Глава 41. Октябрь 2015 — «Коренные зубы и осенняя хандра»

Октябрь вступил в свои права хмурым, свинцовым небом, ледяными порывами ветра и затяжными дождями, которые превратили московские дворы в непролазные лужи. Но если за окнами квартиры №32 царила унылая осенняя меланхолия, то внутри разворачивался настоящий филиал стихийного бедствия. Квартира уже несколько дней жила в режиме непрекращающегося шторма. У годовалых Дианы и Лизы одновременно резались коренные зубы. Этот процесс сопровождался таким количеством слез, капризов и требований круглосуточного внимания, что даже стены казалось, начинали вибрировать в унисон с детским плачем. Даша, с завязанными наспех в растрепанный хвост волосами и темными кругами под глазами от хронического недосыпа, металась между детскими кроватками. В одной руке у неё был тюбик с гелем-анестетиком, в другой — силиконовые прорезыватели, которые девочки с негодованием швыряли на пол. — Ну тише, мои маленькие, ну потерпите, сейчас намажем, и всё пройдет... — отчаянно шептала Даша, пытаясь одновременно убаюкать Лизу и поднять упавшую соску Дианы. В этот момент в эпицентр событий решительно вмешалась старшая из младшего поколения — четырёхлетняя Сонечка (которой исполнилось ровно 4 года и 5 месяцев). Обладая обостренным чувством ответственности за психологический климат в семье, Соня решила, что плачущих сестер срочно нужно спасать с помощью высокого искусства. Вооружившись двумя старыми куклами — зайцем без уха и потрепанным медведем — Соня уселась прямо посреди ковра и включила режим профессионального аниматора на максимум. — Так, пациенты, прекратите истерику! — командным, звонким голосом объявила Соня, размахивая медведем перед носом у ошарашенной Лизы. — Сейчас профессор Топтыгин проведет сеанс исцеления музыкой и танцами! Внимание на сцену! «В траве сидел кузнечик, зелененький он был...» — затянула Соня фальшивым, но невероятно громким и самозабвенным баритоном. Шум от домашнего кукольного театра, смешанный с криками близняшек и стуком игрушек о паркет, создал акустический эффект работающего реактивного двигателя. Веник, только что вернувшийся с работы после тяжелейшего дня в НИИ, вошел в прихожую, оперся плечом о косяк и медленно сполз по нему вниз. Его мозг, привыкший к сложнейшим математическим расчетам, плавился от перегрузки. Преодолев гравитацию, Веник на автопилоте доплелся до кухни, схватил мерный стаканчик, бутылочку с водой и пузырек с детским сиропом. Вооружившись чайной ложкой, он попытался составить в уме безупречную логистическую матрицу: «Так, если Лиза выпила три миллилитра в час дня, а Диана в полвторого... учитывая вес, период полувыведения препарата и коэффициент срыгивания...» Мысль оборвалась на полуслове. Не дотянув ложку до рта, Веник тяжело опустился на табурет, уронил голову на скрещенные на столе руки и мгновенно завалился спать прямо с мерной ложкой в зажатой пальцы руке, оглушенный симфонией октябрьских зубов. Шум от домашнего кукольного театра Сонечки и непрекращающийся плач близняшек немного поутих, когда входная дверь квартиры №32 резко распахнулась. В прихожую ворвались Маша и Галя — две разные стихии, два разных мира, объединенных общей фамилией, которые принесли с собой запах улицы, свежести и бешеной, бьющей через край энергии. Маша появилась первой, словно сошла с обложки глянцевого журнала. На ней было безупречное осеннее пальто цвета кленового сиропа, высокие сапоги на изящных каблуках, а шлейф дорогого французского парфюма мгновенно перекрыл все запахи детских каш и мазей для десен. — Привет всем! Дорогие мои, я буквально на пять минут, между двумя стратегическими планёрками! — звонко и радостно провозгласила Маша, скидывая пальто. — Представляете, наш салон расширяет базу! Мы подписали договор с новым поставщиком премиальной косметики из Италии, запись на две недели вперед расписана по минутам, администраторы падают от усталости, но выручка... о боже, девочки, какая у нас выручка! Галина Сергеевна шла следом. На плече у неё висела тяжелая кожаная сумка, забитая фолиантами и распечатками судебной практики, а в руке она держала планшет. Не успев дойти до гостиной, Галя уже устроилась на краешке дивана, ловко перешагнув через игрушечного медведя Сони. — Выручка — это вторичный экономический показатель, зависящий от рыночной конъюнктуры, Маша, — деловито бросила Галя, не отрывая глаз от экрана. — Гораздо интереснее другое. Я только что закрыла досрочно сложнейший зачет по уголовному праву у самого строгого профессора на курсе. Он пытался завалить меня кейсом по превышению пределов необходимой обороны, но я разнесла его аргументацию по статьям Уголовного кодекса за четыре минуты. Профессор молча подписал ведомость и выпил стакан воды. Экстернат — это сила. В гостиной