Осознание

Утром следующего дня она проснулась раньше обычного. Маша уезжала обратно в свой посёлок — семья, работа, всё это не ждало, поэтому Настя благородно приняла на себя все хлопоты поминовения, ведь «ты всё равно одна, Насть, какая тебе разница?». Она провела сестру на остановку, дождалась с ней автобус и поплелась обратно домой, утыкаясь красным носом в ворот пальто, стараясь не свалиться с ног от мороза. Шла медленно, почти не глядя по сторонам, и размышляла. До поминовения на неделе смерти отца оставалось три дня. Почти неделю Настя являлась полусиротой, засыпая и просыпаясь с одной мыслью — о папе. Видела его тёмные глаза во сне, старалась удержать, не дать уйти, но каждый раз он исчезал. Оставлял её одну, заставляя просыпаться со всхлипом и хвататься за грудь. Женщина не заметила, как дошла до родного дома. Зашла во двор, взялась за ручку двери и уже хотела потянуть, как вдруг та распахнулась. Настя подскочила от испуга и расширила глаза. На пороге стоял Костя. — Ты что тут делаешь? — пролепетала она, не сразу замечая его закатанные рукава. Мужчина сначала удивлённо на неё посмотрел, затем усмехнулся и чуть виновато сощурился. — Извини, — ответил он, отходя назад. Настя вошла, опустила взгляд и только сейчас увидела банку масла, лежащую у ног. Озадаченно подняла голову: — Что это? — отошла от порога, не спеша скидывая пальто. — Петли смазываю. Нина Сергеевна попросила, — он склонился, поднял машинное масло и покрутил в руках. Женщина приподняла бровь и покосилась в гостиную, где, наверняка, сидела мать, и на все вопросы будет отвечать в стиле «а что тут такого?». — Ладно, — вздохнула она. — Ты… уже закончил? Костя взялся за ручку, пару раз открыл и закрыл, проверяя исправность работы. В комнату на миг вновь ворвался холодный воздух, от которого она поёжилась. Петли не скрипели — наоборот, блестели так, как не блестели уже долгое время. — Да, — кивнул он. Он стоял в прихожей и выглядел одновременно чуждо и по-странному привычно. Настя моргнула, прошла по коридору и бросила: — Заходи. Хоть чаю выпьешь. Старлей замер, глядя на её уходящую спину. Поставил масло на табуретку и вдруг ощутил, как внутри разливается что-то тёплое и робкое. Что-то, что заставило уголки его губ дрогнуть, а дыхание на миг спереться. Он зашагал следом. Настя уже гремела чашками, чувствуя себя неоднозначно. С одной стороны, не пригласить Тихонова хотя бы на чашку чая было бы, как минимум, неприлично. Мать действительно давно жаловалась на петли, а он сам заявил, что готов помочь в случае чего. Нормальная ситуация, что такого? Если не учитывать, что мужчина являлся её бывшим мужем, то действительно ничего. Она услышала, как он опустился на табуретку, как искоса смотрел, думая, что она не видит. Развернувшись, женщина сложила руки на груди, дожидаясь, пока чайник закипит. Повисла неловкая тишина. Костя глядел куда-то в окно, будто там было что-то необычайно интересное. Настя прожигала взглядом пятно на скатерти. Спустя мгновение она всё же набрала воздух в лёгкие, открыла рот и уже хотела что-то сказать, но, переведя взгляд на Тихонова, который сделал ровно то же самое, замерла. Они смотрели друг на друга, потупившись. Она отвела взгляд первой, машинально прикоснулась к волосам, делая вид, что ничего не произошло. Костя чуть усмехнулся, поставил локти на стол и прохрипел: — Маша уже уехала? Она кивнула, мысленно благодаря его за этот банальный вопрос. Ответила, стараясь сделать голос ровным: — Да, сегодня утром. — Снова замолчала, продолжив через секунду: — Спасибо, кстати. За петли. Старлей сделал лицо серьёзнее и свёл брови: — Это даже не обговаривается. Я же говорил — нужна помощь, зовите. Из гостиной послышался кашель Нины Сергеевны. Мать не выходила, не мешалась. Возможно, нарочно. Чайник закипел. Настя разлила воду по чашкам и поставила одну перед ним. Она не села за стол, оставаясь возле столешницы и обхватив пальцами