Точка

Уличный фонарь пробивался сквозь тонкие шторы, заливая светом небольшую кухню. Тихонов стоял возле плиты в одних штанах и помешивал в кастрюле кипящую гречку, рассеянно глядя куда-то перед собой. Дежурство выдалось тяжёлым — несколько вызовов в соседние сёла, драка, потом бесконечные рапорты и куча-куча истраченных нервов. Единственное, чего хотелось ему прямо сейчас — или лечь, вырубиться и не просыпаться до завтрашнего вечера, или напиться.  Он отложил горячую ложку на край миски, шагнул к небольшому холодильнику и открыл, заглядывая внутрь. Там было не густо — банка с какими-то соленьями, остатки колбасы и прозрачная, почти не тронутая бутылка водки, с чуть виднеющимся инеем. Мужчина взял её в руки, покрутил. Прожигал взглядом секунд пять, после чего нехотя отложил обратно и захлопнул  старый «Атлант».  В такой день — не хотелось.  На календаре было первое декабря. Для других людей — обычный вторник, но мысль, пришедшая к Косте в тот момент, когда он вошёл в пустой дом, заставила его вспомнить. Сегодня было ровно двадцать лет, как они с Настей начали встречаться.  Он помнил тот снежный день семьдесят восьмого года, когда уже в третий раз провожал юную бондарёвскую дочку к калитке. Тогда Костя был ещё не опытным, обычным лейтенантом, что гордо носил погоны и верил в будущее. Он ухлёстывал за Настей уже который день, завидев девчонку на танцах в окружении подружек. Она тогда стояла возле стены, с мягкой и стеснительной улыбкой, оглядывая остальных. До этого момента, мужчина думал, что все сопли с «ёканьем» были не больше, чем фантастикой в кино. Но когда увидел эту улыбку, понял, что пропал. Декабрь, 1978 год. В тот вечер они разговаривали о какой-то ерунде, идя к её дому после прогулки. Она шагала медленно, желая продлить встречу. Родители, а точнее, отец, был строгим — даже в её восемнадцать относился ко всем кавалерам дочери с недовольством, поэтому она не желала делиться сокровенным с семьей, предпочитая держать все в себе.  Снежные хлопья падали на их плечи. Настя была укутана вязанным шарфом до самого носа и смотрела на Костю снизу вверх своими тёмными глазами. Тёплое пальто сидело на ней чуть мешковато, почти по-детски смешно, отчего он не мог отвести взгляда, глупо улыбаясь.  — Ты как пингвин, — заявил парень, корча серьёзное лицо. В глазах при этом играли нежные смешки.  Она насупилась, переступая с ноги на ногу, чуть скользя по льду: — Сам ты пингвин, — уголки губ чуть поползли вверх, но она поспешно скрыла это за толстой тканью.  Костя хмыкнул, чуть замедлился и, как ни в чём не бывало, взял её за руку. Варежки обоих были чуть мокрыми, замёрзшими, но его ладонь при этом, на удивление, тёплой. Настя вздрогнула, отвела глаза, и, кажется, покраснела, но уже не от мороза. Сжала его руку в ответ, глядя себе под ноги.  Дом её предательски приближался. Тихонов вдруг остановился, заставляя повторить то же действие. Она встала чуть впереди, обернулась на него с вопросом, в котором теплилась надежда. Робкая, девичья, та, которую никто бы не озвучил вслух. — Насть, — произнёс он, делая шаг ближе. Парень чуть помолчал, собираясь со словами, резко ощутив глупую неуверенность перед её прямым взглядом, — Я хотел тебе сказать… — Вновь запнулся, но тут же взял себя в руки: — Я не силён в словах, но… Ты мне нравишься. Я хочу встречаться с тобой. Ты… согласна?  В этот момент, мир для Насти остановился. Она замерла, не в силах пошевелиться, чувствуя, как к щекам снова приливает кровь, как подкашиваются колени, как учащается дыхание. Она молчала так долго, что Костя уже начал волноваться — не рано ли, не ляпнул ли чего лишнего? Но когда её тихий голос прозвучал, все мысли разом исчезли: — Согласна.  