Взгляд со стороны

Посёлок Кёкимура жил слухами. Они расползались, как плесень по старой стене, медленно, но верно.

Сначала говорили, что дочка охотника снова сбежала в город — бросила старика, как и её мать когда-то. Потом, когда нашли её вещи у старой тропы, зашептали о несчастном случае. А когда полицейский из участка, который приезжал оформлять протокол, вернулся с побледневшим лицом и отказался комментировать, поползли самые тёмные слухи: самоубийство. Молодая, неудачливая, никому не нужная. Ушла в лес и сделала это. Миномота Хироси сидел на крыльце своего дома, сжимая в пальцах банку пива. Она давно опустела, но он не замечал этого. Всё его внимание было приковано к деревянной коробке, стоящей рядом, — в ней лежали вещи, которые вернули из полиции: растянутая футболка с дурацким черепом, старые карго, кроссовки, заляпанные грязью, и её кепка. Та самая, с длинным козырьком, которую она носила с пятнадцати лет, надвинув на глаза так низко, что он иногда забывал, какого цвета у неё глаза. Карие, — подумал он. — Как у матери.

Хироси не был чувствительным человеком. Он рос в послевоенной глуши, где мужчины не плачут, не обнимают детей и не говорят о чувствах. Он умел только одно — обеспечивать. Кормить, защищать, учить не сдаваться. Когда Мино было двенадцать, он купил ей первый планшет, хотя сам считал это баловством. Она тогда так обрадовалась, что он даже улыбнулся, но тут же спрятал улыбку, потому что мужчина не должен растекаться слюной от детской радости.

Он не знал, что её травили в школе.

Он узнал об этом только после того, как соседка, жена старосты, нашла её в заброшенном сарае с порезами на предплечьях. Ей было пятнадцать. Она тогда сказала: «Мне просто было больно, пап. Внутри. Я думала, если будет больно снаружи, то внутри станет легче».

Хироси помнит, как стоял в приёмной кабинета психолога, сжимая в кулаке кепку дочери, которую забыли в машине скорой. Он хотел найти каждого из тех, кто довёл её до этого, и свернуть им шеи. Но психолог сказала: «Не ищите виноватых. Просто будьте рядом. Она очень одинока».

Он не умел быть рядом. Он умел ставить капканы, чинить генератор и стрелять без промаха. Но сидеть и разговаривать с дочерью о её чувствах? Это было выше его сил. Вместо этого он купил ей новые краски, новые кисти, приносил из леса красивые камни и коряги — «для натюрмортов», как он говорил. Она принимала это молча, иногда улыбалась краем губ, и он считал, что всё налаживается.

А она ждала его звонка каждый день, сидя в общаге, глядя в потолок и думая, что даже отец забыл о ней.

Она не справилась.

Он узнал это по её голосу. когда она позвонила и сказала: «Меня отчислили. Я возвращаюсь». Голос был плоский, мёртвый, как у человека, который уже всё решил, но пока не сделал последнего шага. Он тогда ответил слишком резко: «Возвращайся. Нечего там позориться». Он хотел сказать: «Я соскучился, дочка. Я здесь, приезжай, мы что-нибудь придумаем». Но слова вышли другими, и он ненавидел себя за это.

Вернувшись, Мино словно ушла в тень. Она почти не выходила из своей комнаты, если только не бродила по лесу часами, возвращаясь с пустыми глазами и грязными коленями. Она перестала нормально есть, постоянно таскала этот свой планшет, но рисунки становились всё мрачнее. Хироси заглядывал иногда: там были деревья с лицами, тени, которые не отбрасывали предметы, и лисы. Много лис. Слишком много лис.

Он хотел сказать: «Брось ты эту чёрную мазню, выйди к людям, найди нормальную работу». Но она смотрела на него так, будто он говорит на чужом языке, и он отступал. Единственное, что он делал, — это следил, чтобы в доме не было острых предметов. Он убрал все охотничьи ножи в сейф, спрятал таблетки, даже верёвки из гаража унёс в сарай за домом. Она видела это, однажды усмехнулась: «Не бойся, пап. Я больше не режу себя. Теперь я просто… устала».

Эта усмешка была хуже любых слёз.

Когда появился тот парень, Хироси сначала обрадовался. Студент, фольклорист, вежливый, с очками. Мино вдруг ожила — стала выходить из дома, надевать чистую одежду, даже улыбаться пару раз. Он хотел пригласить его на ужин, но постеснялся. Потом, — думал он. — Посмотрю, что за птица.

Он не присмотрелся. Он был занят своей обычной работой — проверял угодья, ставил капканы. А через несколько дней Мино пропала.

Он сам обошёл лес, звал её, пока не охрип. Нашёл её кепку у старого валуна Мэдзуки, того самого, про который говорили, что за ним начинается чужой лес. Там же лежал её планшет — разряженный, в трещинах, с последним наброском на экране: чья-то рука с длинными пальцами, держащая белую лисью морду.

Полиция сказала: «Вероятно, суицид. Молодая девушка, депрессия, неудачи. Вещи оставлены намеренно, чтобы их нашли. Лес прочёсан, следов нет».

Хироси не поверил. Он знал свою дочь — после той попытки в пятнадцать она боялась смерти. Не самой смерти, а того, что сделает с ним, если уйдёт. «Я не хочу, чтобы ты остался один, пап», — сказала она тогда, и он заплакал впервые после смерти своей матери. Но теперь он сидел на крыльце, сжимая пустую банку, и не знал, во что верить.