горячую поверхность. Дунула и отпила, стараясь унять тремор, возникший в последнее время и не прекращающийся до сих пор. Её взгляд метнулся к его рукам, на которых блестело не вытертое до конца масло. Он держал кружку за ручку, медленно помешивая две ложки сахара, которые она положила ему без слов. Руки его были крепкие, большие, привыкшие к грубой работе. Костя отпил чай и спросил: — Ты чего стоишь? — Так… — она пожала плечами, подбирая слова, не двигаясь с места. Он хмыкнул, постучал пальцами по чашке. Опустил взгляд вниз, вытер масло о подвёрнутый рукав и, не давая ей ответить, произнёс: — Ты похудела. — Не до еды было. Они вновь встретились глазами, замолчали. Послышались тихие шаги, и в дверях показалась Нина Сергеевна, держащаяся за косяк. Она выглядела чуть виноватой, когда глянула на дочь, но, не давая неловкой тишине распространиться, обратилась к Тихонову: — Спасибо, Кость. — Мужчина кивнул, отпил чай и заёрзал на табуретке, чувствуя себя одновременно невероятно неловко, но словно на своём месте. Возникло дежавю — три года назад никто бы не удивился, увидев их на кухне втроём, но сейчас… Он медленно встал, оставив недопитую жидкость. Поправил кофту, сжал руки в кулаки и сказал: — Ну, я пойду. — Глянул на Настю, затем на её мать. — Спасибо за чай. Затем двинулся в прихожую, оставляя их вдвоём. Настя поджала губы, покосилась на мать с выражением лица, которое сложно было прочитать, и двинулась следом. Нина Сергеевна обернулась туда, куда они прошли, и внимательно следила за тем, как Костя одевается, как дочь стоит в двух метрах от него, стараясь не смотреть. Следила и не могла понять — рада ли она этому странному сближению с бывшим зятем или нет. *** Вернувшись на кухню, она автоматически начала мыть чашки, чтобы хоть чем-то занять руки. Одновременно с этим, вслушивалась в тихое радио, что вещало о погоде, о политике, о каких-то глупостях, до которых ей не было дела, но нужно было отвлечься. Слушала, не заметив, как на кухню снова зашла мать. Старушка села за стол, глядя на чуть сгорбившуюся спину дочери, что уже две минуты тёрла одну и ту же кружку. — Насть, — подала она голос. Женщина вздрогнула, обернулась и вопросительно посмотрела. Нина Сергеевна кивнула в свою сторону и продолжила: — Оставь это, сядь. Давай немного поговорим. Настя замерла, глядя на неё. Этих слов она не слышала уже очень давно — особенно, когда та смотрела таким взглядом, от которого хотелось то ли убежать, то ли остаться. Она выключила воду, настороженно подошла и села напротив, вытирая руки полотенцем. — О чём? Та тяжело вздохнула, сложила руки перед собой. — Ты что планируешь делать с Костей? Возникла тишина. Оглушающая, от которой Настя просто застыла, глядя на мать и ища хоть долю шутки. Между бровей залегла тень, а голос понизился: — Что? — То, — сразу же ответила она. — Вы как дети малые. Смотришь на него так, будто не ты сама ушла, ей-богу. — Мам, ты чего такое говоришь? — А ты не замечаешь? — та тоже понизила голос и наклонилась вперёд. — Он всё время тут ходит, помочь пытается. Думаешь, делал бы он это, если бы не ты? Настя замолчала, открыв рот в изумлении. Сглотнула, отвела взгляд и тихо ответила: — Делал бы. Потому что иначе бы не мог. И ты это знаешь. Старушка вновь вздохнула и откинулась на спинку стула, что жалобно заскрипел. Потёрла глаза и произнесла: — Ты его любишь? Вопрос был прямым, как стрела. И таким же острым. Женщина смотрела на мать с расширенными глазами, чувствуя себя так, словно её поймали на преступлении. Она потупилась, моргнула и сжала губы, чувствуя, как учащается дыхание. — Что за дурацкий вопрос? — Её голос чуть дрогнул, но лицо не изменилось. Нина Сергеевна покачала головой и помолчала. Затем тяжело поднялась из-за стола, упираясь ладонями в столешницу: — Можешь не отвечать. Ты же всё равно упёртая, как отец. Делаешь как попало, а потом… — Да, мама, — она перебила её, вдруг ощутив невероятную