воцарился привычный для семьи гул: Маша увлеченно жестикулировала, рассказывая про новые кресла, Галя авторитетно оперировала статьями, Соня требовала внимания к своему кукольному театру, а Веник сонно моргал на кухне. А в это время в самом центре комнаты сидела Даша. Она механически, по кругу покачивала на руках раскапризную Лизу, пытаясь унять её плач. На плечах у Даши был наброшен старый, выцветший домашний кардиган с закатанными рукавами, на ногах — стоптанные тапочки, а на голове красовался тот самый унылый, скрученный наспех пучок, из которого выбились несколько прядей. Даша смотрела на сияющую, пахнущую успехом Машу, на уверенную в своем блестящем будущем Галю, слышала их звонкие, полные жизни голоса... и в этот момент внутри неё что-то оборвалось. Это была уже не просто легкая грусть или мимолетная усталость. На Дашу обрушилась настоящая, глухая, свинцовая депрессивная тоска. Она ощутила себя глубоко под водой, привязанной тяжелым камнем ко дну, пока вокруг неё на поверхности кипела, сияла и двигалась вперед яркая жизнь. Где-то на самом дне сознания набатом, оглушительно и тревожно забил колокол. Это был липкий, парализующий страх: неужели её собственная молодость, её дерзкие рок-н-ролльные мечты, её бунтарский дух и право на собственный путь стерты в порошок этим бесконечным, круглосуточным декретом? Все вокруг росли, строили карьеры, покоряли столицу и утверждались в этом мире. А она? Она заперта в четырех стенах между стиральной машинкой, детскими бутылочками и вечно плачущими кроватками. Даша посмотрела на свои руки, пахнущие детским пюре, и с ужасом подумала о том, как незаметно утекает время. Если отсчитывать назад до того самого момента, когда этот тупик станет абсолютным и бесповоротным, до точки невозврата и её ухода из семьи оставалось ровно десять лет. Но об этом страшном будущем она пока не знала. Сейчас Даша просто молча сглотнула подступивший к горлу ком, натянула на лицо бледную, вымученную улыбку и кивнула Маше, пряча глаза от сестер, чтобы никто не заметил в них подступающих слез. Сцена 3. «Якушева делится опытом» К вечеру октябрьский дождь усилился. Мелкие, колючие капли барабанили по подоконникам, превращая столичный двор в унылое серое пространство, затянутое сырой пеленой тумана. В квартире №32 после долгих уговоров, укачиваний и капель с анестетиком близняшки наконец-то угомонились и провалились в тревожный сон. Понимая, что в замкнутом пространстве квартиры воздух стал слишком тяжелым, а нервная система — на пределе, Даша накинула капюшон куртки, с трудом вытащила громоздкую двойную коляску в подъезд и выкатила её под спасительный козырек у входа. Пусть хоть на свежем, пусть и сыром воздухе девчонки спокойно досмотрят свои сны под монотонный, успокаивающий шум октябрьского ливня. Она прислонилась спиной к холодном бетонному столбу у подъезда, закрыла глаза и глубоко вдохнула сырость. Жизнь казалась сплошной черно-белой полосой из недосыпа, боли и бесконечной тревоги. — Ну и вид у тебя, Васнецова, будто по тебе катком проехались, а потом еще пару раз сдали назад , — раздался над ухом знакомый, слегка насмешливый, но на этот раз удивительно мягкий голос. Даша открыла глаза. Рядом с ней под зонтом стояла Ирина Якушева. За руку она держала четырехлетнего Игоря (которому исполнилось уже 4 года и 9 месяцев), увлеченно прыгавшего в резиновых сапогах по ближайшей луже. Сама Ира выглядела стильно и собрано, но стоило ей бросить один внимательный взгляд на бледное, изможденное лицо Даши, как всякая ирония с её лица испарилась. Не говоря ни слова, Якушева решительно залезла в свою объемную кожаную сумку, извлекла оттуда аккуратный металлический термос и небольшую термокружку. Отвинтив крышку, она налила обжигающе горячий, крепкий кофе с корицей и протянула кружку Даше. — На, пей. Даже не спорь, — безапелляционно скомандовала Ира. — Я по твоим глазам с пяти метров вижу — коренные полезли. Испуганный взгляд зомби, заторможенные движения и абсолютная экзистенциальная тоска. Знакомая картина. Даша механически приняла кружку. Спасительное тепло тут же передалось озябшим пальцам, а густой аромат кофе ударил в нос, возвращая в реальность. Она сделала первый жадный глоток и почувствовала, как по телу разливается крошечная искра жизни. — Спасибо, Ир... — тихо выдохнула Даша, опуская взгляд на мокрый асфальт. — Я просто... я больше не могу. Мне кажется, я расклеиваюсь. Все куда-то бегут, Маша строит бизнес, Галя сдает сумасшедшие экзамены, Веник считает формулы... А я застряла. Я чувствую себя просто функцией для смены подгузников. И мне стыдно за эти мысли, понимаешь? Ира вздохнула, придерживая зонт над ними обеими, пока Игорь увлеченно брызгал водой в сторону клумбы. Она помолчала пару секунд, а затем заговорила тихо, без