Глава IV. Убежище

      Нагини, едва заметно поколебавшись, остановилась на пороге. В душе давно укоренилось горькое убеждение: каждая открывавшаяся перед нею дверь вела в неволю. Иногда «неволя» была красивой и роскошной: личные покои, украшенные пёстрыми коврами, постель, застланная нежным шёлком. Но куда чаще судьба швыряла её в мрачные, тесные клетки, пропахшие сыростью и отчаянием, где приходилось проводить ночи на холодном, жёстком полу. Эта же дверь вела в квартиру. Самую обыкновенную, ничем не примечательную квартиру.       Нагини вздохнула полной грудью, решаясь, несмело переступила порог и оказалась в узком тёмном коридоре.       Том зашёл следом, закрыл дверь, и тихий, но отчётливый щелчок замка заставил Нагини вздрогнуть. Эта привычка въелась в саму плоть, не подвластная ни воле, ни разуму. Для неё этот звук давно стал приговором, знаком того, что путь к свободе вновь отрезан. Он проникал сквозь кожу, добирался до костей, и всякий раз пробуждал внутри глухой, тягучий страх.       — Моя дверь запирается не снаружи, — тихо произнёс Том, заметив её смятение. — Ключ будет лежать на видном месте.       Он демонстративно положил ключ на комод, а затем зажёг свет. Первые мгновения Нагини не сводила с него настороженных глаз, лишь потом перевела взгляд на дверь. Да, засов был только изнутри, скважина — с другой стороны. В груди шевельнулось что-то похожее на облегчение, и она тихо, почти неслышно выдохнула. И только после этого Нагини позволила себе оглядеться.       — Слева комната, объединена с кухней. Душ и уборная прямо по коридору, — небрежно объяснил Том, указывая рукой. — Не потеряешься.       Нагини отчаянно нуждалась в душе, однако она сдержала внутренний порыв. Сперва ей хотелось осмотреться в незнакомом месте. Да и к новому знакомому доверия пока не было. И потому она первым делом направилась в комнату.       Жилое помещение оказалось просторнее, чем представлялось с порога. Единственная комната была заставлена немногочисленной мебелью, старой, местами обшарпанной, но аккуратной. У стены стоял небольшой диван, немного продавленный в центре. Стол у окна был завален книгами и свитками. В углу ютился кухонный закуток — плита, раковина, шкафчики, миниатюрный холодильный шкаф. В нише справа приютилась большая кровать, накрытая серым шерстяным пледом, грубоватым на вид, но, вероятно, тёплым. Всё вместе складывалось в картину обыкновенного холостяцкого жилища, и эту деталь Нагини подметила сразу.       — Вот, — безразлично произнёс Том, остановившись посередине и сцепив руки за спиной. — Располагайся.       Нагини медленно подошла к окну и выглянула наружу. Внизу блестела мокрая брусчатка, отражая скупой свет одинокого фонаря, стоявшего посреди пустынной улицы. Из сумрака вдруг выскользнула кошка и торопливо пересекла дорогу, скрываясь в тени домов напротив. Лондон предстал перед ней во всей своей обыденности, но в этой обыденности не было уродства, как, впрочем, и красоты.       — Ты живёшь здесь один? — не оборачиваясь спросила девушка.       — Да.       — Оно и видно, — хмыкнула Нагини и отошла от окна, задумчиво проводя пальцем по корешкам книг на столе. Затем её взгляд упал на кровать. — А где буду спать я?       Том наблюдал за ней почти безучастно. Почти. Хоть он и старался не подавать виду, но ему явно не нравилось, что гостья трогает его вещи.       — На кровати, — проследив за её взглядом, сдержанно ответил он.       — Очень по-джентельменски,— подмигнула Нагини, решив не отказываться. — А теперь я хочу принять душ. Сильно хочу.       — Где ванная, я показал, — кивнул в сторону коридора Том. — Полотенце лежит в ящике под раковиной.       — У тебя есть чистая одежда?       Не произнося ни слова, он подошёл к шкафу у кровати и открыл его. Гардероб Тома Реддла был на редкость скромен: рубашки, брюки, несколько свитеров, пара мантий. Он вынул хлопковую белую рубашку с длинными рукавами и небрежно бросил на кровать.       — Рубашка чистая. А брюки, — его синие глаза скользнули по ногам девушки, скрытым подолом ярко-голубого сари и полами его плаща, — брюки будут тебе велики.       Нагини сделала вид, что не заметила изучающего взгляда на грани приличий. Она бережно взяла рубашку и развернула. Ткань была добротной, дорогой. Это чувствовалось и по весу, и по тому, как мягко она ложилась в руки. Она подмечала каждую деталь: качество хлопка, безупречность швов, сдержанную элегантность кроя, которая дороже любой показной роскоши. В этой вещи ей виделась не просто одежда, а отражение образа жизни и характера того, кто её носил.       — Не проблема. Mérci, — наконец поблагодарила она, неожиданно перейдя на французский.       Затем девушка направилась в ванную. На пороге она ненадолго остановилась, бросила короткий взгляд через плечо и тихо прикрыла за собой дверь.       Том остался в комнате один на один со своими мыслями. Он опустился на диван, обхватил ладонями голову и уставился в стену невидящим взором. Из-за стены до него доносился ровный, настойчивый шум воды, и этот вроде бы обыденный звук казался ему чем-то глубоко чуждым. Посторонний человек в его ванной… Касается его мыла, вытирается его полотенцем… Он не был готов к такому неожиданному соседству.       В приюте нечего было делить — всё было общим и ничьим одновременно. В Хогвартсе он научился обозначать границы, которые никто не осмеливался пересекать. Здесь же, в этой маленькой квартире, снятой им для себя одного, каждая вещь наконец-то принадлежала только ему. А тут вдруг, как снег на голову посреди лета, в его жизни появилась Нагини. В конце концов, он никогда прежде не приводил в дом женщину… И теперь эта непривычная близость будила в душе смятение, в котором сплетались насторожённость и растерянность. Том был несколько озадачен и не знал, как теперь действовать, но отчётливо понимал, что медлить нельзя. Нужно было быстро определить, как им теперь быть друг с другом.       Собравшись с мыслями, Том резко поднялся с дивана. Он твёрдо решил, что прежде всего необходимо соблюсти внешние приличия и проявить гостеприимство, пусть даже в самой скромной форме.       «Да хотя бы чаем угостить», — пронеслось у него в голове, и эта мысль показалась разумной.       Нагини вернулась в комнату через полчаса.       Мокрые пряди волос мягко обрамляли лицо девушки, и с них изредка падали капли, оставляя на полу едва заметные тёмные точки. Рубашка, действительно оказавшаяся великоватой, свободно болталась на плечах и ниспадала почти до колен, лишь подчёркивая хрупкую стройность её фигуры. Вытерев лицо рукавом, она остановилась в дверях и, чуть прищурившись, окинула комнату пристальным взглядом. Том, сидевший за столом в ожидании гостьи, заметил, как её взгляд метнулся по столу, скользнул к окну, будто она искала какой-то подвох.       Пока Нагини была в ванной, Том успел заварить чай. И к её приходу на столе уже стояли две кружки, тарелка с простым печеньем и открытая банка джема. Ничего лишнего, ни малейшей попытки произвести впечатление. Лишь попытка показать без слов, что он помнит об усталости девушки, думает о её комфорте, старается сделать так, чтобы ей стало чуть спокойнее в этом чужом пока пространстве.       — Теперь ты чувствуешь себя лучше? — поинтересовался Том вежливо, не вставая со стула.       — Намного, — ответила Нагини. Она окинула взглядом стол и нехитрое угощение, чуть приподняв бровь. В этом едва уловимом движении читалось и удивление, и сдержанная ирония, однако девушка промолчала. Оставляя на полу едва заметные влажные следы босых ног, Нагини подошла ближе. Рубашка небрежно сползла с одного плеча, обнажив тонкую линию ключицы, но она, казалось, не придала этому значения и не спешила поправить ткань.       Том наблюдал за ней с внешней невозмутимостью, хотя внутри что-то непривычно дрогнуло. Она слишком легко, слишком естественно вписывалась в его пространство, нарушая привычный порядок вещей и пробуждая в нём смутное беспокойство, смешанное с чем-то ещё, чему он не хотел давать имени.       — Садись, — небрежно кивнул он на соседний стул. — Чай ещё горячий.       Нагини послушно опустилась на стул и бережно обхватила кружку ладонями, согревая озябшие пальцы. Несколько секунд она молчала, устремив взгляд в тёмную гладь напитка, в которой отражался приглушённый свет лампы.       Тишина между ними повисла сама собой: Том испытывал неловкость, рождённую непривычной ролью хозяина, а Нагини — глубоко укоренившееся недоверие, ставшее почти второй натурой. Оба пытались справиться с этими чувствами, взять себя в руки и начать разговор.       — Всё-таки ты странный, Том, — задумчиво произнесла Нагини, наконец подняв на него взгляд. — Убиваешь группу волшебников, тащишь меня к себе, предлагаешь крышу над головой, отдаёшь свою рубашку… и вот это всё, — она едва заметно кивнула на тарелку с печеньем и банку джема. — Чтобы что?.. Зачем тебе всё это?       — Ты была в беде, — ответил он спокойно. — Я оказался рядом и помог. Разве нужно искать в этом какой-то особый смысл?       