Часть 1

- Я, конечно, без проблем назначу тебя. Но ты уверена, что тебе это надо? Глубокий голос Кингсли Бруствера, казалось, проникал в самые отдалённые уголки сознания. Его внимательные тёмные глаза смотрели на молодую девушку перед ним, изучая её. Каштановые волосы, когда-то очень кудрявые и непослушные, ныне лежали ровными волнами, обрамляя миловидное лицо, искажённое гримасой задумчивости. Гермиона, а это, конечно, была она, хмурилась. Визит министра в их всеми забытую вотчину был неожиданным. А уж то, что он завёл разговор о последних сплетнях их отдела – и вовсе вызывало оторопь. Все знали, что осенью грядёт смена руководства. И все знали, кто заменит их главу на этом поприще. - Кингсли, - осторожно начала Гермиона, - если честно, я не до конца понимаю ваш посыл. Мужчина усмехнулся. - И как же ты, девочка моя, с такой недогадливостью собралась идти в министры магии? Гермиона замерла. Её достаточно давняя честолюбивая мечта не была тайной для друзей. Но то, что об этом знает Кингсли… - Понятней не стало, - стараясь держать голос ровно, ответила Гермиона. - Гермиона, ты весьма и весьма амбициозна, это далеко не секрет. Каждый, кому посчастливилось… или, скорее, не повезло с тобой работать, так или иначе упоминал о том, что то, с каким… энтузиазмом ты берёшься за то или иное дело пугает людей, - Кингсли говорил неспешно, словно взвешивая каждое слово. – Ты быстро достигла должности заместителя Отдела регулирования магических популяций, всего за два года. Но ты думала, что ты будешь делать дальше? Глаза Кингсли остановились на окне, за которым порхали записки. Девушка проследила за его взглядом, надеясь, что это поможет ей найти ответ на вопрос, что здесь забыл министр. Однако его так и не нашлось. - Кингсли… - Из этого отдела только один путь – на пенсию, - Бруствер, наконец, снова перевёл взгляд на Гермиону. – И только туда. Гермиона вопросительно приподняла бровь. - Правильно ли я поняла вас, - медленно проговорила девушка, - вы сейчас говорите о том, что людей из нашего отдела никогда не повышают? - Именно это я тебе и говорю, - кивнул министр. – И говорил об этом в тот день, когда ты принесла заявление о приёме на работу. Как и в тот раз, ты не очень охотно слушаешь. - Но, Кингсли, - вздохнула Гермиона, - это же… - Знаю, что ты хочешь сказать. Что это несправедливо, недостойно и всё прочее, - мужчина слегка взмахнул рукой. – Но таковы реалии. Никто и никогда не поднимался из этого отдела. Как и из отдела по работе с маглами. Даже если кандидаты их и появлялись среди предполагаемых министров, за них никто не голосовал. Если ты действительно хочешь удовлетворить свои амбиции, ты должна уйти либо в мракоборческий отдел, либо в международное сотрудничество. - Стёрлинг меня терпеть не может, - на автомате ответила волшебница. – Каждый раз, когда увидит, кривит такое лицо, словно… - Тебя мало, кто любит, - совершенно недипломатично прервал её Кингсли. – Ты умудрилась испортить отношения со всеми отделами Министерства. Кроме мракоборцев, но это заслуга Гарри. - Министр, - Гермиона вперила взгляд в мужчину напротив. – Почему вы сидите здесь и говорите мне, что я должна делать? Какое вам дело до меня и моих амбиций? - Я хочу, чтобы ты стала моим заместителем. Когда наберёшься опыта, конечно. А в будущем, возможно, моей преемницей. Если ты сама этого захочешь. Гермиона замерла, не мигая глядя перед собой. - Я не могу предложить тебе перейти ко мне прямо сейчас – у тебя нет опыта, и ты всё ещё слишком идеалистка. Но ты талантлива, упряма и принципиальна. Тебе надо научиться гибкости и политическим приёмам. Кроме того, ты ещё слишком молода, Гермиона. Если ты с такими вводными окажешься в моём аппарате – тебя проглотят. - Но почему я? – вырвалось у Гермионы. – Есть же множество других кандидатов… Гарри! Он же… - Гарри никогда не будет политиком. Он, конечно, делает успехи, но он недостаточно гибок в некоторых вопросах, - Бруствер усмехнулся. – К тому же, у него точно нет желания становиться министром магии. - У меня голова кругом, - призналась девушка, закрывая лицо руками. – Вы застали меня врасплох своим визитом. - Серьёзно подумай над тем, что я тебе сказал. Вероятно, больше подобных предложений тебе не поступит. Никогда. Министр тяжело поднялся из кресла и одним движением руки развеял его, превратив в изначальный неудобный стул, на котором пытались усидеть посетители Гермионы. Кивнув на прощание, мужчина вышел из небольшого кабинета, который она делила со своей начальницей. Едва за Кингсли закрылась дверь, девушка вскочила со своего места и резким взмахом волшебной палочки заперла дверь. Ей надо было подумать, а внезапные визитёры могли помешать. Сказанное Бруствером заставило шестерёнки в голове крутиться с бешеной скоростью. Гермионе в этом году двадцать семь. И в сентябре её ждала должность главы отдела. До недавнего времени она думала, что это будет настоящим трамплином для её карьеры, но жёсткие слова Кингсли притушили её надежды. Перейти в мракоборцы? Или в международное сотрудничество? Это слишком радикальный шаг. Вообще, жизнь Гермионы уже давно текла весьма размеренно. После битвы за Хогвартс она одна из немногих вернулась в Хогвартс, чтобы закончить образование. Гарри и Рон подались в мракоборцы, куда их с удовольствием взяли. Рон, правда, продержался недолго, всего два года, и ушёл помогать Джорджу с магазином. Сама же Грейнджер после получения «отлично» по всем Ж.А.Б.А., отправилась в Отдел по регулированию магических популяций и контроля над ними. Бюро по распределению домашних эльфов стало её первым местом работы. Впрочем, всего через месяц Фелисити Шо, глава отдела, забрала её оттуда, сделав своим младшим ассистентом. И спустя два года Гермиона уже стала её заместителем. Большинству весьма не нравился столь стремительный взлёт вчерашней школьницы. И даже статус народной героини не спасал от шепотков за спиной: многие считали, что она занимает своё место незаслуженно. Потому что, она выскочка и потому что, она грязнокровка. Это открытие стало для Гермионы особенно болезненным. Как оказалось, для немалого числа волшебников статус крови был важен даже после падения Волдеморта и его идеологии, хотя Визенгамот на законодательном уровне запретил дискриминацию по крови. Но когда это останавливало людей? В открытую, вслух никто не смел сказать что-то оскорбительное, но нотки презрения проскальзывали. Девушка была вынуждена признать, что те, кто работал в Министерстве при Волдеморте могли делать это вполне добровольно. В одночасье избавить всех от предрассудков и прошлой веры не представлялось возможным, Гермиона это понимала. Но где-то в глубине души она знала, что разделение на чистокровных и нечистокровных будет всегда. За дверью послышался шум и громкий возглас. Спустя мгновение она распахнулась, впуская женщину весьма внушительных размеров. - Гермиона, какого дьявола ты закрылась? – возмущённо воскликнула Фелисити, отмахиваясь от кого-то за спиной. – Исчезни, Рэйчел. Не до тебя. Дверь снова закрылась. - Что у нас забыл Министр? – деловито спросила начальница, бросая на стол палочку и садясь в кресло. – В последний раз хоть кто-то из Министров был у нас… мне кажется ещё в семьдесят пятом, да, точно, в семьдесят пятом. И то, потому что гоблины устроили заварушку в центре Лондона. Гермиона смотрела на мисс Шо во все глаза, не зная, как ей сказать о том, что ей предложили сменить отдел. Для того, чтобы вырасти по карьерной лестнице. И стать Министром Магии в какой-то момент. - Кингсли… Министр предложил мне… перейти в другой отдел, - запинаясь, сказала Гермиона. Ей казалось, что на неё сейчас обрушатся гром и молния возмущения от старой волшебницы. - Надеюсь, ты согласилась? - Что? Девушка часто заморгала. Фелисити вперила в Гермиону строгий взгляд, одновременно перебирая бумаги на столе. - Я не… - Ты не согласилась?! – возмущённо воскликнула волшебница. – Какого чёрта? Гермиона, неожидавшая такой реакции, слегка попятилась. - Я ещё не дала ответа, - оправдываясь, сказала она. - Соглашайся, - твёрдо сказала начальница. – Соглашайся и уноси манатки из нашего болота. Мерлина ради, Гермиона, тебе здесь не место! Я тебе говорила это неоднократно! Это было правдой. Фелисити едва ли не каждую неделю говорила о том, что таланты Гермионы стоит применять в других местах, но не в отделе, где самым интересным событием за год мог стать перебравший эля оборотень или кентавры, которые решили попугать маглов. - Мисс Шо, я… я не знаю, стоит ли мне сейчас что-то менять, - пробормотала Гермиона, садясь на своё место. - Если не сейчас, то когда? – резонно спросила женщина. – Через десять лет? Тогда тебе будет ещё страшнее. Куда он предложил тебе перейти? - Мракоборцы или международка, - вздохнула Гермиона. - Хм, - задумчиво протянула собеседница. – Интересно, интересно. Её взгляд пробежался по Гермионе. - Весьма недурный выбор у министра, весьма, - кивнула Фелисити. – Ты действительно имеешь все шансы. - Все шансы на что? - На должность министра. Или как минимум на место в Визенгамоте. Видя явное недоумение и удивление на лице девушки, волшебница рассмеялась. - Доживёшь до моих лет ещё и не такое понимать будешь. И, внезапно, совершенно серьёзно продолжила: - Не сомневайся, Гермиона, это действительно хороший путь для тебя. Здесь ты никогда не достигнешь того, чего достойна. Сейчас тебе кажется, что ты можешь добиться изменений в законах, просто предлагая обоснованные законопроекты. Но это не так, - её взгляд пробежался по книжным полкам за спиной Гермионы. – Сколько поправок, которые ты предлагала за эти годы, было принято? - Десять, - тихо проговорила девушка. - А сколько ты предложила? - Триста девяносто четыре. Шо цокнула. - Вот то-то и оно. Всего десять за без малого шесть лет. Не зарывай свои способности и амбиции. А они у тебя, я уверена, есть. - Но как же вы… - Я переживу, поверь мне, - усмехнулась женщина. – А если ты волнуешься, что некому занять моё место, когда я уйду на пенсию, то тут вообще не стоит волноваться. Рэйчел из штанов выпрыгнет от радости, когда узнает. Рональд, я думаю, обрадуется твоему переходу, он же сам был мракоборцем. Рон. Гермиона невольно поморщилась. Разговор с ним предстоит не из лёгких. Он и так недоволен тем, что Гермиона так много времени уделяет работе. А если она будет вынуждена сменить отдел и начинать карьерный путь с нуля… Это точно не добавит спокойствия их отношениям. С каждым годом он всё настойчивее говорит о семье, детях. Гермиона же каждый раз вынуждена придумывать всё новые и новые отговорки, чтобы не назначать дату свадьбы. Рон совершенно точно не обрадуется тому, что она сменит вектор карьеры. - Да, я уверена, - слабо улыбнулась девушка. Фелисити лишь фыркнула в ответ. Гермиона не могла понять почему, но этой старой перечнице Рон не нравится совершенно. С самой первой их встречи она так и норовила проехаться по нему с вроде невинными, но весьма обидными замечаниями и комментариями. Она вообще была мастером отвешивать такие комплименты, что собеседник не сразу мог понять: его столь элегантно похвалили или столь виртуозно макнули лицом в нечистоты? Чаще всего, конечно, оказывалось второе. - И куда же ты думаешь податься? – продолжила допрос старая волшебница. - Наверное, к мракоборцам, - уже более уверенно ответила Гермиона. Одобрение от Фелисити словно придало ей сил. - Правильно. У Стёрлинга место уже занято молодым Забини. А он хорош на своём месте. Вы с ним будете лишь сталкиваться лбами, а тебе это не нужно, - кивнула Шо. - Блейз Забини работает в Министерстве? Да ещё в отделе Международного магического сотрудничества? – вскинула взгляд на начальницу Гермиона. Она не следила за жизнью своих однокашников. Блейз был одним из трёх слизеринцев, которые вернулись в Хогвартс, чтобы закончить обучение. Хоть Забини и провёл весь седьмой курс в школе, он решил перепройти обучение по новой программе. - Вы знакомы? – приподняла бровь Шо. - Нет, но учились на одном курсе, - отозвалась девушка. - Типичный чистокровный сноб, - фыркнула женщина. – Впрочем, в этот отдел чаще всего берут только чистокровных. Гермиона тяжело вздохнула. Подковёрные игры министерства были ей непонятны. - Значит, вы не будете против, если я смогу пройти отбор? – ещё раз решила уточнить Гермиона. - Девочка моя, - всплеснула руками Фелисити. – Да я буду счастлива, если ты не только сможешь вырасти из детских штанишек нашего отдела, но и полетишь как можно выше! Такие таланты, как ты, просто преступление зарывать в отделе, вроде нашего. Они ещё немного пообсуждали возможности, которые откроются перед Гермионой и распрощались: Грейнджер направилась к каминам в Атриуме. Ей ещё предстоял непростой разговор с Роном. И было бы неплохо, если бы он сегодня был в хорошем настроении. Отношения у них, надо сказать, уже давно были весьма шаткими. В первые несколько лет всё казалось прекрасным и лёгким. Они почти не ссорились, отлично проводили время вдвоём и, как думала Гермиона, строили одинаковые планы на жизнь. Не всё в характере Рона ей нравилось, но она смирялась, зная, что сама не подарок. Всё изменилось, когда Рон перешёл работать к Джорджу. Доход Уизли вырос многократно и это будто стало спусковым крючком: в их доме начали появляться дорогие вещи, не только из магического мира, но из магловского. Люксовые одежда и обувь, аксессуары. И всё бы ничего, но Рон как будто задался целью перекроить Гермиону под только ему ведомый формат. Он покупал вещи, которые ей не нравились, но ей приходилось их носить, чтобы не обидеть его; водил её в места, которые нравились ему, но у Гермионы вызывали недоумение, а иногда и отторжение. Всё это, плюс неумение Рона проводить время в компании самого себя, в конечном итоге заставляло Гермиону всё чаще задерживаться на работе. А уж когда он заводил разговоры о свадьбе и детях, девушка вовсе едва держала себя в руках. От атриума Министерства до Мэйфера можно было добраться и камином, и аппарацией, но Гермиона предпочла ноги. Узкий переулок, куда не заглядывали маглы, выпустил её в шумный мир, и девушка с наслаждением вдохнула полной грудью. Она могла бы настроить прямой доступ в дом, но она решила, что её жилище будет максимально не магическим. Это привело к одному их первых крупных скандалов с Роном, который хотел купить жилище недалеко от родителей, но она настояла на своём – она хочет жить в магловских условиях, не прятаться, как все волшебники, хочет здороваться с соседями, смотреть в окно и видеть жизнь города. Единственная уступка, на которую она пошла, позволила Рону выбрать район Лондона. И, надо сказать, Уизли не подвёл. Мэйфейр как нельзя лучше вписывался в его новую личность, склонную к роскоши. Майский Лондон цвёл и гремел. Гермиона любила этот месяц за его щедрость: город, наконец, сбрасывал серое одеяло зимней хандры и начинал жить, выплескиваясь на улицы толпами, запахами, музыкой из открытых окон машин. Каждый шаг по тротуару казался маленьким бунтом против мира, где привыкли прятаться, отгораживаться от жизни тысячей защитных чар. С детства Гермиону тяготила эта закрытость волшебников. Казалось, за столетия изоляции они разучились чувствовать вкус настоящего, живого города. Их мир был удобен, стерилен и тесен, как нора. От этой мысли в голову невольно пришла Молли Уизли — добрая, хлопотливая, навсегда запертая в стенах коттеджа. Гермиона не раз ловила себя на мысли, что не смогла бы так. Не смогла бы дни напролет смотреть на одно и то же небо, варить супы для сыновей и чувствовать себя счастливой. Эта мысль всегда вызывала глухую тревогу, которую девушка предпочитала не разбирать на части. Сейчас, идя по широкой улице, Грейнджер с удовольствием позволила себе просто быть. Мимо проносились красные даблдекеры, оставляя за собой шлейф выхлопных газов, смешанный с ароматом свежей выпечки из маленькой пекарни на углу. Кто-то нёс из супермаркета пакеты с фруктами, и в воздухе повисла сладкая нота клубники. В этой мешанине запахов — бензина, жареного лука, влажного асфальта и духов прохожих — было что-то первозданное. То, чему волшебники не дали названия. То, что Гермиона про себя называла просто «вкусом жизни». Рон этого не понимал. Рон считал её странности — желание ходить пешком, здороваться с соседями-маглами, вникать в их быт — милыми причудами, которые со временем пройдут. Как детская сыпь. Он смотрел на магловский мир с высокомерием чистокровного, который научился им пользоваться, но так и не научился его уважать. Гермиона остановилась у витрины книжного магазина, разглядывая разворот с новым романом, но мысли были далеко. Взгляд скользнул по отражению в стекле: строгий тёмно-синий жакет, который купила сама, и мягкий шарф, подаренный Роном к прошлому Рождеству. Дорогой, но совершенно чужой. Как многое в последнее время. Предложение Кингсли всё ещё гудело в голове, не давая покоя. Мракоборцы. Новая должность, новые люди, новые интриги. И неминуемый разговор с Роном, которого эта новость не обрадует. Впрочем, сейчас, глядя на оживлённую улицу, чувствуя, как майский ветер треплет волосы, Гермиона вдруг поймала себя на мысли, что меньше всего на свете боится именно его недовольства. Страшнее было другое: осознание, что за шесть лет совместной жизни она так и не научилась быть собой рядом с человеком, который должен был стать мужем. Что её настоящая жизнь — вот эта, на улицах Лондона, среди запахов и звуков, и та, в кабинете, заваленном непрочитанными законопроектами, — существовала отдельно от их дома в Мэйфере. Гермиона оторвалась от витрины и пошла дальше, замедляя шаг. Время ещё было. Рон ждал её к ужину, и опаздывать не хотелось, но и спешить не было сил. Каждая минута этой прогулки, каждый вдох казались украденными у себя же — той Гермионы, которая должна была сидеть сейчас в гостиной и слушать рассказы о новой линейке продуктов-приколов или очередном квиддичном матче. Она знала, что вечером придётся говорить. О предложении Кингсли. О возможном переходе. О будущем. И, возможно, о том, о чем молчала слишком долго. Но сейчас, пока солнце золотило фасады старых домов, а жизнь вокруг кипела, не зная ни о Министерстве магии, ни о тёмных лордах, ни о чистоте крови, Гермиона позволила себе просто дышать. И верить, что выбор, который предстояло сделать, станет не концом чего-то привычного, а началом — наконец-то настоящим. Угол Саут-Одли-стрит и Гросвенор-сквер Гермиона узнала ещё издали. Закатное солнце ласкало рыжие кирпичи дома, делая фасад почти праздничным. Девушка замедлила шаг, разглядывая знакомые очертания — здесь она сворачивала каждый день, но сегодня всё выглядело иначе. Может быть, потому, что разговор с Кингсли всё ещё не отпускал, а может, потому, что завтрашний день больше не казался предопределённым. Гермиона подняла голову. В окнах их квартиры горел свет. Ранний час не имел для Рона значения: он либо забывал выключить лампы, уходя из комнаты, либо просто считал, что их недостаточно. Это неизменно удивляло Гермиону. Человек, проживший детство и юность при свете свечей и магических огоньков, теперь требовал от магловского электричества больше, чем то могло дать. Рон включал все торшеры, бра и люстры разом, словно пытался осветить не комнату, а само пространство вокруг, сделать его плотнее, весомее. Гермиона едва слышно вздохнула. Маленькая причуда, в которой она давно перестала искать скрытый смысл. Взгляд скользнул ниже, на витрину зоомагазина. Небольшое заведение на первом этаже принадлежало Милдред — женщине с удивительной памятью на лица и хвосты. Гермиона перебежала дорогу, прежде чем успела обдумать это решение. Зайти к Милдред значило отсрочить возвращение ещё на несколько минут. Или на десять. Рон не будет сердиться, если она принесёт корм для Живоглота — это всегда была уважительная причина. Дверь звякнула колокольчиком, и из-за прилавка тут же показалась растрёпанная седая голова. — Мисс Грейнджер! — Милдред расплылась в улыбке, откладывая в сторону журнал с кроссвордом. — А я вас ждала. Думаю, ну, где же наша соседка? Уж не случилось ли чего? — Добрый вечер, Милдред, — улыбнулась в ответ Гермиона, чувствуя, как напряжение отпускает плечи. — Всё в порядке, просто день выдался долгий. — Долгий день — это хорошо, — рассудительно кивнула продавщица. — Значит, есть чем гордиться. А как наш красавец поживает? — Лучше всех, как всегда, — в который раз ответила Гермиона. — Спит на моём свитере и делает вид, что это его дом, а не наоборот. Милдред рассмеялась, и смех этот был тёплым, совсем не похожим на чопорное хихиканье коллег-волшебниц. Гермиона любила этот магазин именно за простоту. Здесь не было магии, не было необходимости следить за словами и жестами. Только полки с кормами, клетки с редкими хомячками и запах сена, перебивающий любую городскую вонь. Владелица зоомагазина, невысокая круглая женщина с вечно растрепанными седыми кудрями, уже складывала баночки в плотный бумажный пакет. Её пальцы, унизанные дешевыми колечками, ловко перебирали жестяные крышки, а губы беззвучно шевелились, словно Милдред пересчитывала про себя каждую баночку. Она не уточняла вкусы, не переспрашивала — за четыре года, что Гермиона ходила сюда, продавщица запомнила всё до мелочей. Кот девушки любил лосось, уважал курицу с печенью и благосклонно относился к утке. Никаких тебе «Стейк в соусе» или «Кролик в желе» — Милдред всегда брала то, что нужно. — Кис-кис, значит, в ударе, — приговаривала продавщица, водружая пакет на стойку. — А мой-то, Тоби, во вторник опять ловил мышь. Представляете? В его-то возрасте! Я ему говорю: ты же ветеран, тебе положено на диване лежать, а он... Гермиона слушала привычную болтовню и улыбалась. Эти разговоры ни о чем, эти сплетни о кошачьих повадках, жалобы на сквозняки в магазине и хвастовство новой партией игрушек из натуральных перьев были лучшей частью возвращения домой. Милдред знать не знала ни о каком Министерстве магии. Для неё Гермиона была просто девушкой с красивым рыжим котом, которая работает в правительстве («в Лондоне, поди, небось, в самом сердце, важная такая, да?») и живет на Гросвенор-сквер с молодым человеком. — Десять, как всегда, — Милдред наконец оторвала взгляд от баночек и хитро прищурилась. — Или опять прихватите того, которого он любит, с креветкой? — С креветкой, — кивнула Гермиона, доставая из кармана жакета бумажник. Купюры шуршали, пахли типографской краской и городом. Гермиона любила этот звук, любила видеть, как Милдред прячет деньги в старую металлическую коробку из-под печенья, любила сдачу — медяки, которые грели ладонь. В магическом мире всё происходило иначе: огромные монеты в кошельках, совы с мешочками на шеях, гоблины. Но здесь, в маленьком магазинчике на углу, было что-то настоящее. — Вы сегодня задумчивая, — заметила женщина, складывая банки во второй бумажный пакет. — Что-то случилось? Гермиона замерла. — Пока не знаю, — честно ответила девушка. — Возможно, будут перемены. Милдред подняла глаза. В них читалось то спокойное любопытство, которое позволяло говорить, не боясь быть осуждённой. — Перемены — это хорошо, — сказала она, протягивая пакет. — Молодость дана, чтобы их не бояться. А вот потом начинаешь цепляться за привычное, и всё — считай, жизнь прошла мимо. Гермиона протянула купюры, чувствуя, как внутри что-то ёкает от простоты этих слов. Милдред не знала, что она волшебница. Не знала о Министерстве, о Кингсли, о Роне и его разговорах о детях. Она просто видела перед собой молодую женщину, которая приходит за кормом для кота и иногда задерживается у витрины дольше, чем нужно. — Спасибо, Милдред, — сказала Гермиона, принимая пакет. — Передавайте Живоглоту привет, — Милдред уже смотрела на часы над дверью. — Ой, а я же закрываюсь через пять минут. Хорошо, что вы зашли. Дверь снова звякнула, выпуская Гермиону на улицу. Солнце почти село, оставив на небе полосу оранжевого света, похожую на расплавленный металл. В окнах их квартиры свет горел всё так же ярко. Слишком ярко. Гермиона поморщилась, представив, как сейчас войдёт в гостиную и увидит все три люстры включенными на полную мощность, а на кухне — ещё и подсветку. Рон искренне не понимал её раздражения. Для него электричество было диковинкой, которой хотелось пользоваться в полную силу, без оглядки на счета и какие-то там правила. Гермиона пыталась объяснять, что маглы не включают весь свет в доме в шесть вечера, потому что это дорого и бессмысленно. Рон кивал, соглашался, а на следующий день снова зажигал всё, что горело. Теперь, с пакетом в руках, откладывать возвращение было нечем. Девушка сделала глубокий вдох, чувствуя, как вечерний воздух смешивается с запахом бензина и бумаги. Перемены. Милдред права — молодость дана, чтобы их не бояться. Девушка пересекла улицу и остановилась у двери подъезда. Где-то наверху, за одним из этих светящихся окон, ждал Живоглот — единственное существо, которое, казалось, понимало её без лишних слов. Кот появлялся рядом ровно тогда, когда она чувствовала себя особенно одинокой, терся о ноги, ложился на грудь и мурлыкал так, что вибрация разгоняла тяжёлые мысли. Рон в такие минуты обычно молчал, не зная, что сказать, или начинал говорить не то. Чаще второе. Грейнджер мысленно перебирала слова, которые скажет Рону. О предложении Кингсли. О мракоборцах. О том, что она, кажется, согласна. Пакет с кормом приятно оттягивал руку — маленький якорь, за который можно держаться, когда всё остальное кажется зыбким. Гермиона вздохнула, толкнула тяжёлую дверь и вошла в подъезд. Впереди был лифт, который гудел как раненый зверь, три лестничных пролёта и разговор, который не хотелось вести. Но за спиной остался магазин Милдред, улица с её запахами и последние лучи майского солнца. Теперь начиналась другая жизнь. Та, где нужно было решать, что делать с предложением Кингсли, как объяснить Рону, почему она снова задерживается на работе, и стоит ли вообще что-то объяснять человеку, который видит в электрических лампочках не свет, а бесконечный ресурс, который можно тратить без счёта. Дверь в квартиру была не заперта. Рон снова забыл её закрыть. Гермиона, не заходя, услышала из гостиной звуки квиддичного матча — кто-то забил гол, и комментатор захлёбывался восторгом. Живоглот, учуяв знакомый