злобу и боль. Не на мать — на сам факт, что кто-то полез в ту часть её жизни, которую она сама давным-давно похоронила. — Я такая же, как и он. И мне плевать, если кого-то это не устраивает. Настя поднялась, швырнула полотенце на стол. Нина Сергеевна вытаращилась на неё голубыми глазами и попыталась вставить: — Ну чего ты завелась, я же просто… — Ты просто как всегда — сначала лезешь со своими советами, а потом делаешь вид, что всё нормально. Знаешь что, мама? — она нарочито выделила последнее слово. — Иди давай советы Маше. Вы ведь всю жизнь неразлучны, правда? Она живёт именно так, как ты мечтала — муж, дети, всё остальное. А я так — бракованная. Старушка опешила, глядя из-под нависших век на дочь. Хотела перебить, но та продолжила: — Всю жизнь я вижу жалость в твоих глазах, — её голос стал тише, а в носу защипало. — Что я не стала тем, кем хотела. Ведь я настолько бездарная, что не смогла даже родить ребёнка и сохранить семью. Ты думаешь, мне приходится сладко? Что такой старости я желала? Она осеклась, отвернулась и провела по лицу, сжимая кулаки. Молилась, чтобы не разреветься перед матерью и вновь не предстать перед ней «плаксой Настенькой», которая не знала, что делать со своей судьбой. Нина Сергеевна поджала губы и свела брови, глядя на неё. Слова закончились — она знала, что сейчас лучше ничего не говорить. Думала, что если скажет хоть слово, то дочка непременно грохнет дверью и уедет на следующий день после поминок, оставляя её одну. Она медленно обошла стол, попыталась положить руку на плечо Насти, но та отмахнулась, произнеся уже спокойнее: — Не надо. — Отошла на шаг, стараясь не смотреть на мать. Потёрла глаза, быстро зашагала из кухни прочь. Внутри всё колотилось — от обиды на весь свет, на этих людей, что назывались её семьёй, от злости на саму себя, что так просто сорвалась на матери. Теперь она поняла, что окончательно осталась одна со всей этой кашей в голове. Что её никто так и не понял, видя лишь неблагодарную барышню, которая вертела носом, отмахиваясь от «надёжного и крепкого мужа». Никто не видел ту трещину, что была между ними. Даже сам Тихонов и Настя. Они лишь старательно закрывали глаза, делая вид, будто её нет. Будто видят своё будущее, будто не живут на автомате, переживая боль по-своему. И именно потому, когда они развелись, почти все встали на его сторону. Все замечали лишь его боль — как несчастного участкового бросила жена, укатив в город к лучшей жизни. Но как бы ни хотелось, этой лучшей жизни она не нашла и, наверное, уже никогда не найдёт. Настя влетела в свою детскую комнату, наспех заперла заедающий замок и прислонилась к двери. Сползла вниз и наконец выдохнула. Здесь её не смогут достать. Не смогут лезть туда, куда не стоит. Даже если ей было почти сорок — сейчас она вновь чувствовала себя восемнадцатилетней девочкой, что тихо пряталась от родителей после дискотеки. Даже будучи Тихоновой, а не Бондарёвой — фамилию она так и не сменила. Не потому что не хотела — рука не поднялась. Это означало бы отрезать всё — не только Костю, но и последние шестнадцать лет её жизни, где она была уже не беззаботной девчонкой, а настоящей женщиной. Она поджала колени к груди, положила сверху локти и уткнулась лицом между ними. Тяжело выдохнула, но не заплакала — казалось, за эти дни она выплакала всё, что только можно. — Ну ты даёшь, — подняла голову, хмыкнула и шмыгнула носом. Сглотнула, чувствуя странный покой. От того, что в конце концов призналась сама себе. Призналась в том, что находится на самом дне — что не знает, как жить дальше, что не видит смысла продолжать что-то делать. Для кого? Ради кого? Это осознание было невероятно горьким, но от того и освобождающим. Наверное, от оков, в которые она сама себя заковала много лет назад, делая вид, что живёт. Что справится одна, что сможет жить без Кости. Но теперь понимала — тогда был хоть какой-то смысл. И этим смыслом был именно он.