Какуриё переход в безвременье

Кёкимура, сумерки

Телевизор бормотал сам себе, выхватывая из темноты комнаты синеватые блики. Пустое кресло. Нетвёрдая рука, поставившая кружку с остывшим чаем на край стола. Хироси моргнул. Потом ещё раз. Прошёл на кухню — ноги заскрипели по половицам. Проверил спальню дочери: дверь открыта, одеяло скомкано, зарядного устройства от планшета на месте нет. На подоконнике — начатый рисунок. Тени. Длинные пальцы, тянущиеся из земли. И пять хвостов на горизонте, похожих на языки пламени. Он не понял, что увидел. Просто отвернулся. Вышел на крыльцо. Лес молчал — той особенной тишиной, когда даже ветер не тревожит ветки. Небо над горами наливалось чернильной синью, и где-то там, за валуном Мэдзуки, за старой симэнавой, которую никто из деревенских не решался трогать, блуждала его дочь. — Мино, — позвал он. Голос прозвучал хрипло, будто он не разговаривал вслух несколько дней. Тишина. Он достал телефон — маленький кнопочный, только для звонков. Набрал номер. Гудки уходили в никуда, сбрасывались на голосовую почту, которую Мино никогда не настраивала. Хироси сел на ступеньку. Достал из кармана куртки помятый платок — тот самый, в который он завернул окровавленный мех после того выстрела. Пятна засохли, стали бурыми, почти чёрными. Белая шерсть застряла в нитках, и он так и не выбросил её. Он сжал платок в кулаке и не разжал до самого утра. Женщина из дома напротив, Като-сан, видела, как Хироси просидел на крыльце до первых петухов. Она хотела подойти, спросить, не случилось ли чего. Но не решилась — охотник выглядел так, будто сам превратился в камень. А утром он ушёл в лес. Один. Без ружья.

***

Какуриё, безвременье

Переход сквозь скалу не был похож ни на что из того, что Мино когда-либо испытывала. Сначала — тишина. Такая плотная, что заложило уши. Потом — свет, ломающийся сквозь симэнаву, как сквозь гранёное стекло, и рывок — мягкий, но неумолимый. Чьи-то пальцы сжали её запястье слишком сильно для вежливого аспиранта, и мир вокруг вывернулся наизнанку. Она не закричала. Только сжала зубы и зажмурилась, ожидая удара. Но удара не было. —Открой глаза, Миномото-сан. Голос изменился. Стал глубже — или просто освободился от притворной мягкости? В нём появилась та спокойная, текучая сила, которая бывает у старых рек и у очень старых зверей. Мино открыла глаза. Она стояла на мху, который светился изнутри болотным, живым огнём. Вокруг — лес, но не тот, к которому она привыкла. Деревья здесь росли корнями вверх, а кронами в землю. Между стволами плавали огоньки — слишком правильные, слишком осознанные, чтобы быть просто светлячками. Небо отсутствовало. Вместо него — бесконечная рябь, как поверхность реки, если смотреть на неё из-под воды. Свет здесь был везде и ниоткуда, он переливался, дрожал, заставляя тени ползти в разные стороны сразу. И он. Тот, кто представлялся фольклористом из Киото, — он стоял в двух шагах, и его облик тёк, как краски на мокрой бумаге. — Ты... — выдохнула Мино. Горло пересохло. Он снял очки. Медленно, будто в замедленной съёмке. Круглые стёкла блеснули в призрачном свете, и под ними оказались глаза — янтарные, с вертикальными зрачками, которые сузились, привыкая к темноте Какуриё. — Прости за обман, — сказал Кинумура. Без тени раскаяния. Скорее — вежливость, отработанная за тысячу лет. — Но ты не пришла бы добровольно. А у меня, знаешь ли, слишком мало времени, чтобы уговаривать смертных. Он улыбнулся — и Мино впервые увидела клыки. Острые. Белые. — Добро пожаловать домой, Миномото Мино. Она попятилась. Пятясь, нащупала спиной что-то твёрдое — дерево. Корни, растущие вверх, коснулись её плеч холодными, чешуйчатыми пальцами. Она ждала, что за ней будет камень, врата, выход, но там оказалось только перевёрнутое дерево. Страх наслаивался. Каждая секунда добавляла новую порцию — страх перед ним, перед этим миром, перед тем, что она не сможет вернуться, перед тем, что она вообще здесь. Он сливался с безнадёжностью, и дышать становилось всё тяжелее. — Где я...? — голос сорвался. Слишком тонкий. Слишком детский. — Какуриё, — сказал Кинумура. — Задворки мира. То место, куда уходят те, кого люди перестали помнить. Он не двигался. Стоял, засунув руки в карманы длинного тёмного пальто, и смотрел на неё с терпеливым любопытством.

— Твой отец застрелил мою невесту, — продолжил он спокойно, будто говорил о погоде. — Закон древнее твоего государства, Миномото-сан. Жизнь за жизнь. невесту за Невеста.

Мино вжалась в корни. Шрамы на предплечьях зудели — всегда так, когда она боялась по-настоящему. Старая боль напоминала о себе, смешиваясь с новой. — Я не буду... — начала она. — Заменять её? — перебил лис. Теперь он стоял прямо перед ней. Достаточно близко, чтобы она чувствовала исходящий от него холод — не телесный, какой-то другой. Холод пустоты. Холод одиночества. — У тебя нет выбора. Ты уже здесь. Он протянул руку ладонью вверх. Пальцы были слишком длинными, ногти — слишком острыми. — Пойдём, — сказал Кинумура. — Не люблю, когда моя невеста плачет до свадьбы.

В его голосе прозвучало что-то... почти нежное.

Или только показалось.