запах, мяукнул из прихожей, требуя немедленной распаковки покупки. Гермиона закрыла за собой дверь, щёлкнув замком, и на мгновение замерла в полумраке коридора. За дверью осталась улица, залитая закатным золотом, впереди — светлая квартира, где её ждали. Или, может быть, совсем не ждали. Кот потёрся о ноги, вырывая из раздумий. Гермиона наклонилась, чтобы погладить пушистую голову, и поймала себя на мысли, что сейчас, в эту секунду, она точно знает, какое примет решение. Осталось только произнести это вслух. — Рон, я дома, — позвала Гермиона, переступая порог. В ответ из глубины квартиры донёсся невнятный возглас — что-то среднее между приветствием и мычанием. Девушка не стала дожидаться расшифровки. Скинув туфли у двери, она прошла в гостиную. Последние лучи закатного солнца красиво заливали комнату, превращая её в шкатулку из тёплого света и длинных теней. Гермиона невольно замерла на мгновение, любуясь. Эта квартира стоила дорого, фантастически дорого, но благодаря выплатам от Министерства после войны — тем самым, о которых многие предпочитали не вспоминать, словно золото галеонов могло заменить потерянные годы и лица — она смогла позволить себе эту недвижимость. Район Мэйфэр стал её маленькой победой над миром, где волшебники веками прятались от жизни. Соседи здоровались с ней в лифте, цветочница на углу узнавала в лицо, а по утрам дворник, мистер Харрис, желал хорошего дня. Этого не купить ни за какие галеоны. Иногда, в такие минуты, она чувствовала, что решение вложить деньги в Мэйфэр было правильным. Вопреки спорам. Вопреки мнению Рона, который тогда хотел дом в Оттери-Сент-Кэчпоул, рядом с Норой. Рон сидел на диване в просторной кухне-гостиной, откинувшись на спинку и прильнув к магическому радио. Оттуда, потрескивая помехами, лилась знакомая мелодия квиддичного матча — комментатор перечислял составы команд, и толпа на стадионе ревела в унисон. Гермиона положила на кухонный остров пакет с консервами и сумку с документами. Бумаги шелестнули, напоминая о себе — отчёты, законопроекты, предложения, ни одно из которых так и не приняли. Сделала глубокий вдох. В голове всё ещё звучали слова Кингсли и уверенный голос Фелисити, а перед глазами стоял образ Милдред с её простой мудростью. Девушка расправила плечи. — Рон, нам надо поговорить. Громко сказано, чётко. Но рыжеволосый мужчина на диване даже не шелохнулся. Всё внимание было поглощено трансляцией: комментатор только что объявил штрафной бросок, и напряжение в эфире достигло пика. Гермиона подошла ближе, обогнув журнальный столик с недопитым бокалом и раскрытым журналом о квиддиче. — Рон, — повторила девушка, уже стоя почти рядом. На этот раз он услышал. Или почувствовал её присутствие кожей. Голова повернулась, глаза — всё ещё полные отражённого азарта игры — поднялись на девушку. Рон выглядел расслабленным, довольным, совершенно не готовым к серьёзному разговору. — Может, это подождёт до конца матча? — спросил он, и в голосе скользнула нотка просьбы, почти детская. — Осталось всего ничего, «Гарпии» ведут. Гермиона слегка поджала губы. Бровь дёрнулась вверх сама собой, но девушка сдержалась. Сделала паузу, слыша, как внутри медленно разгорается привычное раздражение — то самое, которое последние годы становилось её постоянным спутником. — Да, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Это может подождать. Рон кивнул, удовлетворённый, и тут же вернулся к радио, словно разговора и не было. Гермиона развернулась и направилась обратно к острову. Руки сами принялись выкладывать консервы из пакета — аккуратно, баночка к баночке. Лосось, курица с печенью, утка, креветка. Милдред не ошиблась ни разу. Живоглот, почуяв добычу, бесшумно запрыгнул на столешницу и принялся изучать содержимое пакета, водя носом над каждой баночкой. Волшебница медленно выпрямилась, опираясь руками о столешницу. Спиной чувствовала присутствие Рона на диване — в десятке футов от неё, но в совершенно другом мире. Радио выплёскивало очередную порцию восторгов, и мужчина издал победный возглас, очевидно, его команда только что забила. Девушка смотрела на кота, но мысли были далеко. Она пыталась загасить раздражение, убеждая себя, что это нормально. Рон хочет дослушать матч — у него тоже есть право на отдых, на занятие, которое его увлекает. Она бы и сама не обрадовалась, если бы посреди работы в кабинет ворвались и стали требовать внимания по совершенно другому вопросу. Это справедливо. Это взрослое отношение друг к другу. Но внутри что-то неприятно ныло. Пальцы коснулись очередной баночки, и Гермиона вдруг поймала себя на мысли, что с той же настойчивостью она могла бы сейчас раскладывать поправки к законопроектам или сортировать письма от гоблинов. Та же механическая привычка, тот же способ занять руки, чтобы не думать. Живоглот ткнулся носом в ладонь, требуя внимания, и девушка рассеянно почесала его за ухом. Кот зажмурился от удовольствия, заурчал, и этот звук, низкий и спокойный, оказался сейчас едва ли не единственным, что не требовало от неё никаких решений. Из гостиной донёсся очередной взрыв аплодисментов — комментатор зашёлся в восторге, и Рон издал победный возглас. Гермиона не обернулась. Стояла у столешницы, глядя на консервные банки, и ждала. Ждала перерыва, который мог наступить через минуту, а мог — через полчаса. Ждала момента, когда сможет наконец произнести вслух то, что уже решила для себя где-то между закатным золотом на фасаде и колокольчиком зоомагазина. Она бросила взгляд на диван. Рон даже не обернулся. Сидел в той же позе, вытянув длинные ноги, и весь его вид говорил о том, что мир сейчас ограничен квоффлом, кольцами и комментаторским басом. Девушка поймала себя на мысли, что разглядывает его почти как чужого — знакомые черты, рыжие волосы, отросшие и требующие стрижки, руки, сжимающие воображаемую метлу в моменты опасности. Всё это когда-то казалось родным. Сейчас — просто привычным. Она отвернулась к окну. Солнце почти село, последние лучи уползали с паркета к стенам, и комната погружалась в мягкие сумерки. Свет ламп, которые Рон включил все сразу, теперь казался резким, неестественным. Гермиона вздохнула и принялась заваривать чай, чтобы занять руки. Движения вышли механическими: чайник, заварка, чашки — две, хотя пить совсем не хотелось. Пока вода закипала, девушка стояла у плиты, глядя, как пузырьки поднимаются со дна, и думала о том, что, если через несколько минут матч закончится? И тогда придётся говорить. Слова всё так же ждали внутри, но теперь к ним добавилось новое, незнакомое чувство. Не страх. Не гнев. Скорее, усталая решимость человека, который наконец понял, что откладывать больше нельзя. Живоглот спрыгнул со столешницы и потёрся о ноги, требуя обещанного ужина. Гермиона потянулась, чтобы открыть банку, и подумала, что завидует коту. Его жизнь была проста: еда, сон, солнечные пятна на полу. Никаких выборов, от которых зависит всё остальное. За спиной радио взорвалось финальным свистком. Гермиона не подала вида, что услышала. Пальцы аккуратно открывали банку с лососем, выкладывая содержимое в миску Живоглота, словно от этого простого действия зависело сейчас всё на свете. Кот нетерпеливо поводил хвостом, но девушка нарочно замедляла движения: выскребла содержимое в миску, размяла вилкой, добавила немного тёплой воды — он любил, когда еда была чуть влажной. Спина чувствовала, как Рон поднялся с дивана. Шаги по паркету — сначала мягкие, потом увереннее. Он приближался, и Гермиона вдруг поняла, что внутренне сжимается, готовясь к неизбежному. — Ты хотела поговорить, — голос прозвучал скорее утвердительно, чем вопросительно. Девушка выпрямилась, поставила банку на столешницу и только после этого повернулась. Слегка откинула голову назад, чтобы посмотреть прямо в лицо Рона. Разница в росте, когда-то казавшаяся почти забавной — почти две головы, она могла уткнуться носом ему в грудь, чувствуя себя маленькой и защищённой, — теперь не вызывала ровно никаких эмоций. Просто физический факт. Как цвет стен или форма стола. Рон смотрел сверху вниз, в рыжих волосах запутались лучи заходящего солнца, на лице застыло выражение спокойного любопытства человека, который не ждёт ничего важного. — Кингсли был у меня сегодня, — начала Гермиона. Голос вышел ровным, хотя в груди всё колотилось. — Он предложил мне изменить вектор карьеры. Рон приподнял бровь, но промолчал. — Перейти в мракоборцы, — девушка сделала паузу, чувствуя, как тяжелеет воздух между ними. — Я хочу принять это предложение. Тишина накрыла кухню, нарушаемая лишь довольным чавканьем Живоглота. Даже радио, только что оравшее на всю комнату, вдруг показалось далёким и незначительным. Рон смотрел на неё, и его лицо менялось — медленно, как проявитель на фотобумаге. Сначала недоумение, потом неверие, а затем что-то более тёмное, тяжёлое, что Гермиона научилась узнавать за годы их отношений. — Ты... — Рон не договорил. Сделал шаг назад, словно получил удар и теперь пытался восстановить равновесие. — Ты хочешь стать мракоборцем? — Да, — твёрдо ответила Гермиона. — Это хороший шанс для карьеры. Кингсли сказал... — Кингсли сказал! — перебил Рон, и голос его сорвался на крик быстрее, чем девушка ожидала. — Кингсли тебе сказал! А ты, как всегда, побежала выполнять, да? Потому что, если кто-то из начальства скажет прыгнуть — ты только спросишь, как высоко! — Это не так, — возразила Гермиона, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — Я сама приняла решение. Кингсли предложил, а я... — А ты согласилась! — Рон взмахнул руками, и этот жест — широкий, размашистый — вдруг сделал его похожим на мистера Уизли в моменты отцовского гнева. — Даже не спросила меня! Даже не подумала, что у нас, может быть, другие планы! Гермиона сжала пальцы в кулаки, стараясь не отводить взгляд. — Я спрашиваю тебя сейчас. — Сейчас! — Рон почти рассмеялся, но смех вышел жёстким, колючим. — Когда уже всё решила? Когда слово Кингсли для тебя дороже, чем моё? Гермиона, сколько можно?! Ты когда-нибудь думала не о том, как забраться повыше в Министерстве, а о чём-то другом? Он сделал шаг вперёд, и девушка инстинктивно попятилась, упираясь спиной в край столешницы. Живоглот, почуяв напряжение, отпрыгнул в сторону и замер у холодильника, наблюдая за людьми янтарными глазами. — Пора подумать о семье, — продолжал Рон, размахивая руками. — У Гарри и Джинни уже двое детей! Двое, Гермиона! А ты даже дату свадьбы не можешь назначить! Пять лет прошло с момента помолвки. Пять! Ты хоть понимаешь, как это выглядит? — голос стал тише, но от этого не менее опасен. — Моя мать уже год как спрашивает, когда мы наконец перестанем тянуть. Друзья шепчутся за спиной. Джинни мне в лицо говорит, что ты не хочешь за меня замуж, а я всё отмахиваюсь, всё защищаю тебя, оправдываю... Гермиона открыла было рот, но Рон не дал. — А теперь ты хочешь пойти в мракоборцы? — он усмехнулся, и усмешка вышла горькой. — Туда, где тренировки с утра до ночи, где командировки, где каждый день риск. И что, по-твоему, с нами станет? Я буду сидеть дома и ждать, когда моя невеста соизволит вернуться с очередной облавы? Пять лет, Гермиона! — Я знаю, — тихо сказала девушка. — Знаешь! — Рон остановился, глядя на неё сверху вниз, и в его глазах плескалась смесь гнева и какой-то давно копившейся боли. — И что? Что ты с этим делаешь? Ничего. Ты просто бежишь на работу, пропадаешь там сутками, а когда возвращаешься — ты уже не здесь. Ты уже в своём Министерстве, в своих бумажках, в своих бесконечных поправках, которые никому не нужны! — Это не правда, — голос Гермионы дрогнул, но она взяла себя в руки. — Моя работа нужна. — Кому? — Рон развёл руками. — Тем эльфам, которым плевать на твои законы? Тем волшебникам, которые за глаза называют тебя грязнокровкой, сколько бы ты ни пыталась им угодить? Ты думаешь, если станешь мракоборцем, что-то изменится? Они всё так же будут ненавидеть тебя за то, кем ты родилась! Слова ударили больнее, чем ожидалось. Гермиона почувствовала, как к горлу подступает ком, но усилием воли проглотила его. Она не двинулась с места. Смотрела на человека, с которым пять лет назад связала будущее, и чувствовала странную пустоту там, где должно было быть больно. — Я не для них это делаю. — А для кого? — Рон наклонился ближе, и теперь его лицо было совсем рядом — красное, взмокшее, искажённое гневом. — Для себя? Для того, чтобы доказать себе, что ты лучше всех? Что ты, дочка стоматологов, сможешь стать министром магии, а эти чистокровные снобы пусть подавятся? — Прекрати! — Гермиона выставила руку, словно отгораживаясь от него, и в голосе прорезалась сталь. — Ты не имеешь права так говорить! — Имею! — рявкнул Рон. — Потому что я — единственный, кто тебя терпит! Кто готов ждать, пока ты наиграешься в свою политику! Но знаешь что? У меня тоже есть терпение. Оно не бесконечное. Он резко выпрямился, отходя к дивану, и на секунду Гермионе показалось, что сейчас он уйдёт. Хлопнет дверью, аппарирует к Джорджу, к матери, куда угодно — лишь бы не видеть её, не говорить этих слов, которые, как ножи, входили один за другим. Но Рон не ушёл. Остановился посреди комнаты, повернулся, и в его голосе вдруг появилась непривычная усталость. — Гермиона, ты вообще понимаешь, о чём просишь? — спросил он уже тише. — Ты хочешь сменить отдел. Начать с нуля. Снова доказывать всё, чего уже добилась. А потом? Через пять лет ты захочешь стать… кем? Начальницей отдела, сместить Гарри? Потом — заместителем министра? Потом — министром? А когда ты остановишься? Когда у тебя появится время на что-то другое? Девушка молчала. Пальцы вцепились в край столешницы так, что побелели костяшки. — На меня, например, — добавил Рон. — На семью. На детей. Или ты думаешь, что я всю жизнь буду сидеть и ждать, пока ты соизволишь вспомнить, что у тебя есть жених? — Я не просила тебя ждать, — тихо сказала Гермиона. Рон усмехнулся. Усмешка вышла кривой, невесёлой. — Ах, не просила? А что же ты делала все эти годы? Говорила, что рано? Что надо устроиться на работе? Что надо закрепиться? Что надо получить повышение? — он начал загибать пальцы, и каждый жест был как пощёчина. — А теперь тебе надо стать мракоборцем. А потом? Что потом, Гермиона? Когда ты скажешь «да»? Гермиона открыла рот, но слова застряли в горле. — Знаешь, — Рон отвернулся к окну, за которым уже сгущались сумерки, — я думал, что после войны всё будет по-другому. Что мы будем жить нормальной жизнью. Семья, дом, дети. Как у всех. Но ты... ты всё время куда-то бежишь. И я бегу за тобой, потому что люблю тебя. Потому что думаю, что это пройдёт, что ты набегаешься и остановишься. Он замолчал. В комнате стало тихо, только холодильник мерно гудел на кухне. — Но ты не остановишься, — продолжил Рон, не оборачиваясь. — Я знаю тебя. Ты никогда не остановишься. И если для тебя твоя карьера важнее наших отношений, важнее семьи, которую мы могли бы построить... — его голос дрогнул, но он быстро взял себя в руки. — То тебе стоит пересмотреть приоритеты. Потому что если ты будешь продолжать в том же ключе, то останешься одна. А окружать тебя будут сорок кошек. Живоглот, словно поняв, что говорят о нём, мяукнул из угла, но никто не обратил на него внимания. Гермиона стояла у столешницы, чувствуя, как всё внутри замирает. Слова Рона висели в воздухе, тяжёлые, словно свинец. Она смотрела на его спину — широкую, напряжённую, такую родную и такую чужую одновременно — и не могла вымолвить ни слова. В голове крутилось всё сразу: и слова Кингсли о том, что она слишком идеалистка, и одобрение Фелисити, и тёплая улыбка Милдред из зоомагазина. И сейчас — этот разговор, которого она боялась, но который, наверное, должна была начать гораздо раньше. — Рон, — наконец сказала девушка, и голос её прозвучал тихо, но твёрдо. — Я не хочу остаться одна. И я никогда не хотела делать тебе больно. Рон медленно повернулся. В глазах его уже не было гнева — только усталость и какая-то давно затаённая горечь. — Но ты сделала, — сказал он просто. Гермиона опустила глаза. На столешнице остались банки, документы, бумажный пакет от Милдред. Всё такое обыденное, такое неправильное для этого разговора. — Я хочу принять это предложение, — повторила она, поднимая взгляд. — Но я хочу, чтобы ты был со мной. Не чтобы ждал, а чтобы... чтобы мы вместе это прошли. Рон долго смотрел на неё. Лицо его было непроницаемым, и Гермиона вдруг поняла, что не знает, о чём он думает. Раньше ей казалось, что она умеет читать его мысли. Сейчас — нет. — Ты даже не спросила, хочу ли я этого, — наконец сказал он. — Ты просто сообщила мне своё решение. Как всегда. — Ты закончил? — спросила она голосом, который даже сама не узнала. Слишком спокойным, слишком ровным. Рон моргнул, сбитый с толку отсутствием ожидаемой реакции. — Я... — начал он, но Гермиона не дала. — Ты спросил меня, о чём я хочу поговорить. Я сказала. Ты высказался, — девушка выдержала паузу, медленно обходя кухонный остров, чтобы оказаться не в углу, а на открытом пространстве. — Теперь послушай меня. Она остановилась напротив, заставляя себя смотреть снизу вверх, не отводя взгляда. — Кингсли предложил мне стать его преемницей. Не сегодня, не завтра, но в будущем. Если я пройду отбор и докажу себя. Ты понимаешь, что это значит? Рон молчал, и Гермиона увидела, как в его глазах что-то дрогнуло — может быть, понимание, может быть, страх. — Это шанс, который выпадает раз в жизни, — продолжала она. — И не потому, что я хочу «забраться повыше», как ты выразился. А потому, что там, где я сейчас, я ничего не могу изменить. Триста девяносто четыре поправки в законы, Рон. Десять принято. Десять за шесть лет. Голос дрогнул впервые за этот разговор, и Гермиона вдруг осознала, что говорит не для него. Для себя. Вслух формулирует то, что поняла сегодня, стоя у витрины книжного магазина, вдыхая запах майского Лондона. — А что касается семьи... — она замолчала, подбирая слова. — Ты прав. Прошло пять лет. И я до сих пор не могу назначить дату. Ты когда-нибудь задумывался, почему? Рон попытался что-то сказать, но Гермиона покачала головой. — Я не хочу быть миссис Уизли, Рон. Не той, которая варит супы и ждёт у окна. Я не хочу, чтобы моя жизнь закончилась там, где начинается семейный очаг. И если для тебя это единственный сценарий... — она запнулась, но заставила себя договорить. — То, возможно, ты прав. Возможно, нам стоит пересмотреть приоритеты. Обоим. Сказав это, Гермиона почувствовала, как напряжение, копившееся годами, начало медленно отпускать. Не исчезло совсем — слишком много ещё предстояло сказать и решить, — но стало легче дышать. Рон подошёл к вешалке, снял куртку. Движения были резкими, злыми. — Я ухожу, — бросил Рон, не глядя на неё. — Мне нужно подумать. — Рон... — Не надо, Гермиона. — Он уже стоял у двери, и голос его звучал глухо, словно из-за стены. — Ты сделала свой выбор. Теперь моя очередь. Дверь хлопнула. Гермиона осталась стоять посреди кухни, глядя на закрытую дверь, и чувствовала, как по щеке скатывается одна-единственная слеза. Живоглот подошёл и потёрся о ноги, громко мурлыча, но девушка не двигалась. Солнце село окончательно. Комнату наполнял только электрический свет — слишком резкий, слишком жёлтый, слишком чужой. Гермиона стояла посреди кухни, глядя на филенку, за которой только что мелькнула рыжая макушка, и не могла заставить себя пошевелиться. Живоглот тёрся о лодыжки, требуя внимания, но девушка смотрела в одну точку, чувствуя, как внутри всё замирает, а потом — странно, неправильно — возвращается к обычной жизни. Сердце билось, лёгкие дышали, мир не рухнул. Просто стало тихо. Очень тихо. Спустя минуту — или десять, Гермиона не знала точно — она заставила себя оторваться от двери. Движения вышли механическими, словно тело действовало само, пока разум оставался где-то далеко. Достать из холодильника тарелки с ужином, которые Рон так и не съел, ожидая конца матча. Поставить в микроволновку. Нажать кнопку. Гул прибора заполнил кухню ровным, успокаивающим звуком, но мыслей не заглушил. Пальцы нащупали пульт от телевизора, и через секунду гостиную залил яркий свет магловского ящика. Гермиона не смотрела на экран. Не слушала, что там говорят, какое шоу идёт в этот час. Ей нужен был просто шум — любой, лишь бы не сидеть в этой оглушающей тишине, где каждое слово Рона отдавалось эхом в пустых комнатах. «Ты сделала свой выбор. Теперь моя очередь». Девушка опустилась на диван, всё ещё тёплый после того, как на нём сидел Рон. Взяла тарелку, поднесла вилку ко рту, но еда не лезла. Жевать приходилось через силу, глотать — почти с отвращением. Вкуса не было. Был только механический процесс, чтобы занять руки, чтобы не сидеть без дела, потому что без дела мысли начинали плясать свой бешеный танец. Правильно ли она поступает? Действительно ли ей нужно это повышение, эти новые обязанности, этот новый отдел? Или Рон прав, и она просто бежит от чего-то, что боится признать? На экране мелькали лица, звучала музыка, кто-то смеялся. Гермиона смотрела сквозь картинку, и перед глазами стояло совсем другое. Родители. Эта мысль пришла неожиданно, как всегда, приходила в минуты самой острой боли. Гермиона отложила вилку, чувствуя, как к горлу подступает новый ком — старый, застарелый, тот, с которым она научилась жить, но который никогда не проходил до конца. После войны она отправилась в Австралию на поиски родителей. Дорога заняла три дня — три дня страха, что опоздала, что что-то пошло не так, что Уэнделл и Моника Уилкинс навсегда останутся чужими людьми, не помнящими дочь. Колдомедики, которых Кингсли выделил лично, помогли снять заклятие памяти. Аккуратно, осторожно, чтобы не повредить ничего лишнего. Они говорили о высоком риске, о том, что память — материя тонкая, и что гарантий никто не даёт. Гермиона согласилась. У неё не было выбора. Заклятие сработало. Родители всё вспомнили. И тогда наступил самый страшный момент — не битва, не война, не смерть друзей, а этот. Когда мать посмотрела на неё и отшатнулась. Когда отец, всегда такой спокойный и рассудительный, сказал: «Ты стёрла нас. Ты стёрла нас, Гермиона». А потом — они испугались. Гермиона закрыла глаза, и в темноте за веками снова всплыло лицо матери — искажённое, чужое, смотрящее на дочь так, будто перед ней не родная кровь, а незнакомка, принёсшая в дом беду. Отец не говорил ничего. Просто стоял у окна и молчал, и это молчание было страшнее любых слов. Первый месяц после возвращения памяти они не желали её видеть. Гермиона снимала номер в отеле неподалёку, каждый день приходила к дому, где они жили, и каждый день слышала одно и то же: «Не сегодня, Гермиона. Дай нам время». Она давала. Ждала. Плакала в подушку по ночам, чтобы никто не видел. А днём улыбалась колдомедикам, которые проверяли родителей, и говорила, что всё хорошо, что это временно, что они просто привыкают. Когда наконец состоялся разговор, Гермиона объясняла долго. Говорила о войне, о Волдеморте, о том, что хотела только защитить их, что не видела другого выхода, что это была жертва, на которую она пошла ради их безопасности. Голос дрожал, но она держалась. Думала, что они поймут. Что увидят в её глазах ту же боль, что мучила её все эти годы, пока она носила в себе тайну, от которой зависела их жизнь. Гермиона тогда сломалась. Впервые после войны — по-настоящему, навзрыд, уткнувшись лицом в колени матери, которая сначала не решалась прикоснуться к ней. А потом всё же обняла. И сказала: «Мы знаем. Мы знаем, что ты хотела как лучше». Они поняли. Но объяснение сделало только хуже. Теперь они знали всё. Знали, что их дочь сражалась с тёмным волшебником, который убивал таких, как она, за происхождение. Знали, что она рисковала жизнью, пока они жили в тихом австралийском городке, уверенные, что они стоматологи Уилкинс, у которых никогда не было детей. Знали, что магия — это не сказка, а опасность, которая может накрыть в любой момент. И они испугались ещё сильнее. Гермиона пыталась убедить их, что всё кончено. Что Волдеморт побеждён, что в магическом мире наступил мир, что она теперь работает в Министерстве, что с ней всё хорошо. Родители слушали, кивали, но в глазах застыл страх — иррациональный, всепоглощающий, который не унять никакими словами. Однажды Гермиона не выдержала и пришла в Святого Мунго. Спросила у колдомедиков, можно ли подкорректировать память родителей — не стирать, нет, просто убрать остроту переживаний, сделать так, чтобы они не боялись всего, что связано с магией. Врач, пожилая волшебница с усталыми глазами, посмотрела на неё с сочувствием, смешанным с профессиональной строгостью. «Мисс Грейнджер, то, о чём вы просите, — это не коррекция памяти. Это изменение личности. Ваши родители прожили с этими воспоминаниями больше года, пусть и под заклятием. Они пережили опыт, который сформировал их реакцию на мир. Мы не можем вырезать страх, не повредив всё остальное». Гермиона спросила, есть ли другой способ. Врач покачала головой. «Только время, мисс Грейнджер. И ваше терпение». Родители вернулись в Англию. Поселились в том же доме, где жили до войны, но теперь всё изменилось. Рождество, дни рождения, просто воскресные обеды — поводов для встреч было много, но родители находили причины отказаться. То устали, то неважно себя чувствуют, то уже договорились с соседями. Гермиона не настаивала. Боялась, что, если надавит, они отодвинутся ещё дальше. Теперь они виделись раз в несколько месяцев. Краткие встречи в кафе, где мать нервно оглядывается по сторонам, а отец старается не смотреть на палочку, которую Гермиона забыла убрать в сумку. Разговоры о погоде, о работе, о здоровье. Ни слова о магии. Ни слова о том, что было. Ни слова о том, что она всё ещё их дочь, просто дочь, которая их любит. Гермиона винила в этом только себя. Каждый раз, возвращаясь от них, она чувствовала, как внутри разрастается глухая, ноющая боль. Это была её вина. Её выбор. Её жертва. И она должна была с ней жить. И Гермиона жила. Каждый день. Каждую ночь, когда просыпалась от мысли, что сделала с ними. Каждую встречу, когда видела, как мать напрягается, заметив волшебную палочку. Каждый звонок, когда слышала в голосе отца нотку, которой раньше не было — осторожность человека, который боится, что его снова обманут. «Ты сделала свой выбор», — сказал