Нагини холодно усмехнулась.       — «Дама в беде». Как мило, — проговорила она с горькой усмешкой. — Я слишком хорошо изучила изнанку подобных историй. Знаю я, как «спасители» потом предъявляют счёт. Да и в совпадения не верю: волшебники в лесной глуши не появляются просто так. — Нагини поднесла чашку к губам и сделала глоток, не отрывая от него взгляда. — Что тебе на самом деле нужно, Том? Неужели и правда только желание совершить добрый поступок?       «Подозревает каждое слово, — холодно отметил про себя Реддл. — И правильно делает, — мысленно добавил он. — Слишком уж стремительно всё случилось, слишком уж гладко сложились обстоятельства. Если бы она сразу растаяла в благодарностях, я бы усомнился в её искренности».       Том чуть склонил голову набок, пристально разглядывая собеседницу.       — Я лишь сделал то, что посчитал правильным, — произнёс он спокойно, без оправданий или же вызова. — Теперь ты в безопасности, по крайней мере на эту ночь. Отдохни, выспись, а завтра... Утро вечера мудренее. Не будем торопить события.       Нагини неторопливо обмакнула печенье в джем. Ела она медленно, настороженно. Её взгляд то и дело метался по комнате: к двери, к окну, задерживался на руках Тома. Она не позволяла себе расслабиться даже в эту минуту, а в её осанке чувствовалась собранность человека, привыкшего быть всегда настороже.       — Мне завтра рано на работу, — продолжал Том. — В «Горбин и Бэркс», что в Лютном переулке. Лавку открываю в восемь, возвращаюсь обычно ближе к вечеру. Ты будешь здесь одна, но если тебе неспокойно, то можешь запереться изнутри. Главное, чтобы потом ты открыла мне.       Нагини поставила кружку в сторону и откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди.       — Значит, я остаюсь здесь, в твоей квартире, — проговорила она с едва уловимой усмешкой. — Как в новой клетке, только побольше. Очень кстати.       «Ещё и проверяет мою реакцию, — удовлетворённо отметил про себя Том. — Не верит ни одному моему слову и, быть может, правильно делает. После всего, через что она прошла, слепая доверчивость была бы крайне глупым поступком. Такая женщина не уступит без борьбы, не сдастся по первому требованию. Придётся действовать осторожно, не спеша, играть вдолгую».       Он не стал спорить, лишь окинул Нагини полным сдержанного спокойствия взглядом.       — Это не клетка, — с нажимом произнёс он. — Но если хочешь уйти прямо сейчас — пожалуйста. Я не держу.       Нагини нахмурилась, будто пыталась уловить в словах Тома какой‑то скрытый подвох. Некоторое время она молчала, взвешивая все «за» и «против», а потом медленно поднялась из‑за стола.       — В общем‑то ты прав, — проговорила она наконец. — Утро вечера мудренее. А сейчас… сейчас мне просто хочется спать. И… да. Спасибо.       Нагини подошла к кровати, легла поверх пледа, не раздеваясь, и свернулась калачиком. Усталость взяла своё: сон охватил её почти мгновенно, и черты лица, ещё недавно напряжённые и острые, разгладились.       Том погасил свет, и комната погрузилась в полумрак, нарушаемый лишь тусклым отблеском уличного фонаря за окном. Переодевшись, он устроился на диване и долго лежал неподвижно, вслушиваясь в тихое, мерное дыхание Нагини. Мысленно Том вновь и вновь возвращался к каждому её взгляду, к каждой осторожной, выверенной фразе. Она не доверяла ему. Это было логично и предсказуемо. Её осторожность была рациональной мерой предосторожности, выработанной опытом. И в этой её осмотрительности он видел не препятствие, а фактор, требующий соответствующего подхода: размеренного, аккуратного, лишённого излишней поспешности.       «Значит, придётся действовать иначе... Постепенно, шаг за шагом. Нужно, чтобы она сама убедилась в том, что я отличаюсь от тех людей, что причинили ей боль. Позволю ей свободно распоряжаться пространством, пока меня нет дома, пусть чувствует, что здесь она не пленница. Не стану расспрашивать прошлом, а когда она сама сочтёт нужным поделиться, буду готов выслушать. Нужно показать ей, что рядом со мной она может обрести то, в чём отчаянно нуждается: безопасность, пищу, информацию, свободу передвижения… но только тогда, когда сама будет к этому готова. Главное, чтобы она сама захотела остаться».       Том едва заметно усмехнулся в темноту. Хоть он и терпеть не мог ждать, но сейчас отчётливо понимал — эта игра стоит свеч. С такой женщиной, как Нагини, любая спешка может обернуться непоправимой ошибкой. А Том умел быть терпеливым, когда перед ним стояла достойная цель.