр музыкальных фонтанов, заставляя его неловко кружиться с тобой. Он откровенно тупит и тормозит, пока ты наконец не помогаешь ему уложить ладони на собственную талию и не заглядываешь в глаза с коротким: «Расслабься». Он слушает тебя. И все становится таким простым и легким, каким не было в ваши пятнадцать лет. Ох, в ваши пятнадцать лет вам абсолютно точно было не просто и уж точно не сладко. Тогда единственное спасение от тягот жизни было в банальном — в друг друге. Вы не сразу это поняли. Особенно ты — ты слишком упрямая и свободолюбивая, по крайней мере как тебе казалось в том максималистском возрасте. Но когда вы в очередной раз сбежали в парк аттракционов, улизнув от тупых одноклассников, давящей хватки школы и уныния стен родительских квартир, тебя наконец-то осенило, что роднее человека у тебя нет. Стало ясно, что никого лучше ты не найдешь, когда ты начала смеяться даже над самыми его тупыми шутками. А шутки у него действительно временами были отвратительно глупые. Схваченная потоком воспоминаний, ты останавливаешь его, в голову тебе бьет алкоголь и сладкое, поэтому ты просишь тихим-тихим голосом: «Давай забудем. Давай притворимся». Можно и не добавлять больше ничего. Он и так поймет что ты хочешь сказать: «Давай притворимся, что наши жизни не летят ко всем чертям. Притворимся, что я не теряю зрение. Притворимся, что мы самая обычная парочка». Он смотрит в твои глаза, растерянно моргая, на ресницах у него крупные капли воды, переливающиеся в свете уличных фонарей. И тебе так хочется его поцеловать. Ты вот-вот готова потянуться к нему, но ты все еще ждешь его ответа. А он молчит. Поэтому ты ждешь до тех самых пор, пока в его глазах не отразится понимание. И он не кивнет тебе со всей уверенностью. «Да, давай». И вот теперь ты целуешь его, схватив за ткань мокрого худи, и ловишь своими губами его удивленный вздох. Он каждый раз удивляется как в первый. Честно говоря, это заставляет тебя чувствовать себя так, словно ты вытянула выигрышный лотерейный билет. И, кажется, ты не одна так себя чувствуешь. Он притягивает тебя к себе, и тебе приходится приподняться на носочки — ваша разница в росте должна бы тебя раздражать, но к твоему собственному удивлению этого не происходит. О ней ты и вовсе забываешь, когда его хватка на твоей талии усиливается, а пальцы ныряют под плащ. Все разрушается с плеском воды и вашим общим вскриком, когда фонтан снова включается. Остается только глупо смеяться. А еще схватить друг друга и рвануть в сторону дома. Ты позволяешь ему быть главным героем в твоей жизни — даришь столько внимания, сколько можешь, чтобы он не чувствовал себя в вашей маленькой съемной квартирке так же, как и в родительском доме. Доме, где для него не осталось места. Да там впрочем ни для кого места не осталось. Каждый раз ты ловишь себя на странном чувстве, когда оказываешься в гостях. Ты видишь, как его не замечают. Ты видишь, как ему все еще больно от этого. Больно и обидно. Едва ли ты можешь заменить ему родительские заботу и внимание, но делаешь, что можешь. Ты всегда тянешь свою руку к нему, всегда готова подставить плечо, всегда распахиваешь объятья для него. Потому что, несмотря на то, что он старается быть твоей опорой, он все еще более хрупкий, чем ты. Возможно, вы должны были бы стать великой трагедией. Может вас вообще не должна была сводить жизнь. Но все случилось так, как случилось. И после всего пережитого вы связались так крепко, что это можно было бы назвать никак иначе, как «намертво». И отвязываться ты точно не собираешься. Даже, когда он ведет себя как придурок. Ты ведь все равно его любишь. За его тупые шутки, за его невыносимые язвительные фразочки, за его очаровательную заботу, за его поразительно чуткие руки и бережные прикосновения. За то, что он не отступает и идет с тобой до конца. И старательно делает вид, что ему не страшно. Хотя даже тебе страшно. Но об этом ты стараешься не думать, иначе вы точно начнете ругаться. Поэтому ты отвлекаешь себя тем, чтобы как можно внимательно рассмотреть его. Запомнить. От маленькой родинки на шее до формы пальцев на ногах. Ты запоминаешь каждую его деталь. Пока еще можешь. У него так много родинок. И, если честно, это сводит тебя немного с ума. Самую малость. Так что ты с легкостью принимаешься оставлять щекотливые поцелуи, как только он выходит из душа в попытке привести себя в порядок после вашей спонтанной прогулки под дождем. Ты знаешь этот путь идеально — от двух точек над губами, дальше по щеке к шее, на широком плече и ниже к спине. Он вздрагивает, стоит тебе схватить его за руку. А следом толкнуть его на кровать и усесться к нему на бедра, начав соединять эти точки в созвездия. Он боится щекотки, но терпит. И ты стараешься быть максимально бережной. Как минимум потому что не хочешь, чтобы тебе случайно зарядили пяткой по боку. Под лаской он совсем размягчается, переставая быть привычно-угловатым, резким и шутливым. Ты смеешься над ним, говоря, что он выглядит, как та самая шоколадка из песни. А он неизменно смущается и пытается ответить тебе чем-то колким, обязательно обращаясь к тебе не иначе как «Лапина». Хотя сам продолжает яростно краснеть и зарываться лицом в одеяло. И тут невозможно не схватиться за его кудри. Как и не возможно не зарыться в них носом. Они влажные и пахнут тем самым дешевым ультра-мужским шампунем. Что-то с углем, мятой и чем там должен пахнуть настоящий мужик. Ты понятия не имеешь — для тебя он все равно пахнет… им. Родным, приятным, домашним. Тем местом, куда ты всегда готова вернуться. Это так слащаво, что тебе хочется ущипнуть себя. Но ты щипаешь его и громко гаденько хохочешь, слыша его возмущения. А потом возмущения смешиваются с твоими веселыми визгами. Ты и вовсе забываешь о соседях, о том, что наверное вы не лучшие люди, раз так шумите поздно вечером. Но в попытке выхватить победу в этой шуточной борьбе ты едва ли думаешь о тучной тетке сбоку или двух студентках снизу. Ты вообще ни о чем не думаешь. Особенно, когда он подминает тебя под себя и оставляет быстрый уже не такой шутливый поцелуй на твоих губах. Вся игривость испаряется. Твои пальцы все так же в его волосах, но теперь они перебирают спутанные кудри гораздо аккуратнее. Ты смотришь в его глаза и не можешь наглядеться. Не только потому, что пытаешься их в очередной раз запомнить. Нет. Вернее не только поэтому. Тебе нравится как он отвечает тебе. Как следит за тобой и смотрит так, словно и сам пытается запомнить этот момент. Может он и правда запоминает. Ты не спрашиваешь. Момент слишком хрупкий и поразительно тихий на фоне предыдущей возни. А твой голос слишком громкий и яростный. Ты знаешь, что любые слова все испортят. Поэтому молчишь. И думаешь о том, как же так получилось. В какой момент ты подумала о нем не как о «стремном однокласснике», а как о «единственном друге и близком человеке»? Наверное, когда он единственный не задавал тупых вопросов и просто был рядом. Сложно уловить конкретный момент. Ты увязала в этом постепенно и не заметила, как перестала воспринимать свои будни без сообщений от него и без встреч с ним. Ты убеждена, что то, что ты оказалась с ним в одной квартире, на одной кровати, в одной, блин, жизни, настоящее чудо. Это шанс один на миллион. И ты благодарна за этот шанс.