Рон. И он был прав. Она всегда делала выбор. Выбирала за родителей, стирая их память. Выбирала за себя, возвращаясь в Хогвартс вместо того, чтобы остаться с ними. Выбирала работу, когда нужно было выбирать отношения. Выбирала карьеру, когда нужно было выбирать семью. И каждый раз ей казалось, что выбора нет. Что она поступает правильно. Что защита, безопасность, будущее — всё это стоит жертв. А теперь она сидела в пустой квартире, смотрела в телевизор, который не видела, и думала о том, правильно ли поступила снова. Или это очередной шаг по дороге, в конце которой её ждёт только одиночество, как предсказывал Рон. Сорок кошек. Гермиона почти усмехнулась, но усмешка застряла в горле. Живоглот, единственный живой свидетель её метаний, запрыгнул на колени и устроился там, урча, как маленький моторчик. Девушка машинально погладила тёплую шерсть, и этот простой жест вдруг показался самым реальным из всего, что происходило сегодня. Она не знала, вернётся ли Рон. Не знала, выдержат ли их отношения этот разговор. Не знала, права ли она, что снова выбирает карьеру, а не спокойную жизнь, о которой он мечтал. Но одно Гермиона знала точно: когда-то она уже выбрала безопасность для тех, кого любила, и этот выбор стоил ей родителей. Если сейчас она откажется от предложения Кингсли — не ради себя, а ради Рона, ради сохранения отношений, которые и так трещали по швам, — она будет винить себя снова. И это чувство, эта тяжёлая, липкая вина, которая поселилась в груди после Австралии, станет только сильнее. Родители испугались магии. Рон испугался её амбиций. А она? Она боялась одного — проснуться через десять лет и понять, что прожила чужую жизнь. Телевизор засмеялся чему-то, но Гермиона не услышала. Она смотрела на свои руки — тонкие, с бледными пальцами, которые когда-то стирали память родителей, а теперь разжимались, отпуская жениха. И не знала, плакать ей или, наконец, выдохнуть. Она не могла поговорить с родителями сейчас. Не об этом. Не о том, что Кингсли предложил ей стать мракоборцем. Не о том, что Рон ушёл, хлопнув дверью. Не о том, что внутри всё разрывается на части, потому что она снова не знает, правильно ли поступает. Они бы испугались. Снова. Услышав слово «мракоборец», мать спросила бы, не опасна ли это работа. Отец сказал бы, что ей стоило бы выбрать что-то поспокойнее. А потом они замолчали бы, и в этом молчании было бы то же самое, что всегда: невысказанное «Ты нас уже однажды потеряла». Тарелка опустела. Гермиона не заметила, когда съела всё. Она встала, аккуратно переложив кота. Поставила тарелку в раковину, включила воду, смыла остатки еды. Движения были автоматическими, как всё в последнее время. На кухонном острове осталась стопка документов, которые она принесла из Министерства. Девушка посмотрела на них, перевела взгляд на Живоглота, на темнеющее окно, за которым зажигались огни Лондона. Город жил своей жизнью — далёкой, спокойной, ничего не знающей о том, что происходит в этой квартире. Гермиона вернулась на диван, положила на колени Живоглота, который недовольно мявкнул, но тут же устроился поудобнее. Телевизор всё ещё работал, но девушка не слышала ни слова. Пальцы гладили мягкую шерсть, и этот простой ритм — вверх-вниз, вверх-вниз — помогал дышать. Она думала о родителях. О том, что сделала с ними. О том, что сделала бы снова, не колеблясь, потому что не могла поступить иначе. И о том, что эта жертва, которую она принесла ради их спасения, стала её пожизненным грузом. Она научилась с ним жить. Привыкла. Но каждое решение, каждое новое начинание отдавалось в груди тупой болью: а вдруг снова придётся выбирать между безопасностью близких и тем, что считаешь правильным? Сейчас она снова выбирала. И снова не была уверена. Рон требовал семьи, детей, стабильности. Он хотел, чтобы она остановилась. Гермиона же не знала, как это делается — останавливаться, когда внутри всё кричит, что она может больше, должна больше, обязана доказать, что заслуживает своё место в мире, который до сих пор смотрит на неё свысока. Живоглот заурчал громче, устраивая голову на её руке. Гермиона посмотрела на него, и вдруг снова вспомнила слова Рона о сорока котах. Однажды, в приступе одиночества после очередного скудного разговора с родителями, она действительно думала завести ещё одного. Не завела. Потому что Рон сказал, что одного достаточно. Как много в этой фразе — «достаточно». Достаточно карьеры. Достаточно амбиций. Достаточно её самой, такой, какая она есть, без роста, без движения, без этой бесконечной гонки за чем-то, что она сама не могла назвать. Гермиона выключила телевизор. Тишина накрыла квартиру, и в этой тишине вдруг стало слышно, как тикают часы на стене. Она не замечала их раньше. Рон принёс их от матери, старые, с маятником, которые Молли хотела выбросить, но сын забрал, сказав, что они придадут дому уют. Дом. Их дом. Или её, если Рон не вернётся? Девушка закрыла глаза. Мысли крутились, натыкаясь друг на друга, и ни одна не давала покоя. Она вспомнила Фелисити, её уверенность, её слова о том, что Гермиона заслуживает большего. Вспомнила Кингсли, его тяжёлый взгляд и предложение, которое больше никогда не повторится. А потом — лицо Рона в дверях, когда он сказал, что его очередь выбирать. Гермиона открыла глаза. Посмотрела на свои руки — они лежали на шерсти Живоглота, спокойные, неподвижные. Взгляд скользнул к документам на острове, к консервным банкам, к потухшей микроволновке. Всё на своих местах. И только она сама чувствовала, что рассыпается на части. «Это та жертва, с которой вам придётся жить», — вспомнились слова колдомедиков. Гермиона вдруг подумала, что жертва бывает разной. Иногда она в том, чтобы стереть родителям память ради их спасения. А иногда — в том, чтобы сделать выбор, который оставит тебя одну. И непонятно, что тяжелее. Живоглот вздохнул во сне. За окном проехала машина, фары на секунду осветили потолок. Гермиона осталась сидеть на диване, глядя в темноту, и ждала, когда внутри, наконец, наступит та ясность, которая подскажет ей, куда идти дальше. Но ответа не было. Только тишина, только тяжёлый груз собственных решений, с которым приходилось жить. Как всегда. Гермиона потеряла счёт времени. Телевизор молчал уже давно — она выключила его, не помня когда. Живоглот устроился рядом, развалившись на подушке, которую раньше занимал Рон. Девушка сидела, откинув голову на спинку дивана, и смотрела в потолок, пока веки не стали тяжелеть сами собой. Сон пришёл незаметно, подкрался со спины и накрыл липкой ватой. Но отдыхом это назвать было нельзя — Гермиона металась между явью и каким-то тягучим полузабытьём, где обрывки вчерашнего разговора смешивались с голосом Кингсли, лицом матери и криками толпы с квиддичного матча. Кот иногда вздрагивал во сне, и тогда девушка вздрагивала следом, но глаза открывать не спешила. А потом резко, будто где-то рядом ударили в гонг, открыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбилось. Гермиона моргнула, пытаясь понять, где находится. Светлое утро пробивалось сквозь неплотно задёрнутые шторы, и комната казалась чужой, незнакомой. Только через несколько секунд сознание вернулось: диван, кухня-гостиная, вчерашний вечер. Живоглот растянулся рядом, заняв оставшееся место на диване, и даже не подумал просыпаться. Кот лежал на спине, задрав лапы, и его безмятежность казалась почти оскорбительной на фоне того, как Гермиона чувствовала себя сейчас. Девушка со стоном распрямилась. Спина затекла, шея болела от неудобной позы, и каждый сустав, казалось, скрипел при движении. Диван был мягким, дорогим, но совершенно не предназначенным для того, чтобы на нём спали сидя. Гермиона потянулась, разминая затёкшие мышцы, и вдруг поняла: несмотря на тяжёлый, сбитый сон, внутри появилось что-то новое. Не облегчение. Скорее, странная, пугающая своей ясностью уверенность. Будто за те часы, что она провела в полудрёме, где-то в глубине сознания созрело решение, которое она боялась принять наяву. Она знала, как поступить. Или, по крайней мере, в каком направлении двигаться. Часы на стене показывали почти восемь. До начала рабочего дня оставалось ещё полтора часа — достаточно, чтобы привести себя в порядок, собраться с мыслями и принять душ, который смоет остатки беспокойной ночи. Гермиона нашарила ногами тапочки, сброшенные вчера где-то у дивана, и поднялась. Тело слушалось с трудом. Каждый шаг отдавался тяжестью в ногах, но девушка заставила себя двинуться в сторону спальни. Живоглот даже не пошевелился, только хвост дёрнулся во сне, когда она проходила мимо. Спальня встретила её приглушённым утренним светом, пробивающимся сквозь плотные портьеры. Гермиона сделала несколько шагов и замерла. На кровати, аккуратно разложенное, словно на витрине, лежало платье. Красивое. Шёлк цвета тёмной вишни, тонкие бретели, вырез, спускающийся ниже, чем она позволила бы себе даже в самые смелые дни. Девушка сделала шаг вперёд, взяла платье за плечики, подняла. Ткань струилась в утреннем свете, переливаясь, и этого было достаточно, чтобы понять: вещь дорогая. Очень дорогая. Рон знал толк в красивых вещах — это девушка не могла отрицать. Ткань сияла в полумраке, фасон был модным, дорогим, из тех, что показывают на обложках глянцевых журналов. Рон выбирал его явно с любовью, с вниманием к деталям, которые считал важными. На видном месте, почти на подушке, белела бирка. Гермиона протянула руку, взяла её, развернула. Две тысячи фунтов. Баснословная сумма за одежду, которая, едва прикрывает задницу. Гермиона смотрела на платье и чувствовала, как внутри поднимается старая, давно знакомая тяжесть. В этом весь Рон. Он выбирал для неё одежду, в которой она чувствовала себя некомфортно. Всегда. Короткие юбки, которые задирались при каждом шаге. Полупрозрачные ткани, сквозь которые угадывалось слишком много. Платья с декольте, заставлявшие её краснеть и поправлять вырез каждые пять минут. Агрессивная сексуальность, выставленная напоказ, будто она была витриной, а не человеком. Ему это нравилось. Гермиона видела, как загорались его глаза, когда она выходила в очередном его подарке. Как он окидывал её взглядом с головы до ног, удовлетворённый, довольный собой. И ей приходилось делать вид, что ей тоже нравится. Улыбаться, крутиться перед зеркалом, говорить «спасибо, милый», когда внутри всё сжималось от желания стянуть с себя это, переодеться в то, в чём она чувствовала себя собой. Она не хотела его обижать. Не хотела объяснять, что всё то, что он выбирает, может быть красивым, может быть модным, может нравиться на других девушках — но не на ней. Не на Гермионе Грейнджер, которая предпочитала сдержанный стиль, чистые линии, удобные ткани. Которая иногда, да, могла позволить себе что-то вызывающее, когда настроение совпадало с желанием. Но это случалось так редко, что говорить об этом всерьёз даже не стоило. Рон не понимал. Или не хотел понимать. Для него её стиль был «скучным», «бабушкиным», «тем, что носят в Министерстве старые тётки». Он покупал ей платья, которые нравились ему, и ждал, что она будет носить. А она носила. Потому что легче было надеть, чем объяснять. Потому что каждый такой разговор заканчивался обидами и упрёками в том, что она не ценит его заботу. Гермиона опустила бирку, позволяя ей упасть обратно на покрывало. Следом упало платье, красивое, дорогое, совершенно чужое. Как и многое в этой квартире. Как и многое в её жизни, которую Рон старательно выстраивал по своему вкусу. Девушка бросила последний взгляд на ткань, переливающуюся в утреннем свете, и вдруг с ясностью поняла: она никогда его не наденет. Не потому, что Рон ушёл. Не потому, что они поссорились. А потому, что это платье — как и многие другие его подарки, как его настояния переехать ближе к Норе, как его планы на свадьбу и детей — было не про неё. Оно было про него. Про то, кем он хотел её видеть. Про образ, который она должна была воплощать, чтобы он чувствовал себя счастливым. Гермиона развернулась и вышла из спальни, не оборачиваясь. В ванной она долго стояла под душем, позволив горячей воде течь по лицу, по плечам, смывая напряжение прошедшей ночи. Пар заполнил маленькое помещение, запотели зеркала, и мир за пределами кабинки стал расплывчатым, неважным. Девушка закрыла глаза, подставив лицо струям, и думала о том, что сегодня сделает. Кингсли сказал: я хочу, чтобы ты была моей преемницей. Фелисити благословила. Рон ушёл. Родители, вероятно, никогда не поймут. Но внутри, в самом глубоком месте, где не было места ни обидам, ни страхам, жила уверенность. Та самая, с которой она проснулась на рассвете. Она сделает это. Не ради Кингсли. Не ради карьеры. Даже не ради того, чтобы доказать кому-то, что грязнокровка может стать мракоборцем, а потом, возможно, и министром. Она сделает это ради себя. Ради той девочки, которая в одиннадцать лет узнала, что она волшебница, и решила, что мир должен быть справедливым. Ради той девушки, которая стёрла память родителям, чтобы спасти их, и научилась жить с этой жертвой. Ради женщины, которая устала надевать чужие платья и играть чужие роли. Вода начала остывать. Гермиона выключила душ, накинула халат и вышла в спальню, уже не глядя на кровать. Прошла мимо платья, мимо бирки, мимо всего, что было связано с вечером, которого не случилось. На стуле висел её старый, любимый халат — тёплый, домашний, свой. Волосы ещё мокрыми упали на плечи, когда девушка подошла к шкафу. Рука скользнула по вешалкам, миновала наряды, купленные Роном, и остановилась на строгой блузе, тёмных брюках, пиджаке. Всё то, в чём она чувствовала себя уверенно. В чём она была собой. Гермиона оделась, не торопясь. Перед зеркалом поправила воротник, собрала волосы в привычный пучок. Из отражения на неё смотрела женщина, которая знала, чего хочет. Или, по крайней мере, была готова это выяснить. На кухне Живоглот наконец соизволил проснуться и требовательно мяукал у пустой миски. Девушка открыла свежую банку — лосось — выложила содержимое, налила свежей воды. Кот принялся за еду с энтузиазмом, и его урчание вдруг показалось самым правильным звуком этого утра. Гермиона взяла сумку, проверила, на месте ли палочка, документы. Взгляд упал на вчерашний пакет из зоомагазина. Милдред. Её слова: «Молодость дана, чтобы перемен не бояться». Девушка улыбнулась уголками губ. Впервые за последние сутки — искренне. На прощание Гермиона подошла к дивану, погладила Живоглота по рыжей голове. Кот приоткрыл один глаз, мурлыкнул и снова закрыл. — Я скоро, — тихо сказала девушка. Слово прозвучало странно в пустой квартире. Скоро. Она не знала, что оно значит сейчас — через несколько часов, через день, через неделю. Но кот, кажется, не нуждался в уточнениях. У двери Гермиона задержалась. Обвела взглядом прихожую: обувь Рона, которую он не убрал вчера, его куртка на вешалке, его зонт в подставке. Всё чужое, всё не её, хотя они делили этот дом четыре года. Она взялась за ручку, глубоко вдохнула и открыла дверь. Коридор встретил запахом кофе из соседней квартиры и приглушённым шумом лифта. Магловский мир жил своей обычной жизнью — кто-то спешил на работу, кто-то выгуливал собаку, кто-то разговаривал по телефону. И Гермиона шагнула в этот мир, чувствуя, как за спиной закрывается дверь в прошлую жизнь. Не навсегда. Но, может быть, настолько, чтобы понять, что будет дальше. Лифт спускался медленно, и Гермиона смотрела на цифры, меняющие друг друга, и думала о том, что сегодня она придёт в Министерство не как Гермиона Грейнджер, заместитель главы отдела, из которого нет выхода. Сегодня она придёт как человек, который наконец решился. На улице её встретил свежий майский воздух, смешанный с ароматом кофе из соседней пекарни. Лондон просыпался, и в этом пробуждении не было ничего от мира волшебников — только жизнь, настоящая, шумная, непредсказуемая. Утренняя прогулка пешком перед работой давно стала ритуалом. Гермиона не изменяла себе даже в те дни, когда хотелось спать так, что глаза слипались, — движение помогало собрать мысли, настроиться, оставить за порогом дома то, что не должно было проникать в кабинет. Сегодня этот ритуал казался особенно важным. Майский Лондон встречал ранним солнцем и свежестью, ещё не прогорклой от городской духоты. По Гайд-парку, пересекая дорожки, бежали ранние пташки — любители здорового образа жизни, в ярких спортивных костюмах, с наушниками в ушах и выражением праведного превосходства на лицах. Гермиона смотрела на них с лёгкой завистью: их проблемы сводились к частоте пульса и количеству пройденных миль. Из дверей кофеен выскакивали опаздывающие резиденты Сити. Строгие костюмы в тонкую полоску, большие кожаные чемоданы, безупречно завязанные галстуки — всё кричало о статусе, о положении, о том, что эти люди знают себе цену и не намерены её снижать. Один из них, молодой мужчина с бледным лицом, на ходу застёгивал запонку и что-то говорил в телефон, зажатый между ухом и плечом. Гермиона проводила его взглядом и подумала о том, что её собственный мир не так уж далёк от этого. Те же гонки, та же необходимость доказывать, те же лестницы, по которым нужно карабкаться. Они похожи на волшебников из отдела международного сотрудничества — те же выправки, те же взгляды, та же уверенность в собственной исключительности. Только палочек нет. Владельцы кафешек выносили на тротуары столики и стулья, расставляя их с удивительной аккуратностью. Женщина в клетчатом фартуке поправила салфетки, полюбовалась на свою работу и скрылась внутрь, чтобы через минуту появиться снова уже с коробкой свежей выпечки. Аромат корицы и кофе потянулся следом, и Гермиона с удовольствием вдохнула этот запах — простой, человеческий, без примеси магии. Кто-то поливал цветы в подвесных горшках, кто-то вывешивал меню на мольбертах, кто-то просто стоял на пороге, щурясь на солнце и предвкушая первый наплыв посетителей. Самая обычная жизнь. Та, ради которой Гермиона когда-то сражалась. Та, которую теперь почти не замечала за ворохом министерских бумаг и личных неурядиц. Часы на церкви Святого Георгия показывали без десяти девять. Гермиона ускорила шаг, сворачивая в небольшой закуток между домами, куда редко заглядывали прохожие и где даже в самый солнечный день царила тень. Стены из красного кирпича, мусорный бак, прижатый к стене, редкие окурки на асфальте. Ни души. Гермиона огляделась по привычке, хотя знала, что место надёжное — проверяла не раз. Убедившись, что за ней никто не наблюдает, девушка сделала шаг, чувствуя знакомое сжатие пространства. Аппарация выбросила её у входа в Министерство. После войны, не без помощи Гарри, вход через общественный туалет был закрыт. Гермиона всегда считала, что это был один из самых разумных шагов новой администрации — трудно строить серьёзное ведомство, когда его главная дверь находится в уборной. Теперь вход для сотрудников представлял собой обычную вращающуюся дверь, вписанную в фасад неприметного здания между магазином канцтоваров и цветочным ларьком. Гермиона не переставала восхищаться магией, скрывающей этот вход. Если магл — по какой-то неведомой и совершенно невозможной причине — заходил в эту дверь, он видел перед собой помещение, в котором только-только начинался ремонт. Голые стены, горы строительных материалов, накрытые плёнкой, ведра с засохшей штукатуркой, запах пыли и запустения. И в этот момент маглу внезапно вспоминалось, что ему надо по очень срочным делам в другую сторону. Без паники, без шока, без малейшего сомнения. Просто — не сюда. Гермиона шагнула в стеклянную дверь, чувствуя, как магия обволакивает её, проверяет, пропускает. Атриум встретил её уже привычной суетой. Сотрудники спешили к лифтам, курьеры сновали между стойками регистрации, где-то вдалеке слышался голос диктора, объявляющего о начале рабочего дня. Золотые статуи, которые когда-то украшали центральный зал, убрали ещё в начале пребывания Кингсли на посту Министра — слишком много неприятных воспоминаний они вызывали у тех, кто пережил осаду Министерства. Теперь здесь стояли простые деревянные скамьи с живыми растениями в кадках, и это казалось Гермионе куда более правильным. Девушка направилась к лифтам, машинально кивая знакомым, но не останавливаясь. Шаги звонко отдавались в мраморном полу, портфель с документами оттягивал руку. В кабину зашла одна — ранний час делал своё дело. Пальцы уже привычно потянулись к кнопке с цифрой четыре, где располагался Отдел регулирования магических популяций, но остановились на полпути. Гермиона посмотрела на панель, разглядывая знакомые обозначения. Второй уровень. Отдел магического правопорядка. Мракоборцы. Палец нажал кнопку, и лифт дрогнул, начиная движение. Гермиона прислонилась спиной к стене кабины, чувствуя, как где-то под рёбрами зарождается знакомое волнение. Вчера она говорила с Кингсли. И с Роном. Сегодня утром, проснувшись на диване, она знала, что решение принято. Но для полноты картины не хватало ещё одного мнения. Гарри. Не как друга, нет — хотя и как друга тоже. Но сейчас, в этот момент, Гарри нужен был ей как глава мракоборческого отдела. Тот, кто будет принимать непосредственное участие в её судьбе, если — нет, когда — она согласится на предложение Кингсли. Тот, кто скажет правду. Не ту, которую она хочет услышать, а ту, которая есть на самом деле. Лифт остановился с мелодичным звоном. Двери разъехались, выпуская девушку в коридор, освещённый мягким зеленоватым светом. Уровень мракоборцев всегда казался ей другим — более строгим, более сдержанным. Никаких ярких красок, никаких суетящихся курьеров с бумагами, никаких громких разговоров. Только приглушённые шаги, запах пергамента и полированного дерева, и ощущение, что за каждой дверью происходит нечто важное. Гермиона прошла по коридору, миновала приёмную, где секретарь, подняв голову от бумаг, проводила её удивлённым взглядом. Девушка не стала объяснять свой визит — просто кивнула и направилась дальше, к кабинету, который знала почти так же хорошо, как свой собственный. Дверь была приоткрыта. Гермиона постучала, не входя, и услышала знакомый голос: — Да, входи. Гарри сидел за столом, заваленным папками. Очки съехали на кончик носа, чёлка торчала во все стороны, а на лице застыло выражение человека, который уже успел выпить три чашки кофе и всё ещё не проснулся окончательно. Увидев Гермиону, он удивлённо приподнял бровь, откладывая перо. — Гермиона? Рановато ты. И уровнем ошиблась, кажется. — Не ошиблась, — девушка вошла в кабинет, закрыв за собой дверь. — Гарри, мне нужно с тобой поговорить. Гарри вздохнул. Перо легло в желобок чернильницы, пальцы потянулись к очкам, поправляя их на переносице. Глаза Поттера — всё те же ярко-зелёные, живые — смотрели на неё с выражением, в котором смешались и сочувствие, и какая-то странная вина. — Я, конечно, ждал тебя, — сказал Гарри, откидываясь на спинку кресла. — Но надеялся, что этот разговор состоится не так скоро. Гермиона опустилась в кресло напротив. Обивка мягко приняла её, и девушка вдруг почувствовала, как сильно устала за последние сутки — не физически, а чем-то более глубоким, тем, что не проходит даже после короткого сна на диване. Она смотрела на друга, на его стол, заваленный папками, на карту мира, висящую на стене, на мантию, аккуратно повешенную на вешалку в углу. Взгляд скользнул по знакомому кабинету — фотографии Джинни и детей на столе, пыльные макет метлы на полке, карта Лондона с передвижными метками, которыми пользовались мракоборцы. Всё такое же, как в прошлый визит. И только она сама изменилась. Или только начинала меняться. Всё здесь дышало порядком и спокойствием, которых так не хватало в её собственной жизни. — Что тебе известно? — спросила девушка, хотя ответ уже угадывала. Гарри усмехнулся. Усмешка вышла невесёлой. — Рон вчера заявился к нам в коттедж. — Он взял со стола кружку, сделал глоток, поморщился — остывший кофе явно не радовал. — Добрый час жаловался на тебя. На то, что ты решила стать мракоборцем. Что Кингсли тебя охмурил. Что ты не думаешь о семье. Что у тебя вместо мозгов одни амбиции. Гермиона слушала, и каждое слово падало в грудь тяжёлым камнем. Она не удивилась — Рон всегда искал поддержки у Гарри и Джинни, когда они ссорились. Но слышать, как её жених изливает душу, пересказывая их разговор в таком свете, было неприятно. Очень неприятно. — Если очень коротко, без подробностей, — сказала Гермиона, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — то всё так и есть. Я хочу принять предложение Кингсли. Гарри кивнул, не выказывая удивления. Он вообще редко удивлялся её решениям — слишком хорошо знал, на что она способна, и слишком давно привык, что Гермиона всегда знает, чего хочет. Или, по крайней мере, всегда знает, куда двигаться дальше. — Что вы ответили ему? — спросила девушка, хотя внутри уже знала ответ. — Джинни, — Гарри отставил кружку и посмотрел на Гермиону с лёгкой усмешкой, в которой пряталось что-то более сложное, чем простое веселье, — Джинни сказала Рону, что было бы странно, зная тебя, ожидать, что ты усядешься дома и будешь бесконечно печь ему пироги. Гермиона почувствовала, как по спине пробежал холодок. — Сказала, что ты не её мать, — продолжил Гарри, и в голосе его проскользнула какая-то осторожность, словно он говорил о вещах, которые требовали деликатности. — Что главной целью в жизни Молли было материнство, но это не значит, что это должно быть целью любой женщины. Гермиона опустила взгляд на свои руки, лежащие на коленях. Она знала, что у Джинни сейчас очень натянутые отношения с матерью. Знала — и понимала, почему. Молли Уизли всегда была силой, с которой приходилось считаться. Добрая, заботливая, готовая накормить любого, кто переступит порог Норы, и согреть вязаным свитером. Но Гермиона видела и другую сторону. Ту, о которой предпочитали не говорить. Как Молли давила на детей, когда те пытались жить своей жизнью. Как не принимала выбора, который шёл вразрез с её представлениями о правильном. Как ставила свою волю выше чужих желаний, прикрываясь любовью. Матриарх семейства Уизли была женщиной властной, привыкшей управлять своим большим домом, своими детьми, своими ожиданиями. Когда дети были маленькими, это воспринималось как забота. Когда они выросли, это стало превращаться в нечто более