Глава 4. Шрамы на виду

7:15. Дом Орловых. Утро. Лена проснулась от того, что не могла вдохнуть. Сначала она не поняла, что случилось — просто сидела на постели, хватала ртом воздух, а лёгкие отказывались слушаться. Потом боль в солнечном сплетении напомнила: вчера. Отец. Удар. Она спустила ноги на пол, посидела минуту, дожидаясь, когда перестанет темнеть в глазах. Тело ломило. Губа распухла так, что чувствовалась даже не языком — всем лицом. Она подошла к зеркалу и выругалась. — Твою мать... На скуле расплывался фиолетовый синяк, губа была разбита, под левым глазом — тёмная тень, которая не имела ничего общего с усталостью. Она провела пальцами по щеке, поморщилась. И как это, блять, скрывать? Лена открыла аптечку, взяла перекись и вату. Обработала губу. Приложила холодное к скуле, надеясь, что это как-то поможет.  Бесполезно. Лена достала из косметички тоналку — ту самую, дорогую, которую купила в прошлом месяце, потому что обычная не перекрывала ничего. Нанесла на скулу, растушевала пальцами. Слой. Ещё слой. Тональка легла полосами. Не ровно. Бля. Она пробовала снова. Растушёвывала, вбивала, мазала тонким слоем — но чёртов синяк просвечивал сквозь всё, как напоминание о том, что даже косметика не может спрятать то, что происходит в этом доме. — Сука, — прошипела Лена, глядя на своё отражение.  Она швырнула тюбик в стену. Тот глухо стукнулся об обои и упал на пол. Слёзы навернулись внезапно — от бессилия, от злости, от того, что она, мать её, не может даже нормально замазать следы того, что отец сделал с ней вчера. Она сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, и заставила себя успокоиться. Не сейчас. Не здесь. Лена подняла тоналку, подошла к зеркалу и сделала ещё одну попытку. Получилось хреново, но хотя бы синяк стал не таким заметным. Губу она прикрыла помадой — тёмной, вишнёвой, чтобы скрыть трещину. Она вышла из ванной, прошла в свою комнату. Взгляд упал на шкаф. Форма. Юбка. — Да бля, — выдохнула она. Лена ненавидела юбки. Ненавидела всё, что делало её девчонкой в глазах учителей, девчонкой, которая должна быть тихой, послушной, удобной. Но сегодня у неё не было сил спорить с директором, который вызывал родителей при каждом нарушении дресс-кода. Она быстро натянула чёрную юбку.  — Тааак, — пробормотала она, открывая шкаф. — Рубашка или топ. Рубашка была белой, с длинным рукавом. Правильной. Школьной. Скучной. Топ был бордовым, с глубоким вырезом и коротким рукавом. Тем, который Малина называла «шлюшечным», а Лена — просто удобным. — Топ, — решила она и натянула его через голову. Если топ, то сверху — кожаная куртка. Старая, потёртая на локтях, но родная. Та, в которой она чувствовала себя собой. Лена застегнула молнию, посмотрела в зеркало на тумбочке. Волосы собраны в низкий хвост. Губы тёмные. Взгляд — как сталь, которую никто не должен видеть расколотой. Она схватила рюкзак, ключи от байка и вышла из комнаты. В коридоре было тихо. Дверь в спальню родителей закрыта. Мать не вышла. Отец не вышел. Никто не сказал ни слова. Лена усмехнулась — криво, потому что губа болела. — И вам доброе утро, — прошептала она и выскользнула из дома. 8:20. Школа № 7. Первый урок ещё не начался, но коридоры уже гудели. Кто-то сидел на подоконниках, кто-то толпился у кабинетов, обсуждая выходные. Лена прошла сквозь толпу, не глядя по сторонам, руки в карманах куртки, плечи расправлены — так, чтобы никто не посмел подойти. Она чувствовала взгляды. Всегда чувствовала. Но сегодня их было больше обычного. — О, смотрите, наша гонщица приехала! — раздалось справа. Лена не обернулась. Шла дальше. — Орлова, ты чего такая кислая? Гонки не задались? — Отвали, — бросила она через плечо, не сбавляя шага. Она зашла в класс за минуту до звонка. Быстро, тихо, стараясь не привлекать внимания. Но её заметили сразу. — О, Орлова пожаловала, — раздался голос Лики, когда Лена опустилась на своё место у окна. — А мы думали, ты сегодня не придёшь. Гоняла