Флешбек. Корона

Я представлял этот момент по-разному. В первые годы – когда всё только начиналось и у меня было больше злости, чем понимания – я представлял его как удар. Что-то резкое, окончательное, как захлопнувшаяся дверь: вот было одно, вот стало другое. Я вхожу в тронный зал, я беру корону, и что-то внутри встаёт на место – то самое, что не стояло на месте с той ночи над Сеттарой. Потом, года через три, когда злость немного остыла и превратилась во что-то более рабочее, я перестал об этом думать. Некогда было. Каждый день приносил новое – новый союз, новую угрозу, новый выбор между плохим и худшим – и момент с короной откладывался на потом, как откладывают письмо, которое важно написать, но не сейчас. Когда он наступил – я не был готов.

***

Это случилось утром. Не ночью, не на закате – утром, в совершенно обычном сером свете, когда город ещё не решил, будет ли день хорошим или нет. Последний советник короля – старый, больной человек с трясущимися руками – вышел из тронного зала и сказал мне, что всё кончено. Что король мёртв. Что они готовы. Я помню, что подумал: надо бы поесть. Я не ел с прошлого утра – слишком много было всего, и желудок об этом напомнил именно сейчас, в эту секунду, как будто тело решило, что раз уж большое закончилось, можно заняться мелким. Я почти засмеялся. Сдержался. Зал был полон – советники, военачальники, несколько лордов, которые вовремя перешли на мою сторону и теперь стояли с тем особым выражением людей, сделавших правильную ставку и ещё не уверенных, что правильную. У дальней стены толпились слуги – они всегда есть, слуги, в любой важный момент, невидимые и всевидящие. Я давно научился помнить об этом. Я шёл к трону, и зал молчал. Не тем молчанием, что бывает от страха – от ожидания. Это разные вещи, я уже умел их различать. Страх молчит напряжённо, с задержанным дыханием. Ожидание молчит иначе – оно почти живое, почти тёплое, как воздух перед грозой. Я дошёл. Остановился перед троном и посмотрел на него – просто посмотрел, несколько секунд, прежде чем сесть. Тёмный камень, высокая спинка, подлокотники отполированы до блеска тысячами рук, которые опирались на них до меня. Некрасивый, если честно. Я ожидал чего-то более величественного – всё-таки символ, всё-таки восемь лет. Просто кресло из тёмного камня. Я сел.

***

Корону принёс тот же старик с трясущимися руками. Нёс на подушке, медленно, с тем торжественным выражением, которое люди надевают, когда участвуют в чём-то историческом и хотят соответствовать – даже если внутри просто старый усталый человек, которому тяжело держать подушку. Я смотрел на неё, пока он шёл. Тёмный металл, простые зубцы – не золото, не украшения. Предыдущий король любил золото. Я всегда думал, что это говорит о нём всё необходимое. Старик остановился передо мной. Что-то говорил – ритуальные слова, формула, которую произносили, наверное, сотни лет. Я слышал звук, но не смысл. Смотрел на корону и пытался почувствовать что-нибудь. Не почувствовал. Точнее – почувствовал, но не то. Не торжество, не облегчение, не ту вспышку, которую ждал когда-то. Почувствовал усталость – глубокую, давнюю, ту, что копится годами и никуда не уходит от одного важного момента. И ещё что-то – тихое, почти незаметное, как звук в соседней комнате. Тревогу. Не страх – тревогу. Страх знает своё имя, у него есть объект. Тревога безымянная, она просто есть, и ты не сразу понимаешь, откуда. Я сидел на троне, на меня надевали корону, вокруг стоял зал людей, которые ждали этого момента вместе со мной – и я думал: а дальше что. Восемь лет я знал ответ на этот вопрос. Взять власть – вот что дальше. Убрать человека, который жжёт города за слова. Выстроить то, что должно быть выстроено. Это была дорога с понятным направлением, и пока ты на ней – ты знаешь, куда идти. Теперь я дошёл. И дорога кончилась – а передо мной было всё остальное, огромное и неоформленное, без карты и без чужого опыта, на который можно опереться. Никто не объяснял мне, что делать с властью после того, как взял. Все книги, которые я читал, все советники, которых я слушал – они говорили о том, как добраться. Никто не говорил о том, что происходит, когда добрался. Арен мог бы сказать. Я подумал об этом – быстро, как всегда думаю о нём: вспышкой, без разрешения. Арен сидел бы где-нибудь в заднем ряду и смотрел бы на всё это с той своей спокойной усмешкой, которая означала: ну вот, добрался. И что ты теперь будешь делать, младший? Я бы ответил: не знаю ещё. Но думаю. Он бы кивнул.

***

Потом был пир – обязательный, неизбежный, как все обязательные вещи. Лорды произносили слова, которые они произносили бы при любом новом правителе, просто меняя имя. Я сидел, пил воду вместо вина – голова должна была оставаться чистой, всегда, это было правило – и слушал вполуха. В какой-то момент один из военачальников – пожилой, из тех, кто воевал ещё при прошлом режиме и перешёл ко мне из прагматизма, без иллюзий с обеих сторон – подсел ближе и сказал тихо, почти в ухо: – Поздравляю. Самое тяжёлое впереди. – Знаю, – сказал я. – Нет, – сказал он добродушно. – Не знаешь ещё. Но скоро. Он оказался прав. Самое тяжёлое было не в войнах и не в предательствах – к этому я был готов, это я понимал. Самое тяжёлое оказалось в другом: в том, что власть не насыщает. Я думал – не сознательно, где-то глубоко, как думают о вещах, в которые не хочется смотреть прямо – что когда добьюсь, станет легче. Что тревога уйдёт. Что появится что-то похожее на покой. Не появилось. Тревога просто сменила форму. Стала другой – не о том, добьюсь ли, а о том, правильно ли делаю. Эта вторая тревога оказалась тяжелее первой, потому что на неё не было ответа. На первую был – иди, делай, не останавливайся. На вторую ответа нет. Можно только продолжать и надеяться, что в конце цифры сойдутся. Я продолжал. Двадцать лет. Иногда, в очень редкие минуты – чаще всего на рассвете, когда город ещё спит и в замке тихо – я пробовал вспомнить того семнадцатилетнего на холме. Посмотреть на него со стороны: стоит, смотрит на огонь, злится и не умеет с этим ничего сделать, кроме как запомнить. Я думал: он бы не узнал меня. И сразу – другая мысль, тихая и неудобная: а я бы хотел, чтобы узнал. Не потому что стал лучше. Не потому что стал хуже. Просто потому что он – единственный человек, которому не нужно было ничего объяснять. Он знал, зачем. Он был там, на холме, он видел огонь, он слышал Арена. Он помнил, с чего всё начиналось. Я тоже помню. Это, наверное, единственное, что осталось неизменным за двадцать лет.