тяжёлое. Билл и Флёр научились держать дистанцию первыми. Деликатно, но твёрдо. Гермиона помнила, как Молли шипела на француженку в первые годы, как находила тысячу причин для недовольства, как не могла простить сыну, что он выбрал женщину, а не материнское одобрение. Сейчас Билл и Флёр жили своей жизнью, и в эту жизнь Молли допускалась ровно настолько, насколько они считали нужным. Гермиона всегда восхищалась Флёр — та умела отстаивать границы с таким изяществом, что Молли просто не к чему было придраться. Воспитание Мари-Виктуар, Доминик и Луи проходило без бабушкиного вмешательства, чему Молли, конечно, была не рада. Особенно потому, что французская невестка всё ещё оставалась для неё чужой, слишком красивой, слишком уверенной, слишком — не такой, как надо. Джордж пошёл дальше. Смерть Фреда что-то надломила в нём, но что-то и закалила. Когда Молли выступила против того, чтобы он назвал сына Фредом, Джордж не стал спорить — просто взял и сделал по-своему. Скандал вышел жуткий. Гермиона помнила тот вечер, когда Анджелина позвонила ей и сказала, что Молли рыдала в прихожей, крича, что это неуважение к памяти брата, что Джордж не имеет права, что имя Фреда должно остаться в прошлом. Джордж тогда сказал матери, что это его сын, его выбор и его способ помнить. И если ей это не нравится — она может не приходить на крестины. Два года. Два года Джордж не появлялся в Норе. Фред-младший рос, не зная бабушкиного давления, и, кажется, от этого только выигрывал. Анджелина поддерживала мужа в этом полностью — она сама потеряла слишком много, чтобы позволить кому-то диктовать, как ей воспитывать детей. Перси оставался единственным, кто во многом потакал матери. Гермиона не могла понять — то ли потому, что после войны ему нужно было искупать свою вину за то, что отвернулся от семьи, то ли что его Одри была слишком мягкой, чтобы возражать свекрови. Так или иначе, маленькие Молли и Люси были любимицами бабушки. Их задаривали подарками, хвалили при любом удобном случае и, как шептались остальные, потихоньку воспитывали в том духе, который Молли считала правильным. И вдруг Гермиона поняла то, что раньше ускользало от неё. Рон оказался единственным ребёнком Уизли, у которого ещё не было семьи и детей. Да, был ещё Чарли, но Чарли словно получил иммунитет ещё в детстве — проведя столько лет в том, что сама Гермиона мысленно называла дурдомом под названием Нора, старший Уизли предпочёл драконов. Драконы не спорили о том, как воспитывать потомство. Драконы не требовали вязаных свитеров и воскресных обедов. Драконы просто были. Чарли работал с драконами в Румынии, приезжал на Рождество раз в два года, никогда не приводил с собой спутниц, а на вопросы матери о внуках только отмахивался с улыбкой, которая говорила больше слов. Чарли выбрал свободу. И, глядя на его лёгкость, на его умение исчезать именно в тот момент, когда Молли начинала заходить слишком далеко, Гермиона иногда думала, что он поступил мудрее всех. А Рон остался. Последний бастион. Тот, кто должен был сделать всё правильно — жениться, родить детей, позволить матери быть бабушкой. И в этом было всё объяснение его отчаянного желания удержать Гермиону рядом, его требований семьи и детей, его нежелания принимать её карьеру. Рон нуждался не столько в ней, сколько в том, чтобы закрыть последнюю главу в материнской книге правильных детей. Гермиона подняла глаза на Гарри. Тот смотрел на неё с тем выражением, которое появлялось у него, когда он ждал, что она сама сделает выводы. — Рон оказался единственным, — медленно проговорила девушка, — у кого ещё нет семьи и детей. Гарри кивнул. Молча. — Значит, — девушка посмотрела на Гарри в упор, — Джинни сказала Рону, что он не должен ждать от меня пирогов. — Примерно, — Гарри снова взял кружку, но пить не стал — просто держал в руках, грея ладони. — Она сказала ещё, что если Рону так нужна жена, которая будет сидеть дома и рожать детей, то, может, ему стоит поискать другую. Гермиона почувствовала, как внутри всё сжалось. Слова Джинни были резкими, но в них была правда, которую она сама боялась произнести вслух. Страх потерять Рона, страх остаться одной, страх, что она действительно неправа в своих амбициях, — всё это мешало сказать то, что теперь, после вчерашнего, казалось очевидным. — И что Рон ответил? — спросила девушка, хотя голос прозвучал глуше, чем хотелось бы. — Ничего, — Гарри пожал плечами. — Сказал, что мы его не понимаем, и ушёл. Он поставил кружку на стол, наконец, и посмотрел на Гермиону внимательно, тем особым взглядом, который всегда умел видеть больше, чем она хотела показывать. — Так ты за этим пришла? — спросил Гарри, возвращая разговор в прежнее русло. — Спросить, что мы сказали Рону? — Нет, — Гермиона покачала головой. — Я пришла спросить тебя, как главу мракоборческого отдела. Сможешь ли ты быть объективным, если я приду к вам. Или это создаст проблемы. Гарри смотрел на неё долго, пристально. Потом снова надел очки — жест, который означал, что он переключается в рабочий режим. — Гермиона, — сказал он медленно, — ты знаешь, что я думаю о твоих способностях. Ты одна из лучших, с кем я когда-либо работал. Но мракоборцы — это не законопроекты и не поправки к уставам. Это грязь, кровь, погони, приказы, которые надо выполнять, даже если ты с ними не согласна. Ты готова к этому? — Я не знаю, — честно ответила девушка. — Но я хочу попробовать. Гарри кивнул, словно другого ответа и не ждал. — Тогда объективность — это не твоя проблема. Это моя. И я справлюсь, — он помолчал, а потом добавил уже тише, почти по-дружески: — А Рон… Рон остынет. Или нет. Но это уже не твой выбор. Они замолчали, думая каждый о своём. — Гермиона, — тихо сказал Гарри. — Ты правда хочешь стать мракоборцем? Девушка помолчала. В кабинете было тихо — только часы тикали где-то на стене, да за окном, заглушённый защитными чарами, шумел просыпающийся Лондон. — Я хочу, — наконец сказала она. — Не ради амбиций. Не ради того, чтобы быть выше. Просто... я больше не могу быть там, где ничего не меняется. Гарри, за шесть лет из трёхсот девяноста четырёх моих поправок приняли десять. Десять! Фелисити говорит, что это норма для нашего отдела. Но я не хочу, чтобы это было нормально. Гарри слушал, не перебивая. — Я не знаю, получится ли у меня стать мракоборцем, — продолжала Гермиона. — Я не знаю, смогу ли я вообще пройти отбор. Но если я сейчас откажусь... я буду жалеть об этом всю жизнь. Я буду сидеть в своём отделе, смотреть, как мои законопроекты отправляют в корзину, и думать о том, что могла бы попробовать. — А Рон? — вопрос прозвучал мягко, без давления. Просто — факт, который нельзя было обойти. Гермиона опустила глаза. — Рон ушёл вчера. Сказал, что ему нужно подумать. А я... — она запнулась, подбирая слова. — Я думаю, что мы слишком долго делали вид, что у нас всё в порядке. Что наши планы совпадают. Они не совпадают, Гарри. Я не готова стать Молли Уизли. И никогда не была готова. Гарри вздохнул. В этом вздохе было столько всего — и понимание, и сожаление, и какая-то давняя боль, которую он носил в себе со времен палатки, скитаний и медальона, разрушавшего всё вокруг. — Знаешь, — сказал он, глядя куда-то в сторону, — когда Джинни сказала Рону про пироги, он обиделся. Очень. Сказал, что она сравнивает его с матерью, что это нечестно. Но, Гермиона... он ведь правда хочет, чтобы ты была дома. Чтобы у вас были дети. Чтобы всё было, как у его родителей. — А чего хочет он сам? — спросила Гермиона. — Не от меня — для себя? Гарри помолчал. Потом покачал головой. — Не знаю. Кажется, он сам не знает. Он просто... всегда думал, что всё сложится само. Что ты будешь рядом, что вы поженитесь, что дети появятся. Как по расписанию. А когда расписание начало сбиваться, он растерялся. Гермиона сжала пальцы в замок. — Я не могу жить по его расписанию, Гарри. Я не могу быть тем, кем он хочет меня видеть. И я не хочу больше притворяться, что могу. — Я знаю, — тихо сказал Гарри. — Я всегда знал. Они помолчали. В этом молчании было что-то от старых времён — от того, когда они втроём сидели у костра и делились самым сокровенным. Но теперь их было двое, и между ними лежали годы и выборы, которые каждый сделал. — Ты возьмёшь меня в команду? — спросила Гермиона, поднимая глаза. Гарри посмотрел на неё внимательно. На лице его не было улыбки. — Отбор через три месяца, — сказал он. — Ты будешь проходить его на общих основаниях. Никаких поблажек, Гермиона. Я не имею права делать исключений, даже для тебя. — Я и не прошу, — твёрдо ответила девушка. Гарри кивнул, и в глазах его мелькнуло что-то — уважение или, может быть, облегчение. — Тогда готовься. Физическая подготовка, заклинания, тактика. У нас высокие требования. Многие не проходят. — Я пройду, — сказала Гермиона. Слова прозвучали увереннее, чем она сама ожидала. И, услышав их, девушка вдруг поняла, что действительно верит в то, что говорит. Не потому, что была самоуверенной. А потому, что за спиной не оставалось ничего, кроме этого выбора. И отступать было некуда. Гарри улыбнулся — первый раз за этот разговор. Улыбнулся по-старому, по-дружески, тем особым способом, который всегда говорил: «Я с тобой, что бы ни случилось». — Тогда, — сказал он, протягивая руку через стол, — добро пожаловать в команду. Пока — кандидатом. Гермиона пожала его руку. Ладонь была тёплой, крепкой — рука человека, который знал, что такое война, и не боялся мира. Рука друга. — Спасибо, Гарри, — тихо сказала девушка. — Не за что, — ответил он, отпуская её руку. — Только... поговори с ним ещё раз. Не ради того, чтобы вернуть. А ради того, чтобы закончить. Если вы решили идти разными дорогами, лучше сделать это честно. Рон заслуживает услышать это от тебя. И ты заслуживаешь сказать это сама. Гермиона кивнула. Встала, поправила пиджак, провела рукой по волосам. У выхода обернулась. — Гарри, — сказала она. — А ты? Ты никогда не жалел, что не пошёл в политику? Кингсли говорил... — Кингсли говорил много чего, — перебил Гарри, но без раздражения. — Я на своём месте, Гермиона. Здесь я могу делать то, что умею. А политика... — он усмехнулся. — Это твоя стихия. Не моя. Гермиона вышла в коридор, но не сделала и трёх шагов. Мысли, оставленные за дверью кабинета Гарри, не желали укладываться в стройную картину. Она остановилась, глядя на серые стены с тусклыми бра, и поняла, что уйти, не спросив главного, не сможет. Развернулась. Три шага обратно. Дверь открылась без стука — Гарри так и сидел за столом, подняв брови. — Забыла что-то? Гермиона вошла, прикрыла за собой дверь и осталась стоять, не садясь. — Какие у меня шансы? — спросила она прямо. — Пройти отбор. Честно. Гарри посмотрел на неё поверх очков, и на лице его промелькнуло выражение, которое она видела много раз — когда он оценивал противника на поле для квиддича, когда взвешивал риски перед боем, когда принимал решения, от которых зависели жизни. — Весьма неплохие, — сказал он после паузы. — Но ты должна понимать: через три месяца будет проходить отбор оперативников. Это не проверка знаний. Это проверка тела. Гермиона кивнула, ожидая продолжения. — Физическая форма, выносливость, — Гарри говорил медленно, словно взвешивал каждое слово. — Бег, преодоление препятствий, длительные нагрузки. Многие отсеиваются именно на этом этапе. Даже те, кто блестяще сдаёт теорию. — он помолчал и добавил: — Со всем остальным у тебя проблем не будет. Твои оценки Ж.А.Б.А. до сих пор вспоминают как одни из лучших за последнее десятилетие. Это не обсуждается. Гермиона чувствовала, как внутри что-то замирает, а потом начинает биться чаще. Не от страха — от предвкушения. Давно она не испытывала этого чувства, когда мир сужается до одной цели, а всё остальное становится неважным. — Я хотела спросить ещё кое-что, — сказала она, и голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Спрашивай. — Что ты сказал Рону? — Гермиона посмотрела прямо в зелёные глаза друга. — Вчера. Когда он пришёл и жаловался. Что ты ему ответил? Гарри молчал несколько секунд. Потом снял очки, положил на стол, и в этом жесте было что-то усталое, почти грустное. — Я не успел, — признался он. — Да и не сильно хотел, честно говоря. Рон с Джинни начали ругаться. Она сказала ему всё, что думала о его приходе и о том, как он себя ведёт. А потом мне прилетела сова со срочным вызовом в Министерство. — он развёл руками. — Так что я остался в стороне. Гермиона почувствовала странное облегчение. Не потому, что Гарри не высказался — а потому, что теперь могла попросить его об этом. Для себя. Не как свидетельница чужого спора, а как человек, которому нужно услышать правду. — Тогда выскажи это мнение мне, — сказала она. — То, что хотел сказать ему. Гарри долго смотрел на неё. В кабинете стало тихо — так тихо, что слышно было, как где-то далеко гудит лифт, перевозя первых сотрудников. Потом друг откинулся на спинку кресла и произнёс: — Это твоя жизнь. И только тебе решать, как её прожить. Он помолчал, и Гермиона поняла, что это не всё. — Я не буду говорить, что Рон прав или не прав. Не моё дело. Но я скажу тебе то, что знаю точно: ты не создана сидеть в четырёх стенах и ждать, пока кто-то оценит твои заслуги. Ты всегда была той, кто идёт вперёд, даже когда все вокруг говорят, что это невозможно. И если ты хочешь стать мракоборцем — ты станешь им. Не потому, что тебе кто-то разрешил. А потому, что ты так решила. Он выдержал паузу, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, почти братское. — Я поддержу любой твой выбор, Гермиона. Любой. Ты это знаешь. Гермиона улыбнулась. Не той вежливой улыбкой, которую надевала для коллег, а настоящей — той, что давно не появлялась на её лице. Улыбкой, которая говорила «спасибо» без слов. — Спасибо, Гарри, — сказала она тихо. — Иди уже, — махнул он рукой, но в голосе не было раздражения. — А то опоздаешь к своей начальнице. Она, кажется, без тебя не начинает рабочий день. Гермиона вышла из кабинета, и на этот раз шаги были легче. У лифта Гермиона остановилась, нажимая кнопку вызова. Кабина не спешила, и девушка задумалась, глядя на закрытые двери. Три месяца. Бег по утрам. Бассейн. Может быть, стоит купить абонемент в тот спортзал на углу, мимо которого она проходила каждое утро? Или поискать что-то более специализированное — магические тренировки, которые помогут быстрее привести тело в форму? Лифт наконец приехал. Двери разъехались, и Гермиона сделала шаг внутрь, не глядя на остальных пассажиров. Кабина была почти полной — трое волшебников в мантиях Министерства о чём-то переговаривались в углу, не обращая на неё внимания. Девушка встала у стенки, собираясь нажать кнопку своего уровня, и только тогда подняла глаза. Напротив, прислонившись к противоположной стене, стояли двое. Гермиона узнала их не сразу. Семь лет — большой срок для тех, кого помнишь последними школьными днями, полными дыма, страха и крови. Семь лет, за которые люди меняются до неузнаваемости. Драко Малфой стал выше. Намного выше — теперь, кажется, одного роста с Роном, а то и выше. Исчезла та угловатая худоба, которой запомнился подросток на скамье подсудимых семь лет назад. Теперь перед Гермионой стоял мужчина, словно сошедший с обложки дешёвого романа — если бы Гермиона читала такие, конечно. Волосы, некогда зализанные назад пресловутым бриолином, теперь лежали иначе: слегка длинная чёлка, волосы длиннее сверху и короче сзади и по бокам. Гермиона не разбиралась в стрижках, но такую часто видела на улицах Лондона — у молодых людей, которые следили за собой, но не хотели выглядеть слишком вычурно. Чёлка падала на лоб, придавая лицу загадочное, почти кинематографичное выражение. Одежда тоже изменилась. Никаких мантий, никаких строгих костюмов, которые носил его отец. Чёрная футболка, обтягивающая плечи и грудь, чёрные штаны, и поверх — портупея, из которой удобно торчала волшебная палочка. Гермиона невольно задержала взгляд на фигуре — из худощавого мальчишки Драко превратился в атлетичного мужчину. Широкие плечи, уверенная осанка, движения, в которых чувствовалась сила, но не было суеты. Он стоял, слегка развернувшись к ней боком, и разговаривал со спутницей, которую Гермиона узнала только через секунду. Пэнси Паркинсон. Это было даже более удивительно, чем Малфой. Пэнси всегда казалась Гермионе воплощением слизеринской надменности — короткая стрижка каре, острый подбородок, вечно недовольное выражение лица. Сейчас перед ней стояла женщина, которую можно было назвать красивой, не кривя душой. Пэнси стала выше — на целую голову выше Гермионы, — но при этом выглядела почти хрупкой рядом с массивным Малфоем. Обычные джинсы, облегающие длинные ноги, укороченный топ, оставляющий открытой полоску кожи между поясом и краем ткани. Босоножки на тонкой шпильке, которые, казалось, должны были делать её ещё выше, но почему-то добавляли лёгкости. Волосы отросли, падали на плечи тёмными волнами, и без привычного высокомерного выражения лицо Пэнси казалось почти мягким. Они заметили Гермиону одновременно. Взгляды встретились — и застыли. Никто не сказал ни слова. Гермиона не знала, что говорить. Здравствуйте? Давно не виделись? Что вы здесь делаете? Все вопросы казались неуместными, все слова — слишком громкими для узкого пространства. Малфой смотрел на неё с выражением, которое она не смогла прочитать. Не враждебность — скорее, холодное любопытство. Или оценку. Пэнси приподняла бровь — тот самый жест, который Гермиона помнила с шестого курса, — но тоже промолчала. В тесной кабине они стояли в разных углах, но взгляды то и дело пересекались. Гермиона смотрела прямо перед собой, на спину мужчины в серой мантии, но чувствовала присутствие Малфоя кожей — так чувствуешь приближение грозы, когда воздух становится тяжёлым и каждый волосок на руке встаёт дыбом. Четвёртый уровень. Двери открылись. Гермиона вышла, не оглядываясь, но краем глаза заметила, как двери сомкнулись за её спиной, унося Малфоя и Пэнси дальше. Она шла по коридору, чувствуя, как мысли мечутся, натыкаясь друг на друга. Малфой в Министерстве? В отделе мракоборцев? Семь лет прошло с тех пор, как она давала показания на его процессе. Семь лет, в которые она ни разу не видела его, не слышала о нём, даже не думала — слишком много было своей жизни. И вот теперь он появился. Изменившийся, взрослый, идущий по тем же коридорам, что и она. Фелисити уже сидела на своём месте, когда Гермиона вошла в кабинет. Старая волшебница подняла глаза от бумаг и сразу заметила, что с заместительницей что-то не так. — Ты как будто привидение встретила, — заметила Шо, откладывая перо. — Не привидение, — ответила Гермиона, садясь за свой стол и открывая портфель. — Малфоя. И Паркинсон. В лифте. Фелисити присвистнула. — А они, я слышала, неплохо себя показывают. Малфой особенно. Говорят, природный талант к выслеживанию. Кто бы мог подумать. Гермиона не ответила. Руки сами собой открыли ящик стола, достали блокнот, но мысли всё ещё были там, в лифте. Она заставила себя сосредоточиться. Гермиона отодвинула блокнот в сторону и потянулась к дальней полке, где стояли книги по истории Министерства — всё, что удалось собрать за годы работы. Пальцы нашли нужный том. «Министры магии Великобритании: от Ульрика до наших дней». Гермиона открыла его на первой странице и начала листать, глядя на портреты, которые тут же начинали двигаться, здороваться, требовать внимания. Девушка не обращала на них внимания — глаза скользили по строчкам, выхватывая главное: имя, срок полномочий, предыдущая должность. Артемисия Лафкин. Первый министр магии-женщина. Была главой Департамента магического правопорядка. Арчер Эвермонд. Министр с 1912 по 1923. Отдел магического правопорядка. Нобби Лич. Отдел магического правопорядка. Гермиона листала дальше, чувствуя, как внутри нарастает холодное спокойствие. Страница за страницей, десятилетие за десятилетием. Отделы сменялись, имена сменялись, но закономерность была неумолимой. Никто. Никогда. Внутри не было разочарования — только холодная уверенность. Кингсли был прав. Фелисити была права. Она сделала правильный выбор. Теперь оставалось только пройти этот чёртов отбор. Гермиона взяла чистый лист пергамента и написала вверху: «ПЛАН ПОДГОТОВКИ». Следующие полчаса она составляла список того, что нужно сделать: найти спортивный зал, разработать график бега, пересмотреть питание, записаться на дополнительные тренировки по защите — на всякий случай, даже если Гарри сказал, что с теорией проблем не будет. Когда Фелисити поинтересовалась, что она пишет с таким сосредоточенным видом, Гермиона ответила: — План. Как стать мракоборцем за три месяца. Старая волшебница усмехнулась, но ничего не сказала. Только покачала головой и вернулась к своим бумагам. Гермиона смотрела на список и чувствовала, как где-то глубоко внутри распрямляется то, что было скручено долгие годы. Страх, сомнения, чужие ожидания — всё это уходило на второй план, уступая место одному-единственному: она знала, что делает. И впервые за очень долгое время это знание не сопровождалось чувством вины. Гермиона достала чистый лист пергамента. Перо дрогнуло над бумагой, и она написала всего несколько слов: «Я согласна. Гермиона Грейнджер». Запечатала письмо, написала имя Кингсли Бруствера. Сова слетит с насеста через несколько минут. Девушка откинулась в кресле, чувствуя, как напряжение, копившееся все эти дни, наконец-то начинает отпускать. Не исчезает совсем — но становится тем, с чем можно жить. С чем можно работать. С чем можно идти дальше. В окно кабинета постучалась сова — крупная, серая, министерская. Гермиона привязала письмо к лапке, и птица растворилась в утреннем свете, унося её решение туда, где оно должно было обрести силу. Теперь пути назад не было. Время до вечера пролетело незаметно. После окончательного принятия решения Гермиона почувствовала, как с плеч свалился груз, который тащила так долго, что уже перестала замечать его вес. Дышалось легче, мысли текли ровнее, и даже плоские шутки коллег, обычно вызывавшие глухое раздражение, сегодня не задевали. Она кивала, улыбалась, отвечала что-то необязательное и чувствовала себя почти свободной. Впервые за долгое время Гермиона покинула Министерство вовремя. Даже Фелисити подняла бровь, когда заместительница собрала документы и встала из-за стола ровно в шесть. — Тебя подменили? — поинтересовалась старая волшебница, но в голосе не было язвительности — скорее, любопытство. — Нет, просто решила, что сегодня достаточно, — ответила Гермиона. — Увидимся завтра. Прогулка домой тоже вышла другой. Гермиона не спешила, позволяла себе останавливаться у витрин, смотреть на прохожих, вдыхать вечерний воздух, в котором запах бензина смешивался с ароматом цветущих каштанов. Майский Лондон был щедр на тепло, и девушка поймала себя на мысли, что давно не чувствовала себя так спокойно. Не счастливо — спокойно. И этого было достаточно. Квартира встретила тишиной. Гермиона скинула туфли, прошла в гостиную, и первые несколько секунд не могла понять, что изменилось. А потом увидела. Каминная полка, где всегда стояли нелепые фигурки игроков в квиддич — Рон собирал их с какой-то маниакальной страстью, — была пуста. Гермиона перевела взгляд на вешалку в прихожей. Куртки Рона не было. Обувь, всегда валявшаяся у порога, исчезла. Она прошла в спальню, хотя могла не ходить — и так всё поняла. Шкаф был открыт. Сторона, которую занимал Рон, пустовала. Вешалки болтались голые, на полке не осталось ни одной его футболки, ни одного свитера. В ванной исчезла его зубная щётка, его шампунь, его бритвенные принадлежности. Даже странная кружка с надписью «Лучший мракоборец», которую кто-то подарил ему на день рождения, когда он ещё работал с Гарри, — и та пропала. Гермиона обошла квартиру, чувствуя, как внутри поднимается волна. Не боли — злости. Он выбрал момент, когда её не было, и забрал вещи. Не предупредил, не оставил записки, ничего. Просто исчез, как вор в ночи, унося с собой все следы своего присутствия. В гостиной она остановилась посреди комнаты и прислушалась. Ей показалось, что теперь в этих стенах гуляет эхо. Стоило сказать что-то вслух — и звук возвращался приглушённым, пустым, ненужным. — Подло, — произнесла она в тишину. Слово повисло в воздухе, не найдя отклика. Гермиона сжала кулаки, готовая разозлиться по-настоящему, но гнев не пришёл. Вместо него накатила усталость, а следом — странное облегчение. Она опустилась на диван, где просидела прошлую ночь, и вдруг поняла: так даже лучше. Никаких лишних разговоров, никаких тяжёлых объяснений, никаких сцен с битьём посуды и попытками что-то доказать человеку, который уже всё для себя решил. Рон сделал выбор. И, может быть, это самый честный поступок с его стороны за последние годы. Живоглот, до этого дремавший в кресле, спрыгнул на пол и потёрся о ноги. Гермиона наклонилась, почесала его за ухом, и кот довольно заурчал. Хотя бы этот мужчина в её жизни оставался постоянным. На маленьком столике у дивана затрезвонил телефон. Гермиона вздрогнула — звук в пустой квартире прозвучал оглушительно громко. Телефон вообще звонил редко. Мало кто знал этот номер: родители, пара коллег, Джинни и ещё пара-тройка людей. Рон предпочитал совы или патронусы, считая магловскую связь ненадёжной. Девушка взяла трубку, чувствуя лёгкое недоумение. — Гермиона? — голос Джинни был быстрым, деловитым, но в нём слышалась какая-то напряжённая нотка. — Ты никуда не собираешься в ближайшее время? — Эм... нет, — ответила Гермиона, не понимая, к чему вопрос. — Отлично. В трубке раздались короткие гудки. Джинни повесила трубку, не попрощавшись. Гермиона смотрела на телефон, пытаясь осмыслить этот странный звонок, но не успела — через несколько мгновений в дверь торопливо застучали. Коротко, настойчиво, так, что сомнений не оставалось: это не сосед и не курьер. Гермиона открыла дверь, и Джинни влетела в прихожую, даже не поздоровавшись. Рыжие волосы, собранные в небрежный хвост, летняя мантия, накинутая поверх простой футболки и джинсов, лицо раскрасневшееся, будто она бежала всю дорогу. Глаза горели тем самым огнём, который Гермиона знала ещё с тех пор, когда Джинни была напуганной первокурсницей, а потом — бесстрашной участницей битвы за Хогвартс. — Почему Рон поселился в квартирке над магазином? — с