Он выдохнул, словно всё это время не дышал. Чуть улыбнулся, слыша это мягкое «согласна» эхом в ушах ещё некоторое время, после чего сделал невесомый шаг в её сторону и сжал тонкие пальцы в своих. — Хорошо. Тихонов поднял свободную руку, чуть сбил набок её шарф в сторону, открывая пунцовое лицо. Рот её был слегка приоткрыт, отчего клубки пара вырывались неровным дыханием. Настя сглотнула от смущения, но не отводила взгляда, ощущая, как снег опадает на ресницы, делая их тяжелее, как мёрзнут ноги в валенках. Однако всё это не имело значения. Сейчас главным был только Костя, который смотрел на неё так, что каждая клетка её тела дрожала.  Он чуть наклонился, словно спрашивая разрешения. Девушка прикрыла глаза, чувствуя биение сердца где-то в горле. Их губы соприкоснулись. Он положил руку ей на талию через толстую ткань пальто, чуть погладил, но не прижал к себе, боясь спугнуть. Настя медленно подняла ладонь на его грудь, неумело стараясь отвечать на поцелуй. Ей было отчасти стыдно из-за своей неопытности — Костя же почувствовал такую нежность, что невольно замедлил движения, будто хотел продлить это хрупкое, только-только зародившееся между ними чувство. Поцелуй был недолгим — скорее, закрепляющим то, что накопилось за эти недели. Отстранившись на пару сантиметров, парень посмотрел ей в глаза, и, не глядя, снял свою перчатку. Провёл тёплой рукой по её щеке, поправил сбившийся шарф. — Я, когда с тобой… не знаю, спокойно как-то, — прошептал он, не сводя глаз с девушки. Она пару раз моргнула, явно не привыкшая к комплиментам, после чего отвела взгляд и невольно улыбнулась, поджав губы. Костя, увидев такую реакцию, ухмыльнулся и склонил голову, — Ты чего? М?  — Ничего, — ответила она, утыкаясь носом в шарф. Щеки были такими горячими, что снежинки не успевали оседать на кожу, — Просто… мне ещё никто так не говорил.  Тихонов хмыкнул, не отводя руки от её лица, мягко поглаживая скулу.  — Значит, глупые.  Она вновь посмотрела на него и чуть улыбнулась. Тогда ещё юная Настя не знала, что ждёт её в будущем с этим человеком, который уже через год пойдёт к её родителям просить руки и выйдет со двора с лёгким фингалом, потому что отец узнает, что она ночевала с ним накануне. Но выйдет с широченной улыбкой, ведь он сказал «да». Костя моргнул. Воспоминание расплылось перед глазами, возвращая его к реальности, где уже закипала гречка, а с приоткрытой форточки завывал сквозняк. Мужчина мотнул головой, выключил газ и подошёл к окну, закрывая его. Провёл рукой по лицу, тяжело вздохнул и присел на стул, даже не дотронувшись до несчастной гречки.  Сейчас не было ни того мальчишеского предвкушения перед взрослой жизнью, ни вершин, которых хотелось бы добиваться. Была лишь эта устойчивая тоска в его глазах и осознание, что вот так и пройдёт его старость. В большом и одиноком доме, где раньше была жизнь — и радость, и горе. Сейчас же не было ни того, ни другого — только пустота, въевшаяся под кожу. Резкий звонок прервал его размышления. Тихонов вздрогнул, нехотя прошёл в прихожую к стационарному телефону, готовясь услышать дежурного и повестку на очередной вызов, но, к удивлению, послышался голос Доронина. — Михалыч, ты чего так поздно? — он покосился на старые часы, что двигались с громким тиканьем.  — Кость, ты спишь что-ли? Слушай… *** Дома у его напарника всегда было уютно. Анна Доронина — пухлая, светлая женщина с пронзительными голубыми глазами была настоящей хозяйкой, поэтому у них вечно пахло пирогами и чем-то вкусным, в отличии от берлоги Тихонова, где стоял лишь запах табака и сырости, а из вкусного были бутерброды и старое печенье в блюдце. Он сидел в жаркой комнатушке, где печь топилась, словно сумасшедшая, не давая морозам проникать внутрь. Тёплый свет гостиной чуть слепил глаза, и мужчина почти что уткнулся лицом в стол, сгорбившись на шатком стуле. Перед ним стояла тарелка с огурцом и недоеденной картошкой — нормальная еда, от которой он отвык.  — Че ты, притих? — крякнул Доронин, наливая уже третью стопку, — А ну, за внука моего. Давай-давай, — он махнул рукой, вынуждая Костю поднять рюмку.  Они выпили, закусили, почти одновременно зажмурились. На телевизоре гудели какие-то новости, и Анна, сидящая на диване, косясь на мужа с самым красноречивым взглядом, цокнула, переключая.  Тихонов, подперев голову рукой, водил вилкой случайные узоры по керамике. Тихий звук скрежета чуть отвлекал от накатившихся мыслей, но Михалыч, завидев это изменение в напарнике, нахмурился: — Ты чего?  — Ничего, — буркнул он, не поднимая глаз.  Старик внимательно разглядывал его пару секунд, затем наклонился ближе к столу, так, чтобы супруга их не слышала.  — Ты из-за Настьки такой?  Услышав её имя, мужчина резко покосился на этого хрыща и сжал зубы. Положил вилку на тарелку, отвернулся. — С чего ты взял?  — Да вижу я, — Ответил тот, качая головой, — С тех пор, как приехала, сам не свой ходишь.  Тихонов закатил глаза, ощущая, как внутри зарождается странное раздражение. Не на Михалыча — на то, что он говорил правду.  — Какое мне дело до неё? — Тихо произнёс он, возвращая свой взгляд, — Раз ушла — пусть идёт. Куда подальше. Доронин цокнул, усмехнулся. Откинулся на спинку стула, тяжело вздохнул и покосился в сторону жены, что увлечённо смотрела свой сериал.  — Да я ж ничего, — Он почесал усы, словно обдумывая слова, — Дело твоё. Да и правду говоришь — ушла сама. Живёт себе в этом городе, кто его знает, что да как.  Костя застыл и сжал кулаки сильнее. «Что да как». Он и сам не раз обдумывал, как вообще она выживает в этом гадюшнике, который всю жизнь не любила. Но сбежала от него именно туда.  — Баба-то видная, — Продолжал Доронин свои размышления, — Странно, как ещё ухажёра себе не нашла, — хмыкнул он, снова поставив локти на стол и беря в руки водку, — Ну, ладно, не наше это дело — нахмурился, откручивая крышечку, —Так это, я ж тебе про тот комбайн не рассказал… — Михалыч, — Перебил Костя, чувствуя, как ходят желваки. В глазах чуть мутилось, а внутри разлилось что-то горячее, жаркое, заставляя кипеть всё тело, — Не найдёт она себе никого, — прохрипел он, — Лучше пусть будет одна. Но не с другим.  Михалыч смотрел на него мгновение, после чего уселся на стул удобнее. Он принял задумчивый вид, всеми силами пытаясь придумать рациональный ответ, но Тихонов не дал ответить: — Если у неё кто-то есть, я это так не оставлю. Найду этого ублюдка и… — Он прикрыл лицо рукой, тяжело вздыхая.  Напарник молчал, переваривая услышанное. Даже в своем состоянии он понимал, что подобное нельзя знать никому. Ни Анне, ни кому бы то ни было, потому что за три года он впервые услышал такие слова из уст Кости. Впервые узнал, что тот чувствовал на самом деле, когда после ухода Насти всеми силами доказывал, мол ему плевать. Когда ушёл в запой, пропадая без работы сутками. В те времена, Михалыч едва вытащил его с этого состояния. — Я пойду, — выдохнул старлей, тяжело поднимаясь. Казалось, до него начало доходить, что именно он только что рассказал. На лице у него читался то ли стыд, то ли привычная, тоскливая маска, которую он уже столько лет не снимал.  