всю ночь? Лена не ответила. Достала телефон, сделала вид, что читает сообщения. — Эй, я к тебе обращаюсь, — Малиновская подошла ближе, уперев руки в парту. — Что, язык проглотила? Или на трассе отбило? Лена медленно подняла глаза. — Малина, — сказала она тихо, —  от-ва-ли. — Ой, а что это с тобой? — игнорируя ее слова, Лика наклонила голову, разглядывая лицо Лены с притворным сочувствием. — Губа разбита? Скула синяя? Ты что, с мотоцикла упала? Или кто-то помог? «Собачки» за её спиной захихикали. — Хочешь проверить, чьи это руки? — спросила Лена спокойно. — Подойди ближе. Улыбка сползла с лица Лики. Она сделала шаг назад — чисто инстинктивно, хотя тут же взяла себя в руки. — Ты в зеркало-то смотрела? — продолжила Малина, восстанавливая самообладание. — Выглядишь как после боя без правил. — Это тебя не касается, — сказала Орлова ровно. — Иди занимайся своими делами. — Ах, не касается? — Лика наклонилась ближе, вглядываясь в её лицо с притворным сочувствием. — Бедная Орлова. Опять папаша руку приложил? Или ты с кем-то подралась? Ах да, ты же у нас гонщица. Наверное, с байка упала? В классе повисла тишина. Лена медленно встала, развернулась к Малиновской лицом. — Слушай сюда, Малина, — голос Лены был тихим, но в нём звенело что-то, от чего даже «собачки» перестали хихикать. — Я тебе сейчас скажу один раз. Ты не знаешь ни хрена про меня, про мою семью и про то, что у меня с лицом. И если ты ещё раз откроешь свой рот при мне, я засуну в него твою же чёлку. Поняла? Лика открыла рот, чтобы ответить, но Лена уже села обратно, вытащила наушник и воткнула в ухо. Музыку не включила — просто делала вид, что не слышит никого. — Психованная, — прошипела Малиновская, отходя. — С такими, как ты, быстро разбираются. Лена не ответила. Через минуту в класс зашли Полина и Диляра. Лена заметила их краем глаза. Полина была бледнее обычного, смотрела в пол. Диляра держалась рядом, оглядывая класс с тревогой. Они сели недалеко. Лена почувствовала на себе взгляд — голубые глаза Полины смотрели на её лицо. На разбитую губу. На синяк под тоналкой. — Лена... — начала Полина тихо. — У тебя... — Всё окей, — отрезала Лена, не глядя на неё. — Не смотри на меня. — Мы просто хотели... — Я сказала — окей, — голос Лены стал жестче. — Не надо меня жалеть. Полина замолчала. Диляра дёрнула её за рукав, шепнув что-то. Они отвернулись. Лена выдохнула, сама не зная — с облегчением или с сожалением. После уроков. Лена шла к выходу, когда её догнали. — Ты как? — спросила Полина осторожно. — Мы слышали, что Малина к тебе прицепилась... У тебя всё нормально? Лена остановилась. Посмотрела на Полину. Та смотрела на неё своими большими глазами, и в них не было любопытства. Было беспокойство. Настоящее. И это бесило больше всего. — Всё в порядке, — сказала Лена. — Я сама разберусь. — Мы просто… — вмешалась Диляра.  — Просто что? — Лена резко повернулась к ней. — Просто хотите помочь? Я не нуждаюсь в помощи. Полина открыла рот, чтобы что-то сказать, но Лена уже развернулась и пошла к выходу. Она слышала, как Диляра тихо сказала: «Пойдём, не надо», и шаги за спиной затихли. Лена вышла на крыльцо и выдохнула. Руки тряслись. Она сжала их в кулаки. Не надо. Не надо ко мне лезть. Я сама. Я всегда сама. Лена шла к байку, уже чувствуя привычное облегчение при мысли о том, что сейчас сядет, заведёт мотор и уедет отсюда к чёртовой матери. Она завернула за угол и остановилась. На стене, прямо над тем местом, где стоял её Yamaha, кто-то написал огромными буквами красной краской: «ОРЛОВА — ШЛЮХА НА КОЛЁСАХ» Лена замерла. Смотрела на эти буквы, на то, как краска потекла, оставляя грязные подтёки. Чья-то рука старалась. Аккуратно выводила каждую букву, чтобы было видно всем, кто пройдёт мимо. В голове что-то щёлкнуло. Не боль. Не обида. Холодная, как сталь, ярость. — Ну что, нравится? Голос сзади. Со смешком. Лена медленно обернулась. Лика Малиновская стояла в десяти метрах, прислонившись