порога спросила Джинни, даже не сняв обувь. — Вы расстались? Гермиона прислонилась к дверному косяку, скрестив руки на груди. — Похоже, новости в семействе Уизли разносятся, как лесной пожар, — сказала она, и в голосе проскользнула грустная усмешка. Джинни пожала плечами, наконец-то скидывая туфли и проходя в гостиную с видом человека, который чувствует себя здесь как дома. — Всего лишь заходила с Джеймсом к Джорджу — вернуть Фреда отцу, — объяснила она, усаживаясь на диван и подтягивая под себя ноги. — А там оказался Рон. Перетаскивал вещи в комнату. С таким видом, будто это самое нормальное занятие в мире. Она замолчала, глядя на Гермиону выжидающе. — Я не смогла удержаться, — призналась Джинни. — Пришлось сразу бежать к тебе. Гермиона прошла на кухню, достала из шкафа бутылку вина — красное, сухое, то, что Джинни любила — и два бокала. Пока открывала, молчала. Джинни тоже не торопила, наблюдая за подругой с тем терпением, которого у неё обычно недоставало. В гостиной они устроились на диване, и Гермиона начала рассказывать. Сначала осторожно, подбирая слова, а потом всё быстрее, всё откровеннее. О визите Кингсли. О предложении перейти в мракоборцы. О разговоре с Роном — том самом, который закончился хлопком двери. О том, как проснулась сегодня утром с ясной головой и пошла к Гарри, а потом встретила в лифте Малфоя и Пэнси, и это почему-то только укрепило её в решении. Джинни слушала, не перебивая, и по мере того, как разворачивалась история, её лицо менялось. В какой-то момент она потянулась к бутылке и налила себе ещё, не дожидаясь, пока Гермиона закончит. — И вот, — завершила Гермиона, обводя рукой пустую квартиру, — прихожу домой, а его уже нет. Даже записки не оставил. Бокалы опустели наполовину. Между ними на столике стояла тарелка с нарезанным сыром — Гермиона достала его, когда поняла, что разговор затягивается. Джинни отщипнула кусочек, задумчиво пожевала. — Знаешь, — сказала она наконец, — я, наверное, должна была бы расстроиться. Или попытаться вас помирить. Семья, всё такое. Гермиона посмотрела на неё, ожидая продолжения. — Но, если честно, — Джинни отставила бокал и повернулась к подруге, — ваше расставание было неизбежно. Вы слишком разные. Рон хочет одного, ты — другого. И это не про то, кто прав, а кто виноват. Просто... вы не подходите друг другу. Гермиона грустно усмехнулась. — Я знаю, — сказала она тихо. — Наверное, знала уже давно. Просто не хотела признаваться. Джинни понимающе кивнула. Они помолчали, и в этой тишине была только давняя, проверенная годами дружба, которая не нуждается в словах. — Мне уже пора, — вздохнула Джинни, бросив взгляд на часы. — Джеймс остался у Джорджа, Альбус дома с Гарри, но я обещала вернуться к укладыванию. Она помолчала, что-то прикидывая. — Могу позволить себе ещё полчасика. — Джинни откинулась на спинку стула, и в её глазах мелькнуло что-то почти подростковое, озорное. — Так что давай, выкладывай. Ты решила, что собираешься делать дальше? — Да, — Гермиона кивнула, чувствуя, как внутри расправляются плечи. — Решила. Буду готовиться. Для мракоборца нужна хорошая физическая форма, а у меня её нет. Так что первым делом — записаться в спортзал. — Спортзал? — переспросила она. — Магловский? — А какой ещё? — усмехнулась Гермиона. — В магическом мире, кажется, единственный спорт — это квиддич. Джинни оживилась мгновенно. Вся усталость слетела с неё, глаза загорелись знакомым азартом — тем самым, который делал её лучшей охотницей, которую видел Хогвартс за последние десятилетия. — Я пойду с тобой! — воскликнула она, подаваясь вперёд. — Гермиона, это же гениально! Мне надо приводить себя в форму после рождения Альбуса, если я хочу к осени вернуться в команду. А вместе с тобой это будет не только приятнее, но и комфортнее. Одной заниматься — это такая тоска. Гермиона не ожидала такого энтузиазма, но удержалась от того, чтобы спросить, где Джинни оставит детей. Не её дело. И потом — видно же, как подруга соскучилась по чему-то, что принадлежит только ей, вне материнства и жены. — Ты же говорила, что Гарри против. — Гарри всегда против, когда речь идёт о моей безопасности, — отмахнулась Джинни. — Но «Холихедские гарпии» ждать не будут. Я родила двоих детей, я могу вернуться на поле. А для этого нужно сбросить то, что накопилось за два года. — Я с удовольствием, — улыбнулась Гермиона. — Пришлю тебе совой список залов. Выберем вместе, где удобно. Я уже набросала несколько вариантов. — Отлично! — Джинни вскочила с дивана, энергичная, почти светящаяся. — Жду. И Гермиона... Она замолчала на пороге, подбирая слова. — Ты молодец, — сказала наконец. — Что решилась. Что не побоялась. Рон... он, может быть, когда-нибудь поймёт. А может, и нет. Но это уже не важно. Важно, что ты выбрала себя. Гермиона проводила её до двери, и Джинни, уже надевая туфли, вдруг обернулась: — Кстати, насчёт Малфоя. Ты видела его в лифте? — Да, — Гермиона нахмурилась, не понимая, к чему вопрос. — Он теперь мракоборец. И, говорят, хороший, — Джинни усмехнулась, и в этой усмешке читалось что-то дьявольское. — Представляешь, каково будет Рону, когда узнает, что ты работаешь с Малфоем в одном отделе? Это будет просто... — Джинни, — оборвала её Гермиона, но в голосе не было строгости. — Я иду туда не ради того, чтобы кому-то что-то доказывать. — Знаю, — подруга уже стояла на лестничной клетке, и лицо её стало серьёзным. — Просто... удачи тебе, Гермиона. Ты заслужила. Дверь закрылась, и в квартире снова стало тихо. Но теперь эта тишина не пугала. Гермиона прошла на кухню, убрала бокалы, допила остатки вина, глядя в окно на зажигающиеся огни Лондона. Живоглот запрыгнул на подоконник, устроился рядом, и они вдвоём смотрели на город, который никогда не спит. Девушка погладила кота, бросив взгляд на каминную полку с пыльными кругами от исчезнувших фигурок, и вдруг подумала, что это, наверное, первый раз за много лет, когда она осталась совсем одна. Не одна в смысле одиночества — нет, рядом были Джинни, Гарри, Фелисити, даже Кингсли, который протянул руку в тот момент, когда она меньше всего этого ожидала. А одна в том смысле, что теперь не нужно ни на кого оглядываться. Не нужно подстраиваться, оправдываться, ждать, пока кто-то одобрит её выбор. Гермиона взяла блокнот, открыла список, который составила утром. «ПЛАН ПОДГОТОВКИ» — крупными буквами вверху страницы. Ниже — пункты, которые предстояло выполнить. Она взяла перо и дописала в самом низу: «Найти зал с Джинни». Улыбнулась своим мыслям. Завтра начнётся новая жизнь. Не та, которую кто-то для неё придумал, а та, которую она выбрала сама. Впервые за долгое время — не оглядываясь, не спрашивая разрешения, не боясь кого-то обидеть. Гермиона закрыла блокнот, взяла на руки кота и пошла в спальню. Завтра будет первый день. А сегодня — просто ночь, которая принадлежит только ей. За окном шумел Лондон — далёкий, равнодушный, прекрасный в своей обыденности. Ну а где-то там, в этом городе, Рон раскладывал свои вещи в маленькой комнате над магазином Джорджа, Джинни летела домой к Гарри и детям, Кингсли Бруствер, наверное, всё ещё сидел в своём кабинете, перебирая кандидатуры на должность, которую она только начала заслуживать. Кафетерий Министерства в утренние часы напоминал улей — волшебники и волшебницы сновали между столиками с чашками кофе и тарелками с тостами, обменивались новостями, сплетнями, отчётами. Гермиона заняла свой обычный столик в углу, откуда был виден весь зал, и уже привычно развернула «Ежедневный пророк», хотя глаза скользили по строчкам, не вникая в смысл. Она увидела их не сразу. Сначала почувствовала, а потом подняла взгляд и заметила Малфоя в компании Пэнси. Они сидели у стойки с напитками, и Пэнси что-то говорила ему, слегка склонив голову. Малфой слушал, кивал, но взгляд его блуждал по залу — оценивающий, спокойный, как у человека, привыкшего контролировать пространство. Гермиона вспомнила вчерашний разговор с Джинни. «Говорят, он стал мракоборцем». Слова тогда пролетели мимо, заслонённые более важными событиями. Но сейчас, глядя на Малфоя, она вдруг поняла, что источником этого «говорят» был никто иной, как Гарри. Гарри Поттер, который никогда не разбрасывался похвалами. Гарри Поттер, который ненавидел Малфоя большую часть своей жизни. И если уж он говорит, что его бывший недруг — весьма неплохой мракоборец... значит, за этим стояло нечто большее, чем простая вежливость. Гермиона незаметно начала присматриваться. На первый взгляд в нём не осталось ничего от задиристого мальчишки, который когда-то схлопотал от неё по лицу. Исчезла та наглая усмешка, которой он награждал всех, кто был ниже его по происхождению. Пропала вечная напряжённость в плечах — словно он постоянно готовился к удару или сам собирался его нанести. Сейчас перед ней сидел уверенный в себе молодой мужчина. Спокойный, расслабленный, но при этом — и Гермиона не могла этого не заметить — от него волнами исходила сила. Та самая, которую чувствуешь кожей, когда рядом оказывается человек, привыкший побеждать. И ещё что-то. Что-то, что Гермиона не могла определить сразу, но что заставляло множество женщин в помещении оборачиваться и поглядывать на него исподтишка. Именно так, как это сейчас делала сама Гермиона, поймав себя на том, что рассматривает линию его скул, разворот плеч, то, как волосы падают на лоб, когда он наклоняет голову. Официантка, разносившая заказы, вдруг стала ходить кругами вокруг их столика. Две волшебницы из отдела магического транспорта перешёптывались, стреляя глазами в сторону окна. Даже пожилая колдомедичка, которая, казалось, видела в своей жизни всё, на секунду задержала взгляд на Малфое, прежде чем покачать головой и вернуться к своему чаю. Она поймала себя на этом и внутренне одёрнула. С чего вдруг она разглядывает Драко Малфоя, как какую-то диковинку? Но взгляд не слушался, возвращаясь снова и снова. Малфой не замечал этих взглядов — или делал вид, что не замечает. В отличие от Пэнси, которая сидела напротив и в своей привычной манере кривила губы, закатывая глаза при каждой новой порции женского внимания. Гермиона даже услышала мысленно её голос: «Опять эти дуры». В этом было что-то настолько неизменное со школьных времён, что девушка едва не усмехнулась. В этот момент Малфой что-то сказал, Пэнси фыркнула, и он вдруг поднял голову. Их взгляды встретились. Гермиона не отвела глаз сразу — это было бы похоже на признание. Выдержала паузу, кивнула — коротко, вежливо, как кивают случайному знакомому в коридоре, — и уже собиралась вернуться к газете, когда что-то шлёпнулось на столик, едва не угодив в чашку с кофе. Девушка вскрикнула от неожиданности, расплескав несколько капель на блюдце. Несколько голов повернулись в её сторону, но интерес быстро угас — в Министерстве всегда находились дела поважнее, чем чей-то испуг над чашкой. На столе лежала записка. Сложенный втрое листок пергамента, без конверта, без подписи. Гермиона торопливо развернула его, узнавая аккуратный почерк секретаря министра. «Мисс Грейнджер, зайдите в кабинет министра при первой же возможности». Она перечитала записку несколько раз, словно надеясь найти между строк какой-то скрытый смысл. Но в менее чем дюжине слов трудно было разглядеть второе дно. Кингсли уже говорил с ней, всё объяснил. Зачем понадобилось снова? Гермиона взглянула на часы. До обеда ещё полчаса. Можно было бы затянуть кофе, досидеть до перерыва, но любопытство пересилило. Она допила остывшую жидкость одним глотком, подхватила газету и направилась к выходу из кафетерия. Спину жгло. Она чувствовала этот взгляд — тяжёлый, изучающий, не отпускающий до самых дверей. Малфой. Гермиона не обернулась, хотя внутри всё сжалось. Кабинет Кингсли располагался на самом верхнем уровне, и лифт поднимался медленно, словно назло. Гермиона переминалась с ноги на ногу, разглядывая своё отражение в полированных дверцах. Волосы сегодня удалось уложить особенно удачно, правда под глазами залегли тени, но выражение лица было решительным. Она выглядела так, как чувствовала — готова к новому. Секретарша министра, молодая волшебница с идеальной причёской и вечной улыбкой, пропустила её без очереди. Дверь в кабинет открылась, и Гермиона шагнула внутрь. Кингсли сидел за огромным столом красного дерева, заваленным свитками. Он поднял голову, и на его лице появилось выражение удовлетворения — такое бывает у человека, чьи прогнозы сбылись. — Мисс Грейнджер, — он кивнул на стул напротив. — Садитесь. — Министр, — Гермиона опустилась в кресло, чувствуя, как внутри всё напрягается в ожидании. — Вы хотели меня видеть. — Хотел, — Кингсли отложил перо, сложил руки перед собой. — Я рад, что ты решила пойти этим путём. Признаюсь, не был уверен, что ты согласишься так быстро. Гермиона хотела ответить, но министр уже протягивал ей через стол пухлую папку. — Что это? — спросила девушка, принимая папку и чувствуя её вес. — Подготовительные материалы, — ответил Кингсли. — Те, что выдаются всем потенциальным новичкам перед отбором. Это — полный комплект того, что тебе может понадобиться. Учебные планы, списки литературы, нормативы, тесты прошлых лет. Гермиона раскрыла папку, пробегая глазами первые страницы. Оглавление, разделы, подразделы. Заклинания, зелья, защита, тёмная магия, теория, практика, история, право... Она перелистнула дальше, и взгляд зацепился за один из пунктов. «Магловедение. Углублённый курс. Обязательный минимум». Девушка подняла глаза на Кингсли. — Магловедение? — переспросила она. — В мракоборческом отборе? — А ты не знала? — Кингсли приподнял бровь, но в его голосе не было насмешки. — Я... — Гермиона запнулась, листая страницы. — Я не видела этого в общих требованиях. — Потому что это не общее требование. Это нововведение. Уже лет пять как, — министр откинулся на спинку кресла. — Его ввёл Поттер, когда возглавил отдел. И, должен сказать, это далеко не единственное изменение. Гермиона смотрела на страницы, и внутри нарастало странное чувство — смесь удивления и стыда. Гарри изменил программу подготовки мракоборцев. Включил туда магловедение — предмет, который она, грязнокровка, как её называли в школе, знала лучше любого чистокровного. И она понятия не имела об этом. Пять лет. Гермиона почувствовала, как к щекам приливает жар. Стыд накрыл с головой — горячий, липкий, невыносимый. Гарри наверняка рассказывал ей об этих изменениях. За пять лет были сотни разговоров — за ужином у них дома, в кафе, в короткие минуты между дежурствами. Она слушала, кивала, но мысли были заняты другим: своими законопроектами, бесконечными поправками, отчётами, которые никто не читал. Она пропустила мимо ушей то, что должно было быть важным. Потому что всегда считала, что её работа важнее. Гермиона закрыла папку, чувствуя, как щёки заливает румянец. — Я не знала, — сказала она тихо. — Гарри... он, наверное, говорил, а я... — Не кори себя, — Кингсли покачал головой. — У каждого своя дорога. Поттер нашёл свою. Ты — ищешь. Главное, что теперь у тебя есть всё необходимое. Он помолчал, а потом добавил: — Три месяца. Это немного. Но с твоими знаниями магловского мира ты имеешь преимущество, о котором другие кандидаты могут только мечтать. Используй его. Гермиона кивнула, сжимая папку в руках. Мысли уже переключились на новую информацию — нужно будет пересмотреть план подготовки, добавить туда разделы, которые она пропустила. Магловедение она знает, но углублённый курс — это другое. Нужно освежить, систематизировать, подготовиться так, чтобы никто не мог усомниться. — Благодарю вас, министр, — сказала она, поднимаясь. — Не благодари, — Кингсли взялся за перо, возвращаясь к работе. — Докажи, что я не зря на тебя ставлю. Гермиона вышла из кабинета с чувством, что за спиной выросли крылья. Не от похвалы — оттого, что теперь у неё было всё. Решение, цель, план, материалы. Оставалось только работать. Она почти бегом направилась к лифту, но на полпути замедлила шаг. В голове крутилась одна мысль, не давая покоя. Гарри изменил программу. Гарри, который вырос у маглов, который знает их мир не хуже её, а может, и лучше. Гарри, который никогда не кичился этим знанием, не делал из него политическое заявление, не использовал как оружие в битве за права. Он просто взял и сделал систему лучше. В лифте, спускаясь на свой уровень, она открыла папку снова и принялась перелистывать раздел о магловедении. Фотографии автомобилей, телефонов, компьютеров — всё это было таким знакомым и одновременно чужим после стольких лет жизни в двух мирах. Она вспомнила, как в детстве отец объяснял ей устройство двигателя, как мама показывала, как пользоваться стиральной машиной. Простые вещи, которые казались такими естественными, что она никогда не считала их навыками. А теперь, оказывается, они могли стать её преимуществом. Мысли свернули к Малфою. Интересно, как он сдавал этот раздел? Малфой, выросший в поместье, где электричество было такой же экзотикой, как драконы в Хогвартсе. Наверное, ему пришлось учить всё с нуля. И судя по тому, что он стал мракоборцем, — выучил. Следующие недели превратились для Гермионы в одно сплошное пятно. Дни мелькали, накладываясь друг на друга, стирая границы между утром и вечером, буднями и выходными. Рабочие часы в отделе — отчёты, заседания, бесконечные законопроекты, которые она всё ещё надеялась довести до ума перед уходом. Затем — несколько часов в зале с Джинни, где они гоняли себя до седьмого пота под удивлёнными взглядами магловских тренеров. А после — дом, ужин на скорую руку, и тяжёлая папка Кингсли, раскрытая на коленях, пока Живоглот мурлыкал где-то рядом. Только в воскресенье Гермиона позволяла себе выдохнуть. Никаких отчётов, никаких тренировок, никаких учебных материалов. Только она, кот, и редкое чувство покоя, которое раньше казалось недостижимой роскошью. И, что удивительно, девушка чувствовала себя такой живой, какой не была со времён Хогвартса. Энергия переполняла — пульсировала в кончиках пальцев, заставляла двигаться быстрее, думать яснее, дышать глубже. Даже утренний подъём перестал быть пыткой: теперь Гермиона вскакивала ещё до будильника, с каким-то жадным нетерпением предвкушая новый день. Эта энергия вылилась в неожиданное решение: небольшой ремонт в квартире. Ничего грандиозного — никаких строительных работ, никаких чар, которые могли бы привлечь внимание магловских соседей. Просто мебель. Та, что досталась вместе с квартирой, была вычурной и совершенно безликой — стандартный набор из магазина для тех, кто хочет «дорого и богато», но не задумывается о том, что это значит. Гермиона долгие годы не обращала внимания, привыкла, смирилась. Рону нравилось. Рону казалось, что так и должно быть. Теперь же девушка хотела наполнить дом тем, что откликалось ей самой. Она потратила два воскресенья на поиски. Бродила по антикварным лавкам в Кенсингтоне, листала каталоги, спорила сама с собой. В итоге вместо современных диванов и глянцевых столов в квартире появились вещи совсем другой породы. Эклектика, как определила это Гермиона, — французский стиль, замешанный на английской сдержанности. Диван с изогнутыми ножками, обтянутый бархатом цвета тёмной вишни. Старый дубовый стол, который пришлось тащить на себе с другого конца Лондона, потому что доставка стоила как сам стол. Несколько кресел в тон, с высокой спинкой, в которых хотелось читать по вечерам. Комод с потёртой бронзовой фурнитурой, на который она поставила свежие цветы каждое воскресенье. Живоглот, надо сказать, оценил нововведения. Кот с первого дня облюбовал новое кресло у окна, где солнечные пятна лежали особенно долго, и теперь ревностно охранял его от любых посягательств. Время бежало неумолимо. Гермиона иногда задумывалась, почему в Хогвартсе ей казалось, что школьные годы тянутся бесконечно долго, а сейчас недели пролетали с такой скоростью, что она едва успевала замечать, как сменяются числа в календаре. Три месяца, отпущенные на подготовку, уже сократились почти на треть, а впереди было ещё столько всего, что предстояло освоить. Каким-то неведомым образом слухи о том, что Гермиона собралась в мракоборцы, просочились в отдел. Фелисити клялась, что не проронила ни слова, но старая волшебница так хитро улыбалась, что Гермиона не была до конца уверена. Теперь каждый коллега считал своим долгом зайти, пожелать удачи, пожать руку. С лицами, на которых читалось искреннее участие — или его искусная имитация. Рэйчел, которая никогда не упускала возможности вставить язвительное замечание, первой протянула руку и сказала, что «будет интересно посмотреть, как Гермиона справится». Девушка улыбнулась, поблагодарила и не стала думать о том, что на самом деле скрывалось за этими словами. Гермиона подозревала, что большинство из них на самом деле хотели увидеть её неудачу. Слишком многих она обошла за эти годы, слишком быстро взлетела, слишком много себе позволяла. Пожелания удачи звучали сладко, но в глазах читалось предвкушение: посмотрим, как ты справишься, умница Грейнджер. Посмотрим, как твои оценки помогут, когда придётся бежать до изнеможения или принимать решение за долю секунды. Она не обижалась. Даже понимала их отчасти. Но это понимание только подстёгивало — доказать, что может, сможет, сделает. Статистика, которую Гермиона нашла в материалах Кингсли, оказалась менее радужной, чем она представляла. Из десятков кандидатов, ежегодно подававших заявки на оперативников, отбор проходили едва ли пятеро. Иногда — трое. Иногда — ни одного. Цифры плясали перед глазами, складываясь в мрачную арифметику: шансов меньше, чем ей казалось. И дело было не в интеллекте — с этим, как Гарри и сказал, проблем не ожидалось. А в том, что требовался сплав качеств, который встречался редко: тело, готовое к предельным нагрузкам, ум, способный обрабатывать информацию в стрессовой ситуации, и характер, который не ломается, когда всё идёт не по плану. Она перечитывала эти страницы несколько раз, пытаясь понять, что именно отличает тех, кто прошёл, от тех, кто остался за бортом. Общего знаменателя не находилось. Там были и выпускники академии мракоборцев, и бывшие мракоборцы из других стран, и люди, которые начинали, как и она, в совершенно других отделах. Объединяло их только одно — все они оказались сильнее, чем требовалось по минимуму. Из документов Гермиона узнала и другое: отдел мракоборцев действительно претерпел радикальные изменения за те годы, что она наблюдала за ним со стороны. То, что казалось ей привычной структурой, на самом деле было полностью перестроено. Теперь мракоборцы работали в группах по пять-шесть человек — мобильных, автономных, способных действовать без постоянной поддержки из центра. Группы эти были интернациональными: британцы работали бок о бок с французами, немцами, испанцами, скандинавами. Языковой барьер преодолевался с помощью чар, но культурный — только личным умением находить общий язык. Дела, которыми занимался отдел, давно вышли за пределы Британских островов. Контрабанда тёмных артефактов, преследование бывших Пожирателей, скрывающихся в других странах, расследования, требовавшие координации с десятком магических правительств одновременно, погони за торговцами тёмными артефактами в Египте, расследования в Восточной Европе, захват опасных преступников в Южной Америке. Пожалуй, такого уровня международного сотрудничества не наблюдалось только с МАКУСА. Американские волшебники исторически крайне неохотно пускали чужаков на свою территорию, и даже после войны эта позиция почти не изменилась. Гермиона читала о нескольких попытках наладить совместную работу, но все они упирались в глухую стену бюрократии и недоверия. Все эти изменения вызывали у Гермионы восторг и зависть одновременно. Восторг — потому что это было правильно. Потому что она сама когда-то писала статьи о необходимости реформирования мракоборческой службы, о том, что старые методы не работают в новом мире. А зависть — потому что это делала не она. Гарри. Её друг, который никогда не мечтал о политике, не строил карьерных планов, не просчитывал ходы на годы вперёд, просто взял и сделал. Потому что считал нужным. Карьера Гарри взлетела стремительно, и Гермиона, будучи честной с собой, признавала: не в последнюю очередь благодаря имени. Мальчик-Который-Выжил, победитель Тёмного Лорда, герой войны — эти титулы открывали двери, которые перед другими оставались закрытыми. Но Гермиона знала и другое: Гарри не просто занимал место. Он работал. Вкалывал. Доказывал, что его назначение — не дань прошлому, а инвестиция в будущее. И в свои почти двадцать шесть он уже был главой отдела мракоборцев, и это звание нёс с такой серьёзностью, какой никто не ожидал от мальчишки, когда-то прятавшегося в чулане под лестницей. Гермиона закрыла папку, откинулась на спинку нового дивана. Живоглот, почуяв, что хозяйка закончила с делами, тут же запрыгнул на колени, требуя внимания. Девушка гладила его, глядя на потолок, и думала о том, как странно устроена жизнь. Она всегда считала, что знает, чего хочет. Министерство, карьера, реформы, власть, чтобы менять мир к лучшему. А оказалось, что мир меняется и без неё. Гарри меняет его по-своему, Кингсли — по-своему, даже Малфой, как ни странно, вписал себя в эту новую реальность. А она, Гермиона Грейнджер, лучшая на курсе, гордость профессора Макгонагалл, надежда угнетённых эльфов, — она всё эти годы просто перекладывала бумаги в кабинете, который делила с Фелисити. Не поэтому ли она чувствует себя такой живой сейчас? Не поэтому ли каждое утро встречает с нетерпением, а не с тяжёлым вздохом? Потому что наконец-то перестала ждать, когда кто-то оценит её усилия, и начала делать то, что действительно хочет. Живоглот заурчал громче, требуя, чтобы мысли хозяйки вернулись к более насущным вещам — например, к ужину. Гермиона рассмеялась, легко поднялась с дивана (ещё месяц назад она кряхтела бы, разгибая спину), и направилась на кухню. За окном темнел воскресный Лондон. Завтра предстоял очередной день — отчёты, тренировка, изучение материалов. Послезавтра — то же самое. И так до тех пор, пока не наступит день отбора. До него оставалось чуть меньше двух месяцев. Гермиона чувствовала, как время сжимается, как воздух перед грозой, и вместо страха внутри разрасталось то самое чувство, которое