Доронин поднялся следом, пытаясь что-то сказать и остановить, но Костя не слушал. Попрощался с Анной, махнул ей рукой и прошел в прихожую. Быстро обулся, после чего буркнул: «Ты это, не обижайся если что», и исчез в темноте, желая провалиться сквозь землю.  *** Размеренный цокот зимних сапогов отдавался в тишину утреннего посёлка. Настя, наперевес себе, несла торбу с продуктами, которые прикупила для поминок и кожаную, чуть потрёпанную жизнью сумочку, с которой торчал угол папки. Несла она документы на дом — бесконечные справки, выписки, с которыми она, даже будучи учительницей, разбираться не любила. Поминовение намечалось на завтра, но женщина настолько вымоталась за все эти дни, что, признаться честно, желание делать его было крайне малó.    Она свернула за угол — короткий путь, которым они с Машей часто пользовались в детстве, возвращаясь со школы. Оглядела знакомую улочку — та же покосившаяся лавочка, те же сосны, выглядывающие с леса, те же собаки, брешущие из-за заборов.  — Да тихо ты…  Она замерла. Чей-то тихий, детский голос доносился с угла разрисованного, заброшенного сарая. Настя чуть притормозила, ненароком повернула голову и склонилась, заглядывая туда, откуда доносился звук.  — Чё ты, Ром, ссыкуешь, на? — Послышался голос второго, что стоял спиной к женщине и держал в руках начатую сигарету, догоревшую почти до фильтра. Она ощущала, как внутри борются две стихии — первая учительская, которая всем своим яством твердила, что за такое нужно наказать паршивцев, сдать кому-то и восстановить порядок. Вторая же заставляла её около минуты просто стоять и ничего не делать, глядя, как мальчишки лет двенадцати передают друг другу одну сигару на двоих, боясь, что кто-то спалит. И, почему-то, вторая сторона Насти побеждала. Вдруг, тот, что был повыше, в смешной шапке и глазами, как у зверька — замер. Легонько толкнул в плечо друга, заставляя того обернуться. Настя склонила голову в бок, подняла бровь, но ничего не сказала. Молчала. И это молчание, судя по всему, напугало их куда больше, чем если бы она начала кричать.  Рома — как она запомнила со слов второго, подал голос первым: — Здрасьте, — Кинул докуренный фильтр на землю, прижал подошвой, словно ничего не произошло. Сунул руки в карманы, перекатился с пятки на носок и шмыгнул носом. — А вы… чего стоите?  Мальчик с тёмным чубом, выглядывающим из-под капюшона и азиатским разрезом глаз смотрел на неё напугано, вовсе не скрывая всего спектра эмоций. Переводил взгляд с друга, который пытался совладать с ситуацией, на Настю, что покачала головой и, наконец, ответила: — Вам сколько лет-то? Не стыдно? А если участковому расскажу? — Она говорила ровным голосом, но в нём проскальзывало почти незаметное издевательство.  — Не надо участковому, — отрезал Рома, поджав губы. — Развернулся к буряту, что-то прошептал. Тот ему ответил, и в тотчас они зашагали к ней по скрипучему снегу.  — Тёть, не сдавайте нас, на, — Заговорил писклявым голосом мальчишка. Выглядел он крайне трагичным, от чего женщина едва сдержала ухмылку.  — Не сдавать? С чего бы? — Не унималась она, почти наслаждаясь этой перепалкой. — Давайте, мы вам с Бяшей продукты донесём? А? — Просиял Рома, под яростное кивание друга. Женщина тяжело вздохнула, посмотрела куда-то в небо и заговорила уже спокойнее: — Идите, лучше, уроки учить. Или снеговика слепите, вместо этой гадости.  Она сделала шаг назад, на миг опустила на землю тяжёлую торбу, чувствуя, как пальцы онемели. — Сдавать я вас не буду, — Тихо сказала она, перекладывая её в другую руку, — Но если ещё раз увижу — так просто не отделаетесь.  