капли привычного сарказма: — Брось этот глупый героизм, Даш. Думаешь, я не выла на кухне, когда Игорь был в таком же возрасте? Мне казалось, что я сойду с ума от этого постоянного крика, недосыпа и ощущения, что моя жизнь закончилась. Хотелось собрать вещи и уехать в другой город. Ты не железная леди, Васнецова. Хватит пытаться вывозить всё в одиночку. Ира выразительно посмотрела на Дашу и добавила: — Знаешь, в чем твоя главная ошибка? Ты жалеешь Веника, бережешь его после работы, а сама тянешь этот воз до полного истощения. Составь четкий список задач. Не «помоги с детьми», а конкретно: «В пять часов ты берешь Лизу, идешь гулять на два часа, а я закрываюсь в ванной и тупо смотрю в стену». Мужики тупые в быту, им нужна инструкция к применению, иначе они думают, что раз ты молчишь, значит, всё под контролем. Даша горько усмехнулась, но в груди впервые за долгое время потеплело. Стоя так под дождем с кружкой горячего кофе, она вдруг отчетливо поняла: человек, с которым они столько лет воевали за школьными партами и язвили друг другу в спину, сейчас оказался единственным реальным союзником во всем этом огромном дворе. Человеком, который понимал её без лишних слов, без осуждения и фальшивого сочувствия. Даша слабо улыбнулась, кивнула Ире и крепче сжала кружку, чувствуя, что этот холодный октябрьский вечер уже не кажется таким безнадежным. Поздняя октябрьская ночь укрыла Москву плотным, непроницаемым одеялом тумана. В квартире №32 наконец-то воцарилась долгожданная, почти осязаемая тишина. Затихли детские кроватки, прекратились ночные шорохи, и даже старые батереи отопления мерно и глухо постукивали в углу, убаюкивая уставшее пространство. На темной кухне горел лишь слабый желтоватый свет от подсветки вытяжки. Даша сидела на высоком барном стуле, обхватив ладонями остывающую чашку с недопитым чаем. За стеной тихо посапывали близняшки, а в комнате досматривала сны Сонечка. Шаги за спиной прозвучали мягко — на кухню вошел Веник. Его плечи были опущены, в глазах читалась та самая глубинная, хроническая усталость человека, который дневал и ночевал на работе, тянул семью, параллельно вел инженерные проекты и пахал без продыха ради той самой злосчастной ипотеки. Не говоря ни слова, Веник подошел сзади, осторожно обнял Дашу за плечи, прижался щекой к её макушке и тихо выдохнул: — Ты чего не спишь, Даш? Сидишь тут в темноте... Всё в порядке? Я же вижу, что ты сама не своя последние дни. На тебе лица нет. В этот момент внутри Даши всё буквально закричало. Огромная, невыносимая волна накопившейся боли, страха, одиночества и той самой глухой депрессивной тоски подступила к самому горлу. Ей безумно, до боли в ребрах хотелось повернуться к нему, уткнуться носом в его плечо и зарыдать в голос. Рассказать ему всё: как ей страшно раствориться, как стирается её личность, как тускнеют её мечты о бунтарской юности и как тяжело тащить этот эмоциональный груз в одиночку. Она открыла рот, собираясь выдохнуть эту правду. Но в этот момент она подняла глаза и посмотрела на Веника в тусклом свете вытяжки. Она увидела его глубокие тени под глазами, потертую домашнюю футболку и те самые руки, которые до мозолей стирали кожу на чертежах и подработках, лишь бы их большая семья ни в чем не нуждалась. Веник пахал на износ, ради них всех, сгорая на работе каждый день. Внутри Даши сработал старый, въевшийся до костей генетический механизм. Васнецовская гордость, воспитание старшей сестры и ложное, но такое прочное чувство долга взяли верх над слабостью. Зачем нагружать его своими экзистенциальными кризисами? У него и без того голова идет кругом от дедлайнов и долгов. Если она еще и рухнет со своими слезами, эта конструкция просто развалится. Даша сглотнула отчаянный ком в горле, подавила вспышку подступающей истерики и нашла в себе силы для улыбки. Она мягко, чуть заметно повела плечами, накрыла его руку своей ладонью и тихо, ровным голосом солгала: — Всё хорошо, Веник. Не переживай. Просто... осень на улице серая, авитаминоз, погода давит. Мы справимся, слышишь? Иди ложись, ты устал больше всех. Веник доверчиво вздохнул, не заметив за этой спокойной интонацией ни трещин, ни руин, запрятанных глубоко внутри. Он нежно поцеловал её в висок, пробормотал слова утешения и ушел в спальню. А Даша осталась сидеть на кухне в абсолютной темноте. Она медленно поставила чашку на стол, обняла себя руками и спрятала свою боль, свой страх и свой одинокий крик о помощи глубоко-глубоко внутрь, запечатав замок тяжелым железным ключом. Именно здесь, в этой тихой октябрьской ночи 2015 года, был заложен самый прочный, невидимый глазу фундамент под ту будущую драму, которая спустя ровно десять лет неизбежно разорвет их привычный мир на части. Октябрь завершился на этой пронзительной, звенящей ноте.