она помнила со школы. Азарт. Желание доказать. Желание победить. Она справится. Она знала это. Не потому, что была лучшей, а потому, что впервые за долгое время делала то, что выбрала сама. Без оглядки на чужие ожидания, без страха обидеть, без необходимости оправдываться. Гермиона закрыла папку и посмотрела на часы. Почти полночь. За окном спал Лондон, укрытый тёплым июньским небом. Живоглот давно перебрался с кресла на диван и спал, свернувшись калачиком, время от времени вздрагивая лапами во сне. Девушка потянулась, разминая затёкшую шею. Завтра предстоял очередной день в зале — Джинни написала, что нашла новую программу тренировок, которую нужно опробовать. А после работы — снова папка, снова материалы, снова подготовка. Гермиона не жаловалась. Каждый прожитый день отдавался в мышцах приятной болью, в голове — новыми знаниями, в груди — уверенностью. Она чувствовала, как меняется, как тело становится сильнее, а мысли — яснее. Впервые за долгое время она не спрашивала себя, правильно ли поступает. Она просто делала. Шаг за шагом, день за днём, приближаясь к тому, что казалось когда-то невозможным. С этими мыслями Гермиона погасила свет и устроилась на новом диване, притянув к себе тёплого, урчащего кота. Ещё через неделю Гермиона сделала то, что казалось ей одновременно и совершенно естественным, и немного безумным — оставила заявку на подключение квартиры к интернету. Оператор на том конце провода, молодая девушка с усталым голосом, переспросила адрес, уточнила тариф и пообещала, что мастер приедет в течение трёх рабочих дней. Гермиона повесила трубку и почувствовала странное волнение, словно только что согласилась на что-то запретное. Возможность доступа к любой информации в мире прямо из дома казалась фантастической. Волшебный мир имел свои библиотеки, свои архивы, свои способы хранения знаний, но всё это было ограничено, фрагментировано, подчинено правилам и бюрократии. Интернет же обещал нечто иное — свободу. Бесконечное пространство, где ответы на вопросы лежат на поверхности, нужно только знать, как их искать. Через несколько дней в её доме поселились новенький лэптоп и мобильный телефон от Нокиа — N73, с выдвигающимся объективом и кнопками, которые казались такими маленькими, что пальцы то и дело нажимали не на те. Первое время Гермиона чувствовала себя невероятно глупо. Она смотрела на экран телефона, где высвечивалось меню, и не понимала, как перейти в нужный раздел. Пыталась набрать сообщение и тратила на одно предложение пять минут. Открывала ноутбук, смотрела на рабочий стол и не знала, с чего начать. Особенно остро неловкость накрывала, когда она видела, с какой лёгкостью обращаются с этими устройствами маглы. В кафе, где она иногда покупала кофе по утрам, бариста отвечала на сообщения, не глядя на клавиатуру. В парке подростки фотографировали друг друга, слушали музыку, переписывались одновременно. Даже пожилая соседка, миссис Боулз, ловко орудовала кнопками своего старенького телефона, чтобы скинуть Гермионе фотографии своего кота, который любил загорать на подоконнике. Девушка злилась, но злость быстро проходила, уступая место упрямству. Она всегда училась быстро. Шаг за шагом, нажимая на кнопки, проверяя функции, перечитывая инструкции, она осваивала новую территорию. К концу второй недели сообщения набирались уже быстрее, телефон перестал казаться враждебным, а ноутбук обзавёлся закладками на сайтах, которые она планировала изучать. Джинни, впервые увидевшая мобильный телефон в действии, загорелась моментально. Это случилось, когда они сидели в кафе после тренировки, и Гермиона достала аппарат, чтобы посмотреть на сообщение, которое пришло ей от оператора. — Это что? — спросила Джинни, наклоняясь к подруге с таким интересом, словно перед ней открылся портал в другой мир. — Телефон, — Гермиона показала корпус, кнопки, экран. — Магловский. Можно звонить из любой точки, отправлять сообщения, фотографировать, выходить в интернет. — В интернет? — Джинни нахмурилась, явно пытаясь вспомнить, что это такое. — Всемирная сеть, — объяснила Гермиона. — Там есть информация обо всём. Любые книги, статьи, новости. Можно найти ответ на любой вопрос за секунды. Она зачарованно смотрела, как Гермиона открывает браузер, как загружаются страницы, как можно найти ответ на любой вопрос, не открывая книг и не идя в библиотеку. — Это же… это же потрясающе, — сказала она тогда, водя пальцем по экрану ноутбука. — Ты можешь узнать всё, что угодно? — Почти всё, — улыбнулась Гермиона. Джинни схватилась за мобильный телефон с не меньшим энтузиазмом. Если с самим аппаратом проблем не возникло — Гермиона помогла выбрать модель, объяснила, как пользоваться, записала свой номер в контакты, — то с интернетом в Годриковой впадине вышла заминка. Дом, где жили Поттеры, стоял в исторической части деревни, и проведение связи требовало согласований, разрешений и долгих ожиданий. Джинни ругалась, звонила в компании, угрожала, но быстрее всё равно не получалось. Джинни была раздосадована, но быстро утешилась телефоном. Возможность звонить из любой точки и не быть привязанной к дому привела её в восторг, граничащий с детским счастьем. Она названивала Гермионе каждые полчаса в первый день — то рассказывала, как работает камера, то спрашивала, как добавить контакт, то просто чтобы сказать, что она звонит с крыльца, а сейчас идёт на кухню, а теперь вышла в сад, представляешь, Гермиона, я в саду, и телефон работает! Гарри сначала относился к новой игрушке жены с подозрением, к тому же Уизли купила телефон и ему. Но Джинни проявила настойчивость, которой могла бы позавидовать сама Гермиона. Она убеждала мужа методично, без лишних эмоций, но с железной логикой: телефон нужен, чтобы всегда быть на связи, чтобы не искать сов или камин, чтобы не вызывать патронуса и не ждать ответа. Когда Альбус в очередной раз уснул в коляске, а Джеймс убежал к соседскому ребёнку, Джинни позвонила Гарри на работу и спросила, купить к ужину рыбу или мясо. Гарри, услышавший голос жены прямо в ухе, сначала растерялся, а потом, кажется, начал понимать. Теперь Джинни названивала Гермионе постоянно. Когда гуляла с детьми — рассказывала, какие облака плывут по небу. Когда занималась готовкой — спрашивала, сколько варить рис. Когда просто было скучно — обсуждала планы на завтрашнюю тренировку. Гермиона не возражала. Ей нравилось слышать в голосе подруги то счастливое удивление, с которым Джинни осваивала новый мир возможностей. День рождения Гарри выдался на редкость солнечным. Задний двор коттеджа в Годриковой Впадине превратился в пёстрое нагромождение столов и тентов, натянутых на случай, если солнце, палившее нещадно с самого утра, решит сжалиться над гостями. Тенты, впрочем, служили скорее украшением, чем защитой — воздух был горячим и плотным, как в оранжерее, а трава под ногами высохла до хруста. Гермиона стояла под одним из тентов, привалившись спиной к деревянной опоре, и потягивала лёгкий безалкогольный коктейль. Лимонный сок с мятой и дроблёным льдом — Джинни называла эту штуку «мохито для трезвенников» — приятно холодил горло, не давая жаре взять верх. Вокруг шумели, смеялись, перекрикивались гости. Кто-то жарил мясо на мангале, кто-то разливал сливочное пиво по кружкам, кто-то, как Джордж, пытался удержать внимание десятка детей, носящихся по лужайке с воплями, от которых закладывало уши. Было странно осознавать, что она почти никого здесь не знает. Вернее, знала, конечно, — лица были знакомы, имена всплывали в памяти, но многие из присутствующих появились в жизни Гарри уже после войны. Коллеги-мракоборцы, их жёны и мужья, старые знакомые, с которыми он пересекался по работе. Люди, которые не были на войне, не теряли друзей, не стояли на руинах Хогвартса и не хоронили тех, кого любили. Гермиона смотрела на их беззаботные лица и не чувствовала раздражения — только лёгкое, почти ностальгическое удивление. Мир продолжался, жизнь шла своим чередом, и те, кто пришёл в неё после, имели полное право на своё счастье. Гарри, именинник, сидел во главе стола, окружённый подарками и родственниками, и выглядел одновременно счастливым и немного ошарашенным. В свои двадцать шесть он всё ещё не привык к тому, что его день рождения — это событие, на которое собирается пол-Министерства и почти вся семья Уизли. Гермиона видела, как он поймал её взгляд и улыбнулся, и ответила тем же. — Сбежала от детей, — раздалось рядом. Гермиона обернулась. Джинни подошла неслышно, как умела только она, и теперь стояла рядом, прислонившись к соседней опоре. Лицо раскраснелось от жары, рыжие волосы, собранные в высокий хвост, выбивались из резинки, на плече висело полотенце — видимо, недавно вытирала вспотевшего Джеймса. Но глаза горели, и в уголках губ пряталась улыбка. — Джордж их развлекает? — спросила Гермиона, кивая в сторону лужайки, где старший Уизли пытался изобразить фокус с исчезающим носовым платком, а дети визжали так, будто платок и правда был волшебным. — Джордж пытается, — Джинни хмыкнула. — Но Фред-младший, кажется, понял, в чём секрет, и теперь пытается разоблачить отца перед всей оравой. Джеймс помогает. Альбус просто сидит в траве и смотрит на них, как на сумасшедших. Она помолчала, наблюдая за сыновьями, и Гермиона заметила, как смягчается её лицо в этот момент — уходит напряжение, спадает маска, и остаётся только теплота, которую невозможно подделать. Она заметила, как изменилась подруга за последние месяцы. Ушла мягкость, появившаяся после рождения Альбуса, — плечи стали шире, руки крепче, в глазах снова зажёгся тот самый огонь, который всегда отличал Джинни Уизли на поле для квиддича. — Не жалеешь? — спросила вдруг Джинни, не глядя на подругу. — Что в этой ораве детей сейчас нет твоих отпрысков? Гермиона сделала глоток коктейля, давая себе время подумать. Вопрос не был неожиданным — Джинни умела задавать правильные вопросы в самый неподходящий момент, но Гермиона давно перестала обижаться на эту её особенность. — Нет, — ответила она просто. Джинни кивнула, словно другого ответа и не ждала. Повисла короткая пауза, заполненная детскими криками и смехом взрослых, а потом рыжая произнесла то, от чего Гермиона чуть не поперхнулась. — Это правильно. И знаешь, я даже немного завидую тебе. Гермиона повернулась к подруге, не скрывая удивления. Джинни Уизли — мать двоих детей, женщина, которая всегда говорила, что семья для неё важнее всего на свете, — завидует ей, свободной, не обременённой детьми? Джинни перехватила её взгляд и усмехнулась, но в усмешке не было обиды. — Не смотри на меня так. Я люблю своих мальчишек, — сказала она твёрдо. — Больше всего на свете. Но иногда я смотрю на тебя — как ты уходишь в зал, как готовишься к отбору, как строишь свою карьеру, — и думаю: а смогла бы я сейчас так же, если бы не родила Джеймса в двадцать два? — Я выбрала эту жизнь, — продолжила Джинни тише. — И она мне нравится. Но иногда… иногда хочется просто взять и уйти. В спортзал, например. Или в командировку. Или просто — в никуда. На день. На два. Не отчитываясь, не объясняя, не чувствуя себя плохой матерью из-за того, что оставила детей на мужа. Она замолчала, глядя на лужайку, где Джеймс и Фред-младший теперь катались по траве, пытаясь выяснить, кто сильнее, а Альбус с философским спокойствием наблюдал за ними, сидя на коленях у Луны Лавгуд, которая что-то рассказывала ему о нарглах. — Я не жалею, — продолжила Джинни тише. — Ни дня не жалела. Но я иногда думаю, какой была бы моя жизнь, если бы я подождала. Если бы сначала построила карьеру, вернулась в квиддич, доказала себе, что могу быть не только матерью, но ещё и кем-то. А ты сейчас это делаешь. И это... это здорово, Гермиона. Честно. Гермиона молчала, переваривая услышанное. Она привыкла думать, что Джинни — та, у кого всё получилось. Карьера, семья, дети, дом в Годриковой Впадине — всё как в книжке про идеальную жизнь. И только сейчас, слушая подругу, она поняла, что у каждой идеальной картинки есть обратная сторона. — Ты ещё вернёшься в квиддич, — сказала Гермиона. — Осенью, как планировала. — Вернусь, — кивнула Джинни. — Если форма позволит. Если Гарри не будет всю ночь сидеть у камина и ждать, когда я вернусь с выездных матчей. Если Альбус не будет плакать, когда меня нет. Если Джеймс не устроит очередной скандал, пока я на тренировке. Она говорила спокойно, перечисляя эти «если» как данность, и в этом спокойствии было что-то от усталости, которую невозможно снять выходным днём. — Я, наверное, должна сказать что-то мудрое, — произнесла Гермиона, чувствуя, как к глазам подступает непрошеная влажность. — Но у меня нет слов. — И не надо, — Джинни легонько толкнула её плечом. — Просто знай, что я рада за тебя. И что иногда, когда Джеймс будет в очередной раз разрисовывать стены, а Альбус откажется есть, я буду думать о тебе и немного завидовать. Но только немного. Тебе не нужно думать о том, как совмещать. Ты просто идёшь и делаешь. И это правильно. Не слушай никого, кто говорит иначе. Гермиона посмотрела на подругу. Солнце палило, тент давал слабую тень, а в воздухе пахло жареным мясом, детским потом и цветущим жасмином из сада. — Я и не слушаю, — ответила она. Джинни усмехнулась, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое, почти сестринское. — И правильно делаешь. А теперь пойдём, а то Джордж, кажется, сдаётся, и, если мы не вмешаемся, через минуту дети начнут громить мой дом. Она отлепилась от опоры, потянула Гермиону за руку, и они пошли через лужайку — две женщины, такие разные, но почему-то всегда понимавшие друг друга без слов. Навстречу детскому визгу, солнцу и дню рождения человека, который когда-то был мальчиком со шрамом, а теперь стоял у мангала, переворачивал стейки и улыбался им обеим. Сентябрь наступил внезапно. Казалось, ещё вчера был июнь, солнце стояло в зените, а дни тянулись бесконечной чередой тренировок, изучения материалов и редких вечеров с книгой на новом диване. Но календарь, висевший на кухне, неумолимо сигнализировал: сегодня первое сентября. Листок с яркой цифрой смотрел на Гермиону с почти издевательской весёлостью. В этот день на девушку обычно накатывала хандра. Нельзя было найти объяснение или причину, но она чувствовала: первое сентября проходит какой-то важной вехой, отменяющей очередной этап жизни. Раньше этот день был днём, когда поезд в Хогвартс уносил её в мир, где всё имело смысл. Потом — днём, когда она провожала кого-то из друзей, а сама оставалась в Министерстве, зарываясь в отчёты, которые никто не читал. Теперь первое сентября напоминало о том, что время не ждёт. Через четыре дня её ждали первые испытания отбора в мракоборцы. Чем ближе становилась эта дата, тем сильнее был мандраж. Гермиона ловила себя на том, что прокручивает в голове возможные варианты заданий, перечитывает материалы, которые выучила уже наизусть, и снова возвращается к мысли, которая пугала больше всего: а что, если не получится? Честно говоря, у неё не было плана Б. Остаться в своём отделе казалось плохой идеей — после всего, что произошло, после разговора с Кингсли, после того, как она объявила о своём решении, возвращение назад было бы поражением. Не перед коллегами, которые и так ждали её неудачи, а перед собой. Но мысль о том, что делать, если отбор не пройдёт, настойчиво стучалась в голову, не желая уходить. Гермиона вспомнила одну героиню из фильма, который полюбился ей за долгие вечера подготовки. Та, оказавшись в безвыходной ситуации, произнесла фразу, ставшую для девушки своеобразной мантрой: «Я подумаю об этом завтра». Гермиона усмехнулась, вспомнив этот момент. Скарлетт О’Хара была права — иногда лучше отложить панику на потом и сосредоточиться на том, что нужно сделать сегодня. Четвёртого сентября, за день до начала испытаний, к ней прилетела сова. Гермиона узнала почерк секретаря мракоборческого отдела — аккуратный, чуть старомодный, с завитушками, которые выдавали в писавшей выпускницу школы старой школы. Расписание было кратким и ёмким, без лишних подробностей. Пятое сентября, девять утра — экзамен по магловской жизни. Гермиона перечитала эту строчку несколько раз, чувствуя, как внутри поднимается волна спокойной уверенности. Это была её территория. Мир, в котором она выросла, язык, который знала с детства, предметы, которые трогала руками задолго до того, как впервые взяла в руки волшебную палочку. Шестое сентября — практические испытания в полевых условиях. Седьмое сентября — боевые испытания. Три дня. Три испытания, которые должны были определить, стоит ли она чего-то в мире, где слова «грязнокровка» всё ещё имели вес. Гермиона сложила пергамент, убрала в ящик стола и принялась собирать вещи. Завтрашний день требовал ясной головы и собранности. Всё остальное могло подождать. Пятого сентября в девять утра Гермиона, как и несколько десятков кандидатов, стояла посреди огромного зала, который скрывался за одной из неприметных дверей на мракоборческом уровне. Она никогда не была здесь раньше — этот этаж, казалось, хранил свои секреты даже от тех, кто работал в Министерстве годами. Гермиона огляделась, узнавая некоторых: двое из её отдела, которых она видела мельком, трое из международного сотрудничества, несколько молодых волшебников в форме авроров, которых она не знала. И Малфой. Он стоял в противоположном конце зала, рядом с Пэнси, и, казалось, не замечал никого вокруг. Зал оказался похожим на классную комнату, только увеличенную в десятки раз. Длинные столы, расставленные ровными рядами, напоминали экзаменационные в Хогвартсе, но вместо пергаментов и чернильниц на каждом столе лежали предметы. Обычные, магловские предметы. Гермиона огляделась по сторонам, отмечая, что у каждого кандидата свой набор. Кто-то получил электронные устройства, кто-то — инструменты, у одного из мужчин в углу на столе красовался целый велосипедный насос в компании с набором гаечных ключей. Инструктор — сухопарая женщина с короткой стрижкой и голосом, режущим ухо, — объясняла правила. Гермиона слушала вполуха, сосредоточившись на своём дыхании. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Она готова. На её столе лежали пять предметов. Гермиона перевела дыхание и принялась рассматривать их, чувствуя, как напряжение, копившееся дни, начинает отпускать. Утюг. Старый, чугунный, с потрескавшейся ручкой и толстым шнуром. Такие её бабушка называла «вечными» — они работали десятилетиями, переходя из поколения в поколение. Гермиона знала, как он устроен: нагревательный элемент внутри, термостат, который не даёт температуре подняться выше положенного, вес, позволяющий разгладить любые складки. Клюшка для гольфа. Деревянная, с массивной головкой и резиновой рукояткой. Обычно такими играют в игру, которую волшебники считают верхом магловской бессмысленности. Но Гермиона помнила, как отец иногда включал по телевизору турниры по гольфу, объясняя ей правила, которые она так и не запомнила. Зато запомнила, как выглядит клюшка. Огнетушитель. Красный баллон с насадкой-раструбом, с манометром, показывающим давление внутри, с предохранительной чекой. Гермиона даже знала, как им пользоваться — выдернуть чеку, нажать на рычаг, направить на основание огня. В школе проходили противопожарные инструктажи, и она всегда слушала внимательно, считая, что знания не бывают лишними. Скакалка. Обычная верёвка с деревянными ручками. Детская забава, которой в магическом мире находили другое применение. Степлер. Металлическая коробочка, которая скрепляет бумаги. Гермиона задержала на нём взгляд дольше, чем на остальных предметах. Простая, незамысловатая вещь, которую она сотни раз держала в руках, пока работала в отделе. Ничего особенного. Задание оказалось простым: правильно определить каждый предмет, описать принцип его работы и дать характеристику — что из этого можно использовать как оружие. Гермиона быстро написала характеристики. Утюг — бытовой прибор для глажки одежды, работает от электричества. Клюшка для гольфа — спортивный инвентарь, предназначен для удара по мячу. Огнетушитель — средство пожаротушения, работает за счёт выброса содержимого под давлением. Скакалка — спортивный снаряд. Степлер — канцелярское приспособление для скрепления бумаг. Потом она остановилась. Перечитала написанное и задумалась. Вопрос о том, что можно использовать как оружие, был не так прост, как казался на первый взгляд. Глобально, конечно, ни один из этих предметов не был оружием. Маглы не ходят по улицам с утюгами наперевес и не стреляют из степлеров по врагам. Но в задании чувствовался подвох — Гермиона слишком хорошо знала экзаменационные ловушки, чтобы не заметить его. Она вспомнила фильмы, которые полюбила смотреть по вечерам, когда уставала от учебников. Боевики, триллеры, детективы — в них обычные предметы становились оружием в руках тех, у кого не было другого выбора. Утюг — тяжёлый, увесистый, им можно нанести серьёзную травму, если ударить со всей силы. Клюшка для гольфа — и вовсе создана для удара, достаточно представить, что перед тобой не мяч, а противник. Огнетушитель — струя под давлением может ослепить, сбить с ног, дать время уйти или нанести удар. Скакалка — в умелых руках превращается в удавку или кнут. Степлер — маленький, но если прижать к нужному месту и нажать на рычаг… Гермиона поставила галочки напротив всех пяти предметов. Потом подумала и добавила примечание: «При условии, что у использующего нет другого оружия и он находится в безвыходной ситуации. В обычных условиях предметы не представляют опасности, но при должной фантазии и отчаянии могут быть использованы для самообороны или нападения». Она отложила перо, чувствуя, что справилась. Оставалось надеяться, что экзаменаторы оценят не только знание магловских реалий, но и умение мыслить нестандартно. Инструктор, проверявшая работы, подняла бровь, увидев её ответ, но ничего не сказала. Следующее испытание, шестого сентября, напомнило Гермионе экзамен по защите от тёмных искусств на третьем курсе. Та же полоса препятствий, те же неожиданные опасности, поджидающие за каждым поворотом, то же чувство, что вот-вот сорвёшься, упадёшь, не справишься. Но в этот раз всё было иначе. В Хогвартсе полоса препятствий казалась игрой, пусть и опасной, но всё же игрой. Здесь, в подземельях Министерства, каждая минута была настоящей. Существа, которых Гермиона встречала на пути, не были учебными — келпи, которого пришлось усмирять, глядя в его маслянистые глаза и вспоминая все известные способы обмануть водяного, оказался на удивление сильным. Ладони взмокли, голос сорвался на последней ноте заклинания, но она справилась. Гоблин, охраняющий проход, потребовал решить спор о праве собственности на артефакт, который она никогда в жизни не видела. Гермиона импровизировала, вспоминала законы, которые учила когда-то для себя и давно забыла, спорила, доказывала, и в конце концов гоблин нехотя отступил, признав её правоту. А потом была полоса препятствий. Бег, лазание, прыжки, заклинания, которые нужно было накладывать на ходу, не сбивая дыхания, не останавливаясь, не давая себе ни секунды передышки. Гермиона бежала, чувствуя, как горят лёгкие, как мышцы начинают дрожать от напряжения, как мир сужается до следующей цели, следующего рубежа, следующего препятствия. Если бы не три месяца подготовки, она бы сошла с дистанции ещё на половине пути. Но она бежала. Бежала, когда хотелось упасть. Бежала, когда голос внутри шептал, что это невозможно, что она не создана для такого, что её место — за столом с бумагами и законопроектами. Бежала, когда ноги подкашивались, а руки отказывались держать палочку. Финиш она пересекла, чувствуя себя еле живой. Ноги тряслись, сердце колотилось где-то в горле, а перед глазами плыли разноцветные круги. Гермиона согнулась пополам, опираясь руками на колени, и дышала — глубоко, жадно, смакуя каждую секунду, когда не нужно никуда бежать, ничего доказывать, никого побеждать. Вокруг неё другие кандидаты тоже добирались до финиша. Кто-то — быстрее, кто-то — медленнее, кто-то — с помощью целителей, которые дежурили на выходе. Гермиона видела, как двое мужчин вышли с дистанции после келпи — оба были мокрые с головы до ног и выглядели так, будто их пропустили через стиральную машину. Женщина с короткой стрижкой, которая начинала вместе с ней, сломала ногу на третьем препятствии и теперь сидела у стены, пока колдомедик сращивал кости. Гермиона выпрямилась, чувствуя, как дыхание постепенно восстанавливается. В голове билась одна мысль: она сделала это. Она прошла. Независимо от того, что будет завтра, на боевых испытаниях, она уже прошла сегодняшний день. И этого никто не мог у неё отнять. Она медленно побрела к выходу, чувствуя, как каждое движение отдаётся болью в натруженных мышцах. В раздевалке, оставшись одна, Гермиона опустилась на скамью и уставилась в стену. Взгляд скользил по серым камням, не задерживаясь, не находя точки опоры. В голове прокручивались моменты прошедшего дня. Келпи, который чуть не утянул её в воду. Гоблин, который смотрел на неё с таким презрением, что захотелось провалиться сквозь землю. Полоса препятствий, где она чуть не сорвалась, не долетев до следующей платформы. Но она не сорвалась. Она удержалась. Собрала волю в кулак, заставила себя поверить, что может больше, чем думает. И сделала. Гермиона подняла голову и посмотрела на своё отражение в тёмном стекле шкафчика. Растрёпанная, красная, потная — но глаза горят. Тем самым огнём, который она не видела в себе долгие годы. — Ты справишься, — сказала она отражению. — Завтра будет ещё одно испытание. А потом — ещё одно. И ты пройдёшь их. Потому что ты не умеешь проигрывать. Слова прозвучали в пустой раздевалке глухо, но уверенно. Гермиона усмехнулась — Скарлетт О’Хара опять оказалась права. Она подумает о том, что будет, если не пройдёт, завтра. А сегодня она будет праздновать маленькую, но важную победу. Домой она добиралась на подгибающихся ногах. Живоглот встретил у порога, требовательно мяукая — миска с едой была пуста, и кот не собирался это терпеть. Гермиона насыпала корм, налила себе воды и рухнула на диван, чувствуя, как тело медленно превращается в одну сплошную боль. Зазвонил телефон. Джинни. — Ну как? — спросила подруга без предисловий. — Жива, — выдохнула