Эти слова, казалось, избавили подростков от невероятной тяжести, что давила на их плечи. Они заулыбались, переглянулись, и Ромка подошел уже смелее, протягивая ладонь со сбившимися костяшками: — Не, ну давайте мы вам хоть поможем донести. Вы тётя хорошая, сразу видно. Не то, что этот мент. Она пару секунд смотрела на него, затем перевела взгляд на Бяшу, что улыбался беззубой улыбкой и сдалась: — Ладно... Только возьмите за оба края, не порвите. Дважды им повторять не пришлось — мальчики быстро взяли торбу за обе ручки, чуть напряглись, но виду не подали. — Куда идём?  — За мной идите.  Она прошла вдоль улицы, изредка поглядывая на Ромку с Бяшей, которые о чем-то шептались, живо шагая за ней. Настя подумала, что если бы эти хулиганы знали, кем она приходится тому самому «менту», возможно, разговор был бы другим. Неожиданно, Рома снова заговорил: — А вы приезжая?  Настя хмыкнула, покачала головой: — Нет, не приезжая. Местная. Только живу в городе.  Подростки переглянулись, бурят что-то снова шепнул другу и тот нахмурился сильнее. Он дёрнул плечом, неуверенно покосился на женщину. — А вы в школе не работали случайно?  — Работала. Старшие классы учила, — Она кинула на них быстрый взгляд, оглядывая с головы до пят, — Вы ещё мелкие были тогда, судя по всему. Вас я не помню. Хотя…  Она внимательно посмотрела на Бяшу, и тот под чуть смутился под её взглядом: — Ты случайно не Будаев? Мальчик засиял: кивнул, удивлённо усмехнулся, не глядя на друга, который теперь с еще большей пристальностью косился на Настю.  — А вы кто? — Вдруг спросил Ромка. Она фыркнула, отвернулась обратно, уже видя на горизонте отеческий дом с облупившимися ставнями.  — Тихонова я, — Ответила тихо, не замедляя шаг, — Анастасия Петровна.  — Вы… из родни участкового, что ли, нашего?  Настя ничего не ответила. Подростки с недоумением смотрели ей в спину, пытаясь поспевать за внезапно ускорившейся женщиной. Наконец, донеся продукты до шаткой калитки, она открыла её, прошла во двор и пропустила ребят: — Несите на крыльцо. Только не уроните.  Те, послушно, стараясь не поскользнуться на ледяной дорожке, прошли к деревянным ступенькам. — Ставьте сюда, — догнала их, показав на угол у изгороди, — Справились на отлично, молодцы. Только чтобы с этой гадостью вас больше не видела. Уяснили?  Те наигранно закивали, словно Настя сама не понимала, что её слова для них лишь пустой звук. Она вынула из сумочки ключи, махнула: — Можете идти. — До свидания, на, — Ответил тот, что пониже.  Мальчишки зашагали обратно к улице, оставив её у крылья деревянного дома с лёгкой улыбкой. Она обернулась, глядя им вслед и, в конце концов, поняла, кого ей так напоминал Ромка с этой смешной шапкой и проницательными глазами. Вспомнила несчастную Оксану и её мужа, что ещё пару лет назад вернулся с Афганской войны. Тогда весь посёлок гудел о том, что Пятифанов лишился обеих рук и снова взялся за наркотики. Настя пересекалась с Оксаной на улице или в магазине — и искренне сочувствовала этой женщине, которая до сих пор жила с бывшим тюремщиком. Ее она не видела уже больше трех лет, но, судя по тому, каким рос Ромка, ситуация в семье не улучшилась. Она прошла в дом, захлопнула за собой дверь. Нина Сергеевна сидела на кухне , глядя в окно. Увидела дочь, вздохнула. — Долго тебя не было. — Встретила мальчишек соседских, ответила Настя, скидывая пальто, — Помогли донести.  Она прошла к зеркальцу в прихожей, провела рукой по красной щеке. Через пару дней она уедет. И поставит окончательную точку в том, что так тяготит её все это время.