к стене. Рядом — две её вечные тени. У всех на лицах — улыбки. Лика смотрела на неё с видом победительницы, сложив руки на груди. — Старались? — спросила Лена тихо. — Не поняла, — Лика сделала удивлённое лицо. — О чём ты? — Я спрашиваю, вы это нарисовали? — А что, не нравится? — Лика оттолкнулась от стены и сделала шаг вперёд. — Мне казалось, тебе нравится, когда на тебя смотрят. Ты же любишь, чтобы все видели, как ты на своём велике рассекаешь. Ну вот, теперь все увидят, какая ты на самом деле. Лена не двигалась. Смотрела на неё в упор. — Малина, — сказала она, и голос её звучал пугающе спокойно. — Я тебя предупреждала. — Ой, да что ты мне сделаешь? — Лика засмеялась. — Руку поднимешь? Попробуй. Папаша твой потом будет извиняться, что дочка психованная... Лена шагнула вперёд. Лика не успела отступить. Она резко схватила Лику за волосы. Девицы взвизгнули. Лика дёрнулась, но Лена держала крепко — пальцы вцепились в каштановые локоны, заставляя запрокинуть голову. — Слушай меня, — прошептала Лена, приблизив лицо к её лицу так, что они дышали одним воздухом. — Ты сейчас пойдёшь и сотрёшь эту надпись. Своими руками. Если через час я увижу здесь хоть одну букву, я приду за тобой. Не в школу. Не домой. Я найду тебя там, где не будет камер и учителей. И ты пожалеешь, что вообще родилась. И ещё, — продолжала Лена, не отпуская. — Тронешь Полину — я лично тебе волосы повыдираю. Всё, что ты ей сделаешь, я верну тебе в тройном размере. Ты меня поняла, Малина? Лика молчала.  — Поняла? — повторила Лена, дёрнув за волосы. — Да, — прошипела Малина сквозь зубы. Лена разжала пальцы, толкнула Лику от себя. Та отшатнулась, едва не упав, её «собачки» подхватили её под локти. — Ты за это поплатишься, — прошипела Лика, поправляя волосы. — Ты думаешь, тебе всё сойдёт с рук? Ты никто, Орлова. Поняла? Никто. — Сотри надпись, — бросила Лена, надевая шлем. — Через час проверю. Она села на байк, завела двигатель и, не глядя на них, вылетела со стоянки. 16:10. Трасса за ТЭЦ. Лена влетела на трассу, даже не сбавляя скорости. Асфальт был пуст — днём здесь никто не гонял. Только ветер, только она и дорога, которая не предаёт, не язвит, не пишет гадости на стенах. Она вжала газ. Стрелка спидометра поползла вверх. Сто. Сто двадцать. Сто сорок. Ветер завывал в ушах, даже сквозь шлем, слёзы выступили от скорости, но она не сбавляла. — Давай, — прошептала она, не зная, к кому обращается. — Давай... Сто шестьдесят. Мир сжался до полосы асфальта, до вибрации байка, до бешеного стука сердца, которое колотилось где-то в горле. Она прошла первый поворот на пределе, колено коснулось асфальта, искры полетели в стороны. Не сбавляя. Второй поворот — длинная дуга, где вчера она чуть не упала. Сегодня она прошла его чисто, без страха, без сомнений. Сто восемьдесят. Лена сжимала ручку газа, чувствуя, как байк начинает дрожать, как покрышки воют на пределе сцепления. Ещё немного — и она потеряет контроль. Ещё немного — и она перестанет бояться. Но она не хотела терять контроль. Она хотела забыть. Забыть, как отец бил её вчера. Забыть, как мать смотрела в сторону. Забыть красные буквы на стене. Забыть лицо Малины, её улыбку, её «ты никто». Забыть, как Полина смотрела на неё с жалостью, которую она не просила. Она прошла третий поворот, вылетела на прямую и только тогда сбросила газ. Дыхание рваное. Руки дрожат на руле. Пот заливает глаза под шлемом. Похуй. Лена съехала на обочину, заглушила двигатель, сняла шлем. Волосы прилипли к лицу, дыхание никак не выравнивалось. Она положила голову на руль, закрыла глаза. Тишина. Только ветер шуршит по асфальту, только где-то далеко шумят машины. Никто не орёт. Никто не трогает. Никто не смотрит. Она сидела так несколько минут, чувствуя, как дрожь постепенно уходит, как сердце замедляется, как воздух снова начинает наполнять лёгкие без боли. — Неплохо для дневного заезда. Лена резко обернулась. Сердце пропустило удар. Конец четвёртой главы.