Гермиона. — Значит, прошла? — Ещё нет. Завтра боевые испытания. В трубке повисла тишина. Гермиона знала, что Джинни думает о том же, о чём думает она сама. Боевые испытания — это не полоса препятствий и не письменный экзамен. Это проверка того, на что ты способен, когда ставки высоки, когда нет времени на раздумья, когда нужно действовать. — Ты справишься, — сказала Джинни, и в голосе её не было сомнений. — Ты всегда справлялась. — Спасибо, — тихо ответила Гермиона. Они поговорили ещё несколько минут — о пустяках, о погоде, о том, что Джеймс нарисовал на стене в гостиной и теперь Гарри пытается оттереть краску, не используя магию, потому что мальчик смотрит и учится. Гермиона слушала, улыбалась, и постепенно боль отступала, дыхание выравнивалось. После звонка она приняла душ — горячая вода смыла грязь, расслабила мышцы, вернула телу подобие жизни. Надела любимую пижаму — мягкую, фланелевую, с вышитыми на воротнике цветами, — забралась на диван, укрылась пледом. Живоглот устроился рядом, урча, как маленький моторчик. Гермиона смотрела в потолок, чувствуя, как веки тяжелеют. Завтра последний этап. А потом — либо всё, либо ничего. Но сейчас она не думала об этом. Сейчас она просто позволяла себе отдыхать. Следующим утром Гермиона шла по знакомому маршруту, чувствуя, как под рёбрами пульсирует предвкушение. Сегодня — последний этап. А завтра она будет знать, прошла или нет. Мысли крутились вокруг предстоящих испытаний, но в груди поселилась странная уверенность, что всё закончится именно так, как должно. Осталось совсем немного. Она завернула в знакомый переулок — тот самый узкий закуток между домами, где всегда было тихо и безлюдно. Место для аппарации, проверенное годами, никогда не подводившее. Гермиона привычно огляделась, уже собираясь сделать шаг в сторону Министерства, когда заметила смутный силуэт в противоположном конце. Девушка застыла. Переулок был тупиковым — сюда редко заходили даже бездомные, слишком уж неприглядным он казался со стороны. Фигура стояла неподвижно, скрытая тенью от нависающих карнизов, и Гермиона на мгновение подумала, что обозналась. Она ждала, что человек на том конце просто пройдёт мимо, но вместо этого в переулок с её стороны зашёл ещё один. Сердце пропустило удар. Прежде чем Гермиона успела что-то сказать или понять, воздух пронзила зелёная вспышка. Девушка бросилась в сторону, ощущая, как заклинание обжигает плечо, проходя в миллиметре от кожи. Рефлексы сработали быстрее мысли — палочка уже была в руке, когда первое потрясение сменилось странным спокойствием. На неё нападают. В центре магловского Лондона. Среди бела дня. Мысли метались, но тело действовало само. Гермиона ушла в перекат, уклоняясь от второго заклинания, и вскочила на ноги, оценивая обстановку. Двое в переулке — один в дальнем конце, второй перекрыл выход. Третий вынырнул из-за мусорных баков за её спиной, и девушка поняла, что её загнали в ловушку. Все трое были в тёмных мантиях и плотных масках, скрывавших лица. Никаких опознавательных знаков, никаких эмблем. Только безликие фигуры, двигающиеся с пугающей слаженностью. — Ступефай! — крикнула Гермиона, посылая заклинание в ближайшего противника. Тот легко ушёл в сторону, и ответное заклинание ударило в стену справа, выбивая кирпичную крошку. Девушка пригнулась, чувствуя, как осколки царапают щёку. Пространство было узким — едва ли два метра в ширину, — и это превращало переулок в смертельную ловушку. Негде развернуться, негде спрятаться, негде укрыться от летящих со всех сторон проклятий. В голове пульсировала одна мысль: бой нельзя выводить за пределы переулка. Стоит кому-то из них выскочить на улицу, и начнётся катастрофа. Маглы. Десятки маглов, спешащих по своим делам, увидят то, что не должны видеть никогда. А за ними — полиция, камеры, репортёры. Нарушение Статута секретности такого масштаба Министерство не сможет замять. Стирать память сотням свидетелей, вырабатывать объяснения для магловских властей, отлавливать нападающих, которые, судя по всему, знали, куда идут. Гермиона не могла этого допустить. Взгляд упал на мусорный бак, прижатый к стене. Металлическая крышка валялась рядом, покрытая ржавчиной. Девушка сделала выпад, подхватила её свободной рукой и развернулась, выставляя перед собой как щит. Заклинания ударили в металл с глухим звоном. Крышка вибрировала, нагревалась, но держалась. Гермиона пятилась, прижимаясь спиной к стене, и лихорадочно соображала. Первый противник — тот, что ближе к выходу, — посылал заклинание за заклинанием, не давая ей приблизиться. Второй, с дальнего конца, бил навесными, целясь в голову. Третий, оставшийся за спиной, почему-то замешкался, и Гермиона решила использовать этот шанс. Она резко развернулась, швырнув крышку в сторону ближайшего нападающего, и выбросила руку с палочкой вперёд. Невербальное оглушающее ударило точно в грудь, и третий противник рухнул на землю, даже не успев вскрикнуть. Гермиона не стала смотреть, упал ли он — время сжалось, превратилось в резиновый жгут, который вот-вот лопнет. Она развернулась к выходу, но первый противник уже сменил позицию, и теперь они с тем, что в дальнем конце, били с двух сторон. Заклинания летели одно за другим, и Гермиона поняла, что крышка — всё, что у неё есть. Она подняла её с земли, чувствуя, как тяжесть оттягивает руки, и двинулась вперёд, прикрываясь металлом. — Инкарцеро! — крикнула она, целясь в дальнего. Верёвки взметнулись из палочки, но противник ушёл в сторону, и заклинание прошло мимо, обвив мусорный контейнер. Гермиона выругалась сквозь зубы, чувствуя, как силы тают. Ещё немного — и она не сможет держать щит. Первый противник снова пошёл в атаку, и девушка, сделав вид, что спотыкается, пропустила его ближе. В ту секунду, когда он оказался в радиусе удара, Гермиона швырнула крышку ему в ноги, и мужчина, не ожидавший такой выходки, рухнул на колени. Связать его было делом секунды. Оставался последний. Тот, что в дальнем конце, понял, что остался один, и, видимо, решил уходить. Гермиона не могла этого позволить — если он выберется на улицу, всё будет кончено. Она рванула вперёд, не чувствуя ног, не чувствуя дыхания, только одно: успеть. Противник уже развернулся к выходу, когда девушка взмахнула палочкой. Ближайший мусорный контейнер, тяжёлый, доверху набитый отходами, сорвался с места и с грохотом обрушился на него, придавливая к земле. Раздался приглушённый крик, и всё стихло. Гермиона стояла, сжимая палочку, и смотрела на поверженных противников. Грудь ходила ходуном, руки дрожали, в ушах стоял звон. Она не могла поверить, что это закончилось. Что она смогла. Мусорный контейнер, придавивший последнего, жалобно скрипел, пытаясь устоять на неровной земле. Гермиона подошла к ближайшему поверженному — тому, которого связала первым, — и, сама не зная зачем, наклонилась, чтобы снять маску. Пальцы дрожали, когда она откинула плотную ткань. И замерла. Под маской оказалось лицо, которое она видела всего несколько дней назад — один из мракоборцев, гулявших у Гарри на дне рождения. Молодой мужчина, кажется, его звали Дориан. Или Лукас. Она не запомнила точно, но лицо узнала сразу. Гермиона выпрямилась, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Мракоборец. На неё напали мракоборцы. — Весьма недурно, Грейнджер. Голос раздался за спиной, и Гермиона развернулась на месте, палочка снова взметнулась вверх. На выходе из переулка стоял инструктор — тот самый, что принимал у неё экзамен по магловской жизни. Руки скрещены на груди, на лице — выражение, которое можно было принять за одобрение, если бы она умела читать эмоции этого человека. — Что… — начала Гермиона, и слова застряли в горле, когда до неё дошло. Испытание. Это было испытание. Палочка опустилась. Девушка прислонилась спиной к стене, чувствуя, как ноги становятся ватными. Адреналин уходил, оставляя после себя дрожь и пустоту. — Вы… — она сглотнула, пытаясь собрать мысли в кучу. — Вы устроили на меня нападение. В магловском районе. Без предупреждения. — Именно, — инструктор кивнула, и в его голосе не было и тени сомнения. — Боевые испытания. Задача — выжить и нейтрализовать противника, не нарушив Статут секретности. — Вы могли меня убить! — голос Гермионы сорвался на октаву выше. — Не могли, — спокойно ответила инструктор. — Заклинания боевые, но с ограничителями. Максимум — неделя в Мунго. Никто из наших кандидатов ещё не погиб на испытаниях. Она сделал шаг вперёд, обходя разбросанные по переулку мусорные баки и поверженных мракоборцев. Один из них уже начал шевелиться, приходя в себя. — Но вы об этом не знали, — продолжила инструктор, и в её голосе послышались нотки удовлетворения. — Вы действовали так, как будто ваша жизнь висела на волоске. Оценили обстановку, использовали подручные предметы, не вышли за пределы переулка. И нейтрализовали троих подготовленных бойцов за… — она взглянула на часы, — четыре минуты. Это один из лучших результатов за последние годы. Гермиона смотрела на неё, чувствуя, как гнев и облегчение борются внутри, не желая уступать друг другу. — Вы могли бы предупредить, — выдавила она. — Тогда это не было бы проверкой, — ответила инструктор. Она подошла к поверженным, взмахнула палочкой, снимая путы и поднимая мусорный контейнер. — Встать, — приказала она. — Разминка окончена. Трое нападавших поднялись, отряхиваясь. Тот, которого придавило контейнером, держался за плечо, но тоже встал. Гермиона смотрела на них, чувствуя, как напряжение, державшее её последние минуты, медленно отпускает. Она не ждала ответа. Взмах палочки — и переулок преобразился: мусорные баки встали на место, битое стекло исчезло, стены засияли чистотой. Инструктор направилась к выходу, жестом приказав мракоборцам следовать за собой. Гермиона моргнула. В горле пересохло, и она не могла найти слов. Всё, что она делала — уклонялась, бежала, прикрывалась крышкой от мусорного бака, — было инстинктивным. Она не думала о том, что её оценивают. Она просто не могла позволить маглам пострадать. — Идите, Грейнджер, — сказала инструктор. — Результаты будут завтра. А сегодня… сегодня вы заслужили отдых. Гермиона кивнула, убирая палочку в рукав. Ноги всё ещё дрожали, но она сделала шаг, другой, третий. Проходя мимо мракоборцев, которые только что на неё нападали, она заметила, что один из них — тот, которого она связала первым, — смотрит на неё с усмешкой. — Хороший бросок с крышкой, — сказал он, потирая ушибленную ногу. — Не ожидал. Гермиона не нашлась, что ответить. Вышла на улицу, щурясь от яркого солнца. Маглы шли по своим делам, не подозревая, что несколько минут назад в десяти метрах от них разворачивалась магическая битва. Девушка прислонилась к стене, чувствуя, как колени подкашиваются. В кармане завибрировал телефон. Гермиона достала его, с трудом фокусируя взгляд на экране. Джинни: «Как прошло?» Пальцы дрожали, когда она набирала ответ. Сделала три неудачных попытки, прежде чем буквы сложились в слова. «Кажется, я прошла». Ответ пришёл через несколько секунд. «Я знала. Позвони, когда сможешь». Гермиона сделала глубокий вдох, чувствуя, как утренний воздух наполняет лёгкие, и пошла в сторону Министерства. Она не была уверена, что сможет аппарировать, поэтому решила пройти несколько кварталов, чтобы успокоиться. Впереди был обычный рабочий день, потом — новости, которые нужно было рассказать Джинни и Гарри, потом — вечер в пустой квартире с котом и чашкой чая. Уже в своём кабинете Гермиона попыталась осмыслить случившееся. Руки всё ещё слегка дрожали — последствия адреналина, который только начинал выветриваться из крови. Она сидела за столом, глядя на стопку отчётов, которую не видела со вчерашнего дня, и не могла заставить себя взяться за работу. Мысли возвращались в переулок, к трём фигурам в тёмных мантиях, к летящим заклинаниям, к ржавой крышке, которая спасла ей жизнь. Или не жизнь — испытание. Но тогда, в тот момент, она не знала. И действовала так, будто от этого зависело всё. Начальница уже пришла на работу, но в кабинете отсутствовала — либо на планёрке, либо ушла в кафетерий. Гермиона была благодарна за эту маленькую отсрочку. Ей нужно было время, чтобы прийти в себя, чтобы перестать вздрагивать от каждого шороха, чтобы вернуть лицу привычное выражение спокойствия. Раздался стук в дверь. Гермиона вздрогнула, но быстро взяла себя в руки. Голос, когда она отозвалась, прозвучал ровно, хотя внутри всё кричало, чтобы посетитель шёл ко всем чертям. Сейчас ей меньше всего хотелось видеть коллег, выслушивать их плоские шутки или отвечать на вопросы о том, как прошли испытания. Дверь открылась. Гермиона подняла глаза и замерла. На пороге стоял Драко Малфой. В той же чёрной футболке, что и в прошлый раз, с палочкой, торчащей из портупеи. Только сейчас, в тусклом свете кабинета, она заметила, как изменилось его лицо за эти годы. Исчезла юношеская острота черт, появилась жёсткость, которую дают только годы службы. Но глаза — серые, холодные, цепкие — остались теми же. Только взгляд стал другим. Не надменным, не насмешливым — внимательным. — Малфой? — Гермиона не смогла скрыть изумления. Голос получился выше, чем она хотела. — Что ты здесь забыл? Вопрос прозвучал резче, чем она намеревалась. Но удивление было слишком сильным, чтобы скрывать его за вежливостью. Малфой в её кабинете. Малфой, который никогда здесь не был. Малфой, который вообще за все годы ни разу не переступил порог отдела регулирования магических популяций. Драко не обиделся. Он не спеша закрыл за собой дверь, сделал несколько шагов в кабинет и остановился у стула, не садясь. Его взгляд скользнул по комнате — по стопкам бумаг, по книжным полкам, по фотографии Живоглота, которую Гермиона поставила на стол в день, когда Рон ушёл. Задержался на секунду, но ничего не сказал. — Пришёл первым забить тебя, — ответил он спокойно, словно это объясняло всё. Гермиона уставилась на него, чувствуя, как брови ползут вверх. Забить? Она перебрала в голове возможные значения этого слова — от квиддичного до криминального, — но ни одно не подходило к ситуации. — Что? — переспросила она, надеясь, что в голосе прозвучало больше недоумения, чем раздражения. Малфой, кажется, ожидал такой реакции. Он слегка склонил голову, и свет упал на его лицо, подчеркнув резкие скулы и линию челюсти, которая стала шире, чем в юности. — Завтра тебе начнут приходить письма от команд, которые хотели бы видеть тебя в своём составе, — объяснил он, и в голосе его не было и тени насмешки. — Я хочу, чтобы ты приняла приглашение от моей команды. Гермиона смотрела на него, пытаясь осмыслить услышанное. Малфой пришёл к ней в кабинет. Малфой приглашает её в свою команду. Малфой говорит о том, что она прошла отбор, хотя результаты ещё не объявлены. — С чего ты взял, что я прошла? — спросила она, решив не показывать, насколько его уверенность её задела. — Результаты ещё не объявили. Малфой, наконец, сел на стул напротив, откинулся на спинку, скрестив руки на груди. Поза расслабленная, почти ленивая, но во взгляде — сосредоточенность. — Ты прошла его ещё в первый день, — сказал он, и Гермиона почувствовала, как брови сами собой ползут вверх. — Даже если бы ты сошла с дистанции на втором этапе, тебе всё равно предложили бы место. Потому что ты — Гермиона Грейнджер. Она не знала, что на это ответить. Слова Малфоя повисли в воздухе, и в них не было ни лести, ни насмешки — лишь констатация факта. Это было странно. Непривычно. Она знала, что её имя что-то значит в мире волшебников, но привыкла думать, что это имя вызывает либо благоговение, либо презрение. Чтобы оно стало причиной, по которой ей откроют дверь туда, куда другим приходится пробиваться с боем... эта мысль не укладывалась в голове. — Для меня это странно, — призналась она, и голос прозвучал тише, чем хотелось. — Что моё имя что-то значит. Малфой посмотрел на неё долгим взглядом, и в этом взгляде было что-то, чего она не могла прочитать. — Не для всех, — сказал он наконец. — Но для многих — да. Твоё имя значимо. Гермиона отвела взгляд, чувствуя, как к щекам приливает тепло. Она не хотела обсуждать это. Не с Малфоем. Не сейчас. Лучше вернуться к тому, зачем он пришёл. Она молчала, разглядывая его. Малфой стоял перед ней, спокойный, уверенный, и ждал ответа. В нём не было той нервной энергии, которая отличала его в школьные годы. Не было желания задеть, унизить, доказать своё превосходство. Был только расчёт и, как ни странно, уважение. — Почему ты хочешь, чтобы я была в твоей команде? — спросила она, возвращая разговор в прежнее русло. Малфой не ответил сразу. Он смотрел на неё, и Гермиона не знала, кого он видит перед собой. — Я привык к тому, что в моей команде только лучшие, — сказал он просто. Ответ был настолько прямым, насколько это вообще возможно. Никаких намёков, никаких попыток польстить. Просто — лучшие. И она, по его мнению, к ним относилась. Гермиона молчала несколько секунд, переваривая услышанное. Потом медленно кивнула. — Я обещаю подумать, — сказала она. Малфой поднялся, и на этот раз в его движениях не было той плавной расслабленности, с которой он вошёл. Он был готов уйти, но что-то заставило его задержаться на пороге. Обернулся, посмотрел на неё через плечо. — Грейнджер, — сказал он, и в голосе проскользнуло что-то, чего она не могла определить. — Ты сегодня в переулке... Это было впечатляюще. И вышел, не дожидаясь ответа. Гермиона осталась сидеть за столом, глядя на закрытую дверь. Тишина в кабинете казалась оглушающей. Только сейчас она осознала, что это был их первый нормальный разговор за всю жизнь. Ни криков, ни оскорблений, ни взаимной неприязни. Два взрослых человека, которые говорили о работе, о будущем, о том, что у них может быть общее дело. Малфой, который пришёл к ней, потому что считает её лучшей. Малфой, который сказал, что она впечатляюще справилась с нападением. Гермиона откинулась на спинку стула и уставилась в потолок. Мир переворачивался с ног на голову, и она не успевала за этими изменениями. Сегодня утром на неё напали трое мракоборцев, и она победила. А теперь Малфой приглашает её в свою команду, и это звучит так, будто она должна быть польщена. Она была польщена. И это злило её больше всего. Вечером она позвонила Джинни. Подруга выслушала сбивчивый рассказ о переулке, о мракоборцах, об инструкторе, о том, что она прошла. И, не дав опомниться, заявила: — Ты немедленно едешь к нам. Гарри уже всё рассказал, и мы ждём тебя на ужин. Никаких отговорок. Гермиона согласилась без раздумий. Ей нужно было выговориться, а Джинни и Гарри были единственными, кто мог её понять. Коттедж в Годриковой впадине встретил теплом и запахом жареного мяса. Дети уже спали — Джинни уложила их пораньше, чтобы никто не мешал. Гарри сидел за столом, держа в руках бокал с тыквенным соком, и выглядел уставшим, но довольным. Увидев Гермиону, он поднялся и обнял её так крепко, что она на секунду забыла обо всём на свете. — Рассказывай, — сказал он, когда все уселись. Гермиона начала с утра. Рассказала, как шла в Министерство, как завернула в переулок, как появились трое в масках. Голос дрогнул, когда она описывала момент, когда поняла, что не может вывести бой за пределы переулка, что от неё зависит, увидят ли маглы то, чего видеть не должны. — Я думала, что это настоящее нападение, — призналась она. — Думала, что меня хотят убить. Или похитить. Я не знала. Гарри слушал, не перебивая. Когда Гермиона дошла до того момента, как инструктор появилась в переулке и сказала, что она прошла, Джинни выдохнула с облегчением. — Я не ожидала такого, — сказала Грейнджер, обращаясь к Гарри. — Нападение в центре Лондона, без предупреждения. Я думала, что боевые испытания будут на полигоне, как вчера. — Ты сама просила объективности, — напомнил он. — В реальной жизни враги не предупреждают о нападении. Инструкторы хотели увидеть, как ты действуешь в стрессовой ситуации. И, судя по тому, что я слышал, ты справилась блестяще. — Три мракоборца за четыре минуты, — вставила Джинни с гордостью, от которой Гермионе стало неловко. — Это впечатляет даже по меркам Гарри. Гарри кивнул, подтверждая слова жены. Гермиона опустила взгляд в тарелку, чувствуя, как к щекам приливает жар. Гермиона покачала головой, но спорить не стала. Она знала, что он прав. И, наверное, если бы знала заранее, вела бы себя иначе. Не так, как в реальном бою. А реальный бой, как она теперь понимала, не предупреждает. — И это ещё не всё, — сказала она, помолчав. — Сегодня ко мне приходил Малфой. Джинни и Гарри переглянулись. Этот взгляд — быстрый, многозначительный — не ускользнул от Гермионы. — Малфой? — переспросила Джинни, отставляя бокал. — Драко Малфой? — Он самый, — Гермиона кивнула. — Сказал, что завтра мне начнут приходить письма от команд, и пригласил меня в свою. Сказал, что хочет, чтобы я приняла именно его приглашение. Гарри откинулся на спинку стула, и на лице его появилось выражение, которое Гермиона не смогла прочитать. Он смотрел на неё внимательно, оценивающе, и в этом взгляде было что-то, заставившее её внутренне напрячься. — Если Малфой тебя приглашает, — сказал Гарри медленно, — тебе стоит принять его приглашение. Гермиона уставилась на него в изумлении. Она ожидала чего угодно — скепсиса, недоверия, может быть, даже предостережения. Но чтобы Гарри Поттер, который провёл шесть лет в школе, где Малфой был его главным врагом, рекомендовал ей вступить в его команду... — Ты серьёзно? — спросила она. — Гарри, это же Малфой. Тот самый Малфой, который... — Я знаю, кто такой Малфой, — перебил Гарри спокойно. — Я работаю с ним уже пять лет. И знаю его лучше, чем ты думаешь. Он помолчал, собираясь с мыслями, и Гермиона заметила, как напряглась Джинни. Подруга смотрела на мужа, и в её взгляде было что-то — не беспокойство, скорее, поддержка. — Мы с Малфоем давно зарыли топор войны, — сказал Гарри. — Ещё в тот год, когда я стал главой мракоборцев, он пришёл с заявлением. Хотел доказать, что он уже не тот человек, которым был в школе. Я сомневался, конечно. Но он сумел меня убедить. Работой. Отношением. Тем, как он относится к подчинённым и к делу. Я не могу сказать, что мы с ним друзья или приятели. Но мы совершенно точно не враги. Гермиона слушала, чувствуя, как внутри разрастается удивление. Она знала, что Гарри изменился за эти годы, но чтобы настолько... — Он хороший мракоборец, — продолжил Гарри. — Один из лучших. Его команда считается элитной. Если он приглашает тебя к себе, это значит, что он видит в тебе потенциал. И если ты хочешь расти, тебе стоит быть в лучших условиях. — Но... — Гермиона запнулась, не зная, как сформулировать вопрос. — Почему ты никогда не говорил об этом? О том, что вы работаете вместе? Гарри усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Я пробовал однажды. При Роне. Гермиона замерла. — Он устроил форменную истерику, — продолжил Гарри, и голос его стал тише. — Кричал, что Пожиратели должны сидеть в Азкабане, что Малфою не место в Министерстве, что я предаю память всех, кто погиб. Я пытался объяснить, что Малфой был несовершеннолетним, что он действовал под принуждением, что он сам чуть не погиб. Рон не хотел слушать. Впрочем, ты можешь себе представить – перед слушанием дела Малфоя он вёл себя также. Он замолчал, и в наступившей тишине было слышно, как тикают часы на стене. — После этого я просто перестал упоминать Драко, когда рассказывал о работе, — закончил Гарри. — Так было проще. Гермиона сидела, не в силах вымолвить ни слова. В голове крутились обрывки воспоминаний — как Рон кричал на суде, требуя для Малфоя Азкабана, как она сама встала и дала показания, которые спасли Драко от тюрьмы. Как потом Рон не разговаривал с ней три дня, а когда заговорил, сказал: «Ты защищала этого слизеринского ублюдка». Она тогда ответила, что защищала не Малфоя, а справедливость. Рон не понял. — Я не знала, — сказала она наконец. — Что вы работаете вместе. Что он... что он изменился. — Многое изменилось, Гермиона, — Гарри посмотрел на неё, и в его взгляде было что-то тёплое, почти братское. — Мир не стоит на месте. И люди тоже. Малфой доказал это. Ты доказываешь сейчас. Джинни протянула руку через стол и накрыла ладонь Гермионы. — Ты сама говорила, что хочешь быть в лучших условиях, — сказала она мягко. — Вот они. Не отказывайся из-за того, что было в прошлом. Гермиона смотрела на их руки — рыжая, веснушчатая Джиннина и своя, бледная, с въевшейся под ногти грязью, которую она так и не отмыла после переулка. — Я подумаю, — сказала она, и это было честно. — Думай, — кивнул Гарри. — Но не слишком долго. Такие предложения долго не ждут. Джинни, до этого молчавшая, вдруг усмехнулась. — Кто бы мог подумать, — сказала она. — Грейнджер и Малфой в одной команде. Мой брат бы это не пережил. — Поэтому он и не узнает, — твёрдо сказал Гарри. — Пока не время. На этом разговор о Малфое закончился. Они ели, пили, смеялись, вспоминали старые истории, и постепенно напряжение уходило, растворяясь в тепле этого дома, где когда-то жили родители Гарри, а теперь росло новое поколение. Когда Гермиона вышла на крыльцо, собираясь аппарировать домой, Гарри остановил её. — Гермиона, — сказал он, и в голосе его прозвучало что-то, заставившее её обернуться. — Ты сегодня в переулке была не одна. Она замерла. — Что? — Малфой был там, — Гарри смотрел ей прямо в глаза. — Он был одним из наблюдателей. Говорил, что ты действовала грамотно. И что он бы не отказался иметь такого бойца в своей команде. Гермиона открыла рот, но не нашла слов. Малфой видел. Малфой наблюдал за тем, как она бьётся с тремя мракоборцами. Малфой сказал, что она впечатляюще справилась. И он пришёл к ней в кабинет не потому, что прочитал в отчёте — он был там. Видел своими глазами. — Спокойной ночи, Гарри, — сказала она, потому что больше ничего не могла выдавить из себя. — Спокойной ночи, Гермиона. И — прими его приглашение. Она аппарировала в свою пустую квартиру, где Живоглот уже ждал её на диване. Гермиона села рядом, притянула кота к себе, и долго сидела так, глядя в темноту за окном. Она прошла на кухню, поставила чайник, села на табурет, глядя на пустой стол. Перед глазами стояло лицо Малфоя — спокойное, уверенное, без тени той надменности, которую она так хорошо знала. «Я привык к тому, что в моей команде только лучшие», — сказал он. И она, кажется, начинала верить, что он не ошибся в ней. Завтра нужно будет дать ответ. Но сейчас, в тишине пустой квартиры, Гермиона позволила себе просто сидеть, пить чай, гладить кота и думать о том, как быстро летит время. Семь лет прошло с тех пор, как она давала показания в его пользу. Семь лет, в которые она не знала, кем он стал. И только сегодня, впервые, увидела не школьного врага, а человека, который, возможно, заслуживал второго шанса. Мир действительно изменился. И она, кажется, была готова в нём жить. На следующее утро к ней действительно начали слетаться совы. Гермиона не успела даже разобрать вчерашние отчёты, как в окно кабинета постучала первая птица — крупная сипуха с важным видом и конвертом в клюве. За ней прилетела вторая. Третья. Пятая. К десяти утра на столе образовалась приличная горка пергамента, и совы всё продолжали прибывать, создавая в небольшом кабинете настоящий переполох. Фелисити, вошедшая в кабинет с чашкой кофе, замерла на пороге, наблюдая за тем, как Гермиона принимает сову, одновременно пытаясь отогнать ещё одну, которая норовила усесться на стопку отчётов. — Мерлина ради, — сказала начальница, ставя чашку на свой стол и с интересом наблюдая за происходящим. — Что здесь происходит? Никогда ещё наш отдел не был столь популярен, — сказала она, снимая мантию и вешая на крючок. — Обычно такое количество писем говорит о том, что где-то разбушевался очередной табун кентавров или гоблины устроили забастовку. Гермиона растерянно смотрела на ворох конвертов. На некоторых стояли официальные печати мракоборческого отдела, другие были надписаны от руки, третьи выглядели настолько помпезно, что напоминали приглашения на бал. — Набор был всего пять человек, — сказала она, чувствуя, как внутри нарастает недоумение. — Здесь явно больше пяти писем. Как это понимать? Фелисити подошла к столу, жестом спросила разрешения и взяла один из конвертов — тот, что лежал сверху, с тиснёной золотом печатью. Вскрыла, пробежала глазами по строчкам и фыркнула. — Похоже, всё очевидно, — сказала она, возвращая письмо на место. — Многие из тех, кто прислал тебе приглашения, скорее всего, готовы вышвырнуть кого-нибудь из своего состава, чтобы взять тебя. Гермиона почувствовала, как внутри поднимается горячая волна. Удивление смешалось с гневом. — Это форменное свинство, — сказала она резче, чем хотела. — Так поступать с людьми, которые уже прошли отбор, которые заслужили своё место... Фелисити пожала плечами — жест, который Гермиона видела сотни раз, но который никогда не переставал её раздражать. В этом пожатии было столько многолетнего опыта, столько принятой как данность несправедливости мира, что спорить с ним было невозможно. — Это реальность, Гермиона. Ты — ценный кадр. И те, кто хочет тебя заполучить, не будут церемониться с теми, кто, по их мнению, слабее. Таковы правила игры. Она взяла следующий конверт — на этот раз без особых украшений, из плотной кремовой бумаги, с чёткой печатью, которую Гермиона не сразу узнала. Фелисити вскрыла его, прочитала, и выражение её лица изменилось. Брови поднялись, губы сложились в тонкую линию, и вся она вдруг стала какой-то... напряжённой. Такой Гермиона видела начальницу всего несколько раз за годы работы. — Что? — спросила девушка, чувствуя, как внутри всё сжимается. Фелисити молча протянула письмо. Гермиона взяла его, вглядываясь в строгий, аккуратный почерк. «Мисс Грейнджер, команда «13» приглашает вас на собеседование для обсуждения возможности вашего вступления в состав. Жду вашего ответа. Д.Л. Малфой». — Ну надо же, — сказала Фелисити, и голос её прозвучал совершенно иначе — без обычной насмешливости. — Тебя приглашают в отряд Малфоя. — Я знаю, — ответила Гермиона, откладывая письмо. — Он вчера сам приходил. Приглашал. Фелисити присвистнула. Тихо, но выразительно. — И ты ещё думаешь? — спросила она, глядя на пока ещё подчинённую с таким видом, будто та собиралась совершить величайшую глупость в своей жизни. — Тебе надо обязательно соглашаться. — Если он тоже собирается кого-то вышвырнуть, чтобы освободить мне место... — начала Гермиона, но Фелисити перебила её жестом. Старая волшебница смотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом. В нём было что-то, что заставило Гермиону замолчать. Сомнение. Или, может быть, нежелание говорить то, что должно было быть сказано. — У Малфоя точно есть вакантное место в команде, — сказала Фелисити наконец. Голос её был ровным, но в нём чувствовалась какая-то особая твёрдость. — Откуда вы знаете? — удивилась Гермиона. Фелисити помолчала. Секунда, другая, третья. Потом ответила, и голос её стал тише: — Место вакантно с марта. Когда один из членов команды погиб. Попал в засаду на севере Шотландии. Тёмные артефакторы, засевшие в старом замке. Не рассчитали силы. Говорят, Малфой потом месяц не появлялся в Министерстве. А когда вернулся, сказал, что место останется свободным, пока он не найдёт того, кто его достоин. Гермиона замерла. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, неудобные. Девушка почувствовала, как к щекам приливает жар, и отвела взгляд. Она только что, по сути, обвинила Малфоя в том, что он готов вышвырнуть человека ради неё. А оказалось... оказалось, что место пустовало с марта. Потому что человек погиб. Потому что Малфой не хотел заменять его кем попало. — Я не знала, — сказала она тихо. — Откуда тебе знать? — Фелисити пожала плечами, но в этом жесте не было прежней лёгкости. — Это не та информация, которую разглашают. Гермиона молчала, переваривая услышанное. Погибший. В засаде. А она сидит здесь, размышляет о том, как неудобно ей будет принимать приглашение от того, кто когда-то называл её грязнокровкой. В голове вдруг всплыл вопрос, который она не собиралась задавать, но он вырвался сам собой: — Откуда вы так много знаете о команде Малфоя? Фелисити снова замолчала. На этот раз молчание затянулось. Старая волшебница смотрела в окно, на сов, которые всё ещё кружили снаружи, не решаясь влететь в кабинет с таким количеством писем. Гермиона уже думала, что начальница не ответит, когда та заговорила. — Погибший был внуком моей подруги, — сказала она, и в голосе её впервые за все годы прозвучало что-то, похожее на усталость. — Хороший мальчик. Молодой. Весь в деда — упрямый, честный, без дурацкой чистокровной спеси. Малфой лично приносил соболезнования. Стоял у гроба, хотя многие отворачивались. Говорил, что это его вина. Что не успел, не предусмотрел. — Фелисити покачала головой. — Дурак, конечно. Кто ж мог предусмотреть засаду из пятнадцати человек? Но он до сих пор считает иначе. Гермиона не нашла слов. Сидела, сжимая в руках письмо Малфоя, и чувствовала себя неловко — так неловко, как не было давно. Она только что рассуждала о том, как несправедливо вышвыривать людей из команд, а за этим письмом стояла смерть. Настоящая, не игровая. — Мне жаль, — сказала она, понимая, как жалко и пусто звучат эти слова. Фелисити кивнула, и напряжение в её плечах постепенно сошло на нет. — Не важно, — сказала она, возвращаясь к своему обычному тону. — Ты лучше посмотри, что там ещё прилетело. У тебя там, кажется, целая почтовая станция собралась. Гермиона благодарно кивнула и принялась открывать конверты. Письма были разными: официальные, написанные на бланках с гербами, короткие и деловитые; пространные, полные лести и обещаний; скупые, в несколько строк, от командиров, которые явно не привыкли много говорить. Она читала, откладывала в сторону и то и дело поглядывала на Фелисити. — Команда «Верные»? — спросила она, поднимая очередной конверт. — Хорошие бойцы, — ответила Фелисити, не отрываясь от своих бумаг. — Но командир слишком рискует. Трое раненых за последний год. — «Щит Британии»? — Надёжно, скучно, без перспектив. Если хочешь дослужить до пенсии в целости — туда. Если хочешь чего-то большего — нет. — А команда Стоуна? — Стоун — карьерист. В хорошем смысле. Он умеет продвигать своих людей. Но работать у него — значит постоянно быть на виду. И под ударом. Он не из тех, кто будет прикрывать спину, если это помешает его карьере. — «Грифон»? Фелисити подняла голову, и в глазах её мелькнуло что-то похожее на уважение. — Профессионалы. Командир — старый мракоборец, ещё из тех, кто начинал во времена до Волдеморта. Но там жёсткая дисциплина. И к новичкам относятся... как к новичкам. Придётся доказывать. Гермиона отложила письмо, взяла следующее. И снова вопрос — и снова ответ. Фелисити знала удивительно много. Не только общие сведения, но и детали: кто с кем в каких отношениях, у кого какой стиль ведения боя, где сильные стороны, где слабые. Она говорила спокойно, безоценочно, но каждое её слово было взвешенным и точным. Когда на столе осталось всего несколько конвертов, Гермиона не выдержала. — Откуда у вас столько информации? — спросила она, откладывая перо. — О командах, о командирах, о том, кто как работает... Вы работаете в отделе регулирования магических популяций, а знаете о мракоборцах больше, чем иные из них самих. Фелисити откинулась на спинку кресла, и на лице её появилось то самое выражение, которое Гермиона видела, когда начальница собиралась сделать ход, который никто не ожидал. Хитрый, довольный, немного зловещий оскал. — Это всё наследие моего прошлого места работы, — сказала она, и в голосе послышалась нотка, которую Гермиона не могла определить. — Какого? — спросила девушка на автомате, уже открывая следующий конверт. Фелисити помолчала. Потом отложила бумаги, которые держала в руках, и посмотрела на Гермиону в упор. В её глазах плясали странные огоньки — что-то между усмешкой и вызовом. — Заместитель главы отдела магического правопорядка, — сказала она. — Тринадцать лет. И Бруствер начинал именно у меня. Гермиона выронила письмо. Она смотрела на начальницу широко открытыми глазами, не в силах вымолвить ни слова. Заместитель главы отдела магического правопорядка. Это ж надо было — столько лет сидеть в одном кабинете с женщиной, которая когда-то занимала одну из высших должностей в Министерстве. Которая, возможно, принимала решения, от которых зависела безопасность всего магического мира. Которая видела то, что Гермионе только предстояло узнать. — Как же так случилось, что вы... — она запнулась, не зная, как спросить, не обидев. — Оказалась в этом отделе? — Фелисити закончила за неё. В голосе не было обиды — только спокойная, выверенная уверенность человека, который давно принял решение и не жалел о нём. — Мне захотелось спокойствия, Гермиона. И, конечно, дожить до пенсии. А в том отделе, поверь мне, доживают не все. В моём возрасте такие желания становятся приоритетными. Она поднялась из-за стола, собрала в стопку папки, которые собиралась уносить. На пороге обернулась, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое, почти материнское. — Не смотри на меня так, — сказала она. — Я ни о чём не жалею. Здесь тихо, спокойно, и никто не пытается меня убить по крайней мере три раза в неделю. Иди к Малфою. Это правильный выбор. Дверь за ней закрылась, и Гермиона осталась одна в кабинете, пытаясь осмыслить услышанное. Фелисити Шо, её начальница, женщина, которая пила с ней чай по утрам, ругала за не вовремя сданные отчёты и издевалась над Роном, когда тот заходил в гости, — бывший заместитель главы отдела магического правопорядка. Фелисити видела всё — взлёты и падения, предательства и подвиги, людей, которые шли в бой и тех, кто не вернулся из заданий. Гермиона откинулась на спинку стула, чувствуя, как в голове одна за другой встают на свои места детали, которые раньше казались просто странностями. Она думала о том, сколько раз она спорила с Фелисити, сколько раз считала её циничной и равнодушной, сколько раз злилась на её насмешки и пожатие плеч. А теперь всё вставало на свои места. Её уважали во всех отделах. Не потому, что она была милой старушкой, которая никому не мешала. А потому, что она была той, кто прошёл через всё, через что только можно пройти в Министерстве. И откуда у начальницы такие связи в Министерстве, почему к ней прислушиваются даже в других отделах, почему её имя произносят с уважением, а не с пренебрежением, как к остальным сотрудникам их отдела. В отличие от Гермионы. Девушка поморщилась, отгоняя неприятную мысль. Взгляд упал на стол, на горку писем, которые она так и не разобрала до конца. Отдельно от всех, на самом краю, лежало приглашение от Малфоя. Кремовый конверт, строгий почерк, никаких лишних украшений. Гермиона взяла его в руки, провела пальцами по пергаменту. Она была уверена, что он писал сам — не секретарь, не помощник, а именно он, Драко Малфой, который вчера пришёл в её кабинет и сказал, что она — одна из лучших. Пэнси, наверное, тоже в его команде. Гермиона задумалась об этом — представить Паркинсон в грязи, в пыли, сражающейся в подворотне с тёмными волшебниками, было трудно. Та всегда казалась существом из другого мира, где царили идеальная причёска и безупречная одежда. Но мир, как оказалось, менял всех. Гермиона снова посмотрела на письмо. Она доверяла суждениям Гарри. И если он говорил, что ей стоит принять приглашение Малфоя, значит, ей стоит его принять. Фелисити сказала то же самое. Два человека, которых она уважала, два человека, которые знали о мире мракоборцев больше, чем она когда-либо узнает, — оба сказали: иди к Малфою. Она взяла перо. Занесла над пергаментом. На секунду замерла, чувствуя, как где-то внутри ещё шевелится что-то — остатки старого недоверия, школьной неприязни, привычки видеть в Малфое врага. Но это «что-то» было слабым, далёким, почти не имеющим значения. Как шум прибоя, который слышен, но не мешает. Гермиона опустила перо и аккуратным, твёрдым почерком вывела под подписью «Д.Л. Малфой» два слова: «Я согласна». Письмо получилось коротким, но она не видела смысла в лишних словах. Малфой не из тех, кто нуждается в пространных объяснениях. Спустя несколько минут в стекло постучала министерская сова — та самая, что сидела на подоконнике с самого утра, дожидаясь ответа. Гермиона привязала к лапке птицы письмо, и сова, важно кивнув, скрылась в утреннем небе. Девушка осталась сидеть за столом, глядя на опустевший подоконник. Где-то там, на мракоборческом уровне, сова уже опускалась на руку Малфоя или его секретаря. И он узнает. Прочитает её короткое «Я согласна» и, наверное, усмехнётся своим мыслям. Гермиона взяла следующее письмо из стопки приглашений, но читать не стала. Положила обратно, отодвинула всю стопку на край стола. Выбор был сделан. Остальное больше не имело значения. Она посмотрела на часы — до конца рабочего дня оставалось ещё несколько часов. Нужно было разбирать отчёты, готовить документы, заниматься делами отдела, который она вскоре покинет. Впервые за долгое время Гермиона не чувствовала, что это пустая трата времени. Не потому, что работа перестала быть интересной — просто она знала, что это ненадолго. Впереди было что-то новое, большое, пугающее и манящее одновременно. Ответ от Малфоя не заставил себя долго ждать. Гермиона едва успела вернуться к разбору оставшихся писем, как в стекло кабинета снова постучалась знакомая министерская сова. Девушка открыла створку, принимая конверт, и узнала тот же строгий, аккуратный почерк на обратной стороне. В этот раз записка была длиннее. Гермиона развернула пергамент, пробегая глазами по строчкам. Малфой писал коротко, по делу, без лишних слов. Через неделю ей нужно прибыть в отдел мракоборцев для оформления документов и знакомства с командой. Неделя даётся на то, чтобы уладить дела на предыдущем месте работы. «В понедельник, в восемь утра, на третьем этаже, кабинет 317. Опоздания не принимаются. Д. Малфой». Последняя фраза, написанная чуть более размашистым почерком, заставила её задержать взгляд: «Если понадобится помощь с передачей дел — обращайся». Гермиона перечитала эту фразу дважды, пытаясь понять, что за ней стоит. Обычная вежливость? Жест доброй воли? Или Малфой действительно понимал, как непросто закрыть дела, которые тянулись годами, и готов был помочь? Она не знала. Но в любом случае, помощь не понадобится. Девушка отложила письмо и принялась за дела. Времени было немного, а работы накопилось столько, что, казалось, её хватило бы на месяц. Фелисити, вернувшаяся в кабинет с новой папкой в руках, с интересом наблюдала за тем, как Гермиона раскладывает бумаги на три стопки. Первая — самые важные, которые нельзя оставить без внимания. Вторая — чуть менее срочные, которые можно передать коллегам. Третья — те, что могли подождать. — Похоже, решение принято, — сказала начальница, опускаясь на свой стул. — Принято, — подтвердила Гермиона, не поднимая головы. — Через неделю я должна быть в отделе мракоборцев. Фелисити кивнула, и на этом разговор, кажется, закончился. Старая волшебница углубилась в свои бумаги, время от времени поглядывая на Гермиону, но ничего не говоря. Девушка сосредоточилась на самой важной стопке. Отчёты по клинике для оборотней в Уилтшире — проект, который она курировала с самого начала. Гермиона взяла папку в руки, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое, почти гордое. Столько лет работы. Столько сил, потраченных на то, чтобы пробить бюрократические стены, убедить скептиков, найти средства. Она помнила, как начиналось всё — с пустых обещаний Министерства, с отказа за отказом, с бумаг, которые никто не хотел подписывать. После войны поголовье оборотней увеличилось многократно. Виной тому был Фенрир Сивый и его банда — они обращали всех подряд, не разбирая, волшебник перед ними или магл. И тем, и другим теперь приходилось несладко. Волшебники хотя бы знали, с чем столкнулись. Маглы же, превратившиеся в оборотней в результате нападений, оказывались в ловушке между двумя мирами — они не понимали, что с ними произошло, не могли объяснить изменения, происходящие с их телами, и часто заканчивали свои дни в изоляции, отвергнутые обществом, которое не могло принять то, чего не понимало. Гермиона приложила множество усилий, чтобы клиника, больше похожая на пансионат, была открыта. Основной проблемой было найти помещение — или хотя бы просто землю, где можно было бы разместить такое учреждение. Волшебники не хотели иметь оборотней по соседству, маглы не знали об их существовании, а нейтральных территорий, где можно было бы спрятать целый комплекс от посторонних глаз, в Британии почти не осталось. Она билась несколько лет. Писала письма, устраивала встречи, уговаривала, убеждала, доказывала. Она уже почти смирилась с тем, что проект заглохнет, когда полгода назад Уолтер Бербридж из Управления поддержки оборотней пришёл к ней с новостью. Он сиял, как начищенный галеон, и говорил так быстро, что слова наскакивали друг на друга. Меценат. Нашёлся меценат. Целый дом — огромный особняк, с землёй, с постройками, со всем, что нужно для размещения клиники и пансионата. И меценат отдаёт его безвозмездно, на нужды управления. Гермиона помнила тот день. Помнила, как удивилась, когда Уолтер сказал, что кто-то согласился отдать целый огромный дом. Помнила, как спрашивала имя, а Уолтер только отмахивался, говорил, что меценат пожелал остаться неизвестным. Она тогда не стала настаивать — какая разница, кто помог, главное, что теперь у них есть место. С тех пор там шли подготовительные работы. Установка защитных барьеров, маскирующих чар, перепланировка помещений, подготовка коек и комнат к приёму тех, кто теперь будет жить там. Гермиона следила за процессом издалека, поглощённая другими делами, но время от времени Уолтер присылал отчёты и фотографии. Девушка взяла презентацию, которую Уолтер прислал на прошлой неделе, и принялась лениво пролистывать. Фотографии следовали одна за другой: новые стены, свежая краска, медицинские койки, уютные комнаты для долгоживущих пациентов. Всё выглядело так, как она и задумывала. Может быть, даже лучше. Отчёт Уолтера был подробным, с фотографиями каждого этапа работ. Главный корпус, переоборудованный под жилые комнаты. Хозяйственные постройки, где разместились кухня и прачечная. Медицинское крыло с новенькими койками и оборудованием, которое Гермиона выбивала полгода. Сад, который расчистили и теперь готовили к весенним посадкам — говорят, работа в земле помогает оборотням справляться с приступами. Взгляд скользнул по очередному снимку и замер. Гермиона не поверила своим глазам. Она поднесла фотографию ближе, рассматривая детали. Широкий зал, переоборудованный под общую столовую. Высокие потолки, огромные окна, пропускающие много света. И пол. Этот пол она помнила. Каждую трещинку. Каждую выбоину. Тёмное дерево, которое когда-то блестело под ногами Малфоев, а теперь выглядело по-другому — поцарапанное, местами заменённое новыми досками, но всё ещё узнаваемое. Гермиона перевернула фотографию, посмотрела следующую. Камин. Огромный, мраморный, с резьбой, которую она видела только однажды в жизни. Гостиная Малфоев. Это была гостиная Малфоев. Гермиона схватила папку, вытащила все фотографии, разложила их перед собой. Комната за комнатой, зал за залом — она узнавала эти интерьеры. Не все, конечно, — многие помещения были переделаны до неузнаваемости, стены выкрашены, перегородки снесены или возведены заново. Но там, где старый дом не мешал новой функции, его оставили почти нетронутым. И эти кусочки прошлого смотрели на неё с фотографий, заставляя сердце биться быстрее. Малфой. Меценатом, который передал свой родовой дом на нужды оборотней, был Малфой. Гермиона откинулась на спинку стула, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Она вспомнила слова Уолтера: «Сказал, что не хочет огласки. Сказал, что это не его заслуга, а просто… он может помочь». Она тогда улыбнулась, подумала, что какой-то богатый чистокровный решил откупиться от прошлого. А теперь сидела и смотрела на фотографии поместья, которое помнила с судебного процесса, и не знала, что думать. Малфой передал свой родовой дом. Свой дом. Не какой-то особняк из многочисленных владений, которые, как она знала, у семьи были по всей Британии. Не пустующую квартиру в Лондоне или заброшенную виллу в Корнуолле. А дом, где он вырос. Где, наверное, были его детские воспоминания, где каждая комната хранила что-то своё. Вряд ли это был просто красивый жест. Гермиона знала, как чистокровные относятся к своим родовым гнёздам. Для них это больше, чем недвижимость — это история, наследие, часть их самих. Отдать это под пансионат для оборотней… Это не было жестом покаяния, который можно сделать для галочки. Это было что-то гораздо более личное. Она вспомнила слова Фелисити. О том, что Малфой месяц не появлялся в Министерстве после гибели подчинённого. О том, что считал себя виноватым. О том, что стоял у гроба, когда многие отворачивались. Вспомнила его в переулке — нет, она его не видела, но знала, что он был там. Наблюдал. Оценивал. И потом пришёл в её кабинет и сказал, что она — одна из лучших. Вспомнила его лицо на процессе семь лет назад. Ей тогда показалось, что он смотрит на неё с удивлением — когда она встала и заговорила в его защиту. Она тогда подумала, что он, наверное, ожидал, что она будет молчать. Или, может быть, скажет что-то другое. Она не знала. И сейчас, глядя на фотографии поместья, превращённого в приют для тех, кого кого Люциус Малфой назвал бы недочеловеками, она думала, что похоже, ей действительно придётся иметь дело с каким-то новым Драко Малфоем. Потому что тот, кого она знала в школе, тот, кто называл её грязнокровкой и желал смерти её друзьям, тот, кто стоял на башне Астрономии с поднятой палочкой и слезами на лице, — тот Малфой явно исчез. Или превратился в этого — молчаливого, жёсткого, умеющего держать удар и нести ответственность за тех, кто под его началом. Того, кто отдал свой дом тем, кого его семья презирала всю жизнь. Гермиона аккуратно сложила фотографии обратно в папку, положила её в стопку самых важных дел. Ей нужно было подготовить отчёт, передать его Фелисити, убедиться, что проект не бросят после её ухода. Это был её долг перед теми, кому она обещала помочь. И, как ни странно, перед Малфоем тоже. Потому что, если он решил отдать свой дом, она должна убедиться, что это не было напрасно. — Нашла что-то интересное? — голос Фелисити вырвал её из раздумий. Гермиона подняла голову, встречаясь с внимательным взглядом начальницы. — Меценат, который передал поместье для клиники, — сказала она медленно. — Это Малфой. Драко Малфой. Фелисити не удивилась. Только кивнула, как будто знала и раньше. — Он просил не разглашать, — сказала она. — Сказал, что не хочет, чтобы это выглядело как попытка купить прощение. — Вы знали? — Гермиона почувствовала, как внутри поднимается что-то, похожее на обиду. — Знали и молчали? — Это не моя тайна, — пожала плечами Фелисити. — И не твоя, пока он сам не решил рассказать. Гермиона хотела возразить, но слова застряли в горле. Фелисити была права. Это была не её тайна. И Малфой имел право рассказывать о ней или не рассказывать, когда считал нужным. — Он изменился, — сказала она, скорее себе, чем начальнице. — Люди меняются, — ответила Фелисити, и в голосе её прозвучала та самая усталость, которую Гермиона слышала утром. — Особенно когда война проходит через их дом. Буквально. Она помолчала, а потом добавила: — Я видела много таких, как он. Детей, которых родители вели за собой в темноту, а потом они сами искали дорогу назад. Некоторые не нашли. Некоторые не захотели. А он нашёл. Гермиона сидела, глядя на папку с фотографиями, и думала о том, что завтра начнётся её последняя неделя в этом отделе. Что через семь дней она переступит порог мракоборческого уровня и начнёт новую жизнь. Жизнь, в которой Драко Малфой будет её командиром. Человеком, который отдал свой дом оборотням. Который стоял у гроба погибшего подчинённого и считал себя виноватым. Который смотрел на неё в переулке и сказал, что она впечатляюще справилась. Гермиона взяла следующую папку, открыла, пробежалась глазами по документам. Но мысли были далеко — в Уилтшире, где старый дом Малфоев готовился принять тех, кому больше некуда было идти. И, кажется, впервые за долгое время она чувствовала, что мир действительно может меняться. Не только вокруг — внутри людей. Даже таких, как Драко Малфой.