Часть 1. Обряд

В комнате пахло ладаном и потом, внутри было тесно и темно, а пара почти догоревших свечей отбрасывала на стены дрожащие, неровные тени. Тео стоял у кровати, крепко сжимая в пальцах серебряную цепь, и чувствовал, как тяжёлая ткань рясы натягивается на плечах, привычно сковывая движения. Звенья холодили кожу — это ощущение было давно знакомым и в какой-то мере помогало сосредоточиться на мыслях. Он хорошо знал, как дышит комната перед обрядом: спёртый воздух, приглушённый свет, чьё-то тихое и отчаянное всхлипывание за спиной. В домах, где находился одержимый, всегда присутствовал специфический запах, и Тео считал, что именно так пахнет страх. — Отойдите, — сказал он, не оборачиваясь. Мать испуганно убрала руку с плеча дочери и попятилась назад, сливаясь с тенями у стены. Девушке было лет шестнадцать, не больше. Она лежала на спине, глаза были открыты, но взгляд пуст. Губы шевелились, издавая звуки, которые не могли принадлежать человеческому горлу, — низкие, влажные, словно кто-то перетирал кости где-то глубоко в глотке. — Имя, — сказал Тео, и рука сама потянулась к лицу, убирая с глаз упавшие тёмные пряди. Волосы отросли достаточно, чтобы скрывать левую сторону лица, но во время обряда они мешали видеть, и это движение — дёрнуть головой, отбросить их назад — он по привычке делал сотни раз. — Агнесс, — прошептала мать. — Агнесс, — повторил он, обращаясь не к ней. Холодная серебряная цепь легла девушке на грудь, и та отреагировала кротким хрипящим вздохом. Тео сел на кровать, накрыл цепь ладонью, крепко вдавливая её в тонкую кожу, и прикрыл глаза, собираясь с мыслями. Во второй руке экзорцист держал открытый молитвенник, хоть и знал все молитвы наизусть. — Именем Отца, и Сына, и Святого Духа. Девушка дёрнулась, едва услышав первые слова: тело неестественно выгнулось дугой, пальцы вцепились в простыни, сжимая их так, что побелели костяшки. Тео знал эту фазу и был к ней готов. Тёмные сущности, захватившие человеческое тело, всегда оказывают максимальное сопротивление в самом начале, надеясь, что экзорцист отступит. Он продолжил читать, с постепенно нарастающим напором, испытывая демона на прочность. Рука всё так же крепко прижимала к груди Агнесс цепь с крестом, оставляя на коже розоватые следы. Иногда целиком хватало простой молитвы — сущность оказывалась мелкой, пугливой, и уходила почти сразу, не желая вступать в борьбу. Но бывало иначе. Тогда приходилось прибегать к омовению святой водой, более сильным заклинаниям, долгим изнуряющим заговорам. Тео помнил обряды, которые длились часами, выматывая его до дрожи в коленях и мутной пелены перед глазами. Останавливаться было нельзя. Остановка означала смерть. Слова молитвы лились сами — он повторял их сотни раз, в разных комнатах, над разными лицами, и постепенно они словно утратили смысл, превращаясь в ритмичный звук. Тео знал, что главное в чтении — не сбиться, не позволить паузе стать брешью, через которую тьма хлынет обратно. Серебряная цепь мелко дрожала в его руке. Он обернул её вокруг кулака, чувствуя, как металл нагревается, становится почти живым, и в то же время краем сознания отмечал, что Агнесс всё ещё бьётся в приступе, пытаясь вырваться. Но чем дольше звучали слова молитвы, чем дольше крест обжигал её кожу, тем слабее становилось сопротивление. То, что металл нагревался во время обрядов, Тео заметил не сразу. Сначала это было едва уловимое тепло, которое можно было списать на жар его собственных ладоней. Потом цепь начала вибрировать раньше, чем следовало, — ещё до того, как он произносил первые слова молитвы, словно что-то откликалось на его присутствие само по себе. Он отогнал эту мысль, как делал каждый раз. Сейчас не время. — Агнесс, — сказал он громче, и голос его, усиленный многократным повторением молитвы, звучал почти чужеродно в тишине комнаты. — Во имя Того, Кто создал небо и землю, я повелеваю тебе: оставь это тело. Девушка распахнула глаза, обращая на него испуганный, невидящий взгляд, и закричала нечеловеческим голосом. Высоким, тонким, режущим слух и оглушающе громким. Тело её с новой силой забилось в конвульсиях, вынуждая Тео схватить её за плечо второй рукой и прижать к кровати, чтобы она не сорвалась на пол. Мать за спиной заголосила, умоляя прекратить, но чьи-то руки уже увели её прочь. Дверь громко хлопнула, отрезая лишние звуки. Тео наклонился ближе к девушке, продолжая шептать заключительные слова молитвы, словно убаюкивая её, и черные пряди волос снова упали на лицо, коснувшись щеки. Он дёрнул головой, отбрасывая их назад, и в этот момент услышал, как металл зашипел. Цепь в его руке стала горячей, почти обжигающей, и на секунду ему показалось, что левая сторона лица вспыхнула старой, забытой болью. Вены на его руках вздулись, проступив тёмными нитями под кожей, пульсирующими в такт с чем-то, что было вне его понимания. Это пугало его каждый раз. Чувство, что внутри него живёт что-то чужое, что откликается на призывы, которым он не учился, — сбивало с толку, но он не останавливался. Прерывание обряда сейчас означало бы смерть Агнесс, и он не мог этого допустить. — Изыди, — прошептал он, почти выдохнув это слово, и тело девушки резко обмякло, словно из него вынули стержень, все это время державший его в напряжении. Дыхание постепенно выровнялось, глаза закрылись, и она погрузилась в глубокий, похожий на обморок сон. Тео спустился с кровати на пол и встал на колени, опустив голову и чувствуя, как сильно колотится сердце где-то в горле. Сил почти не осталось, но нужно было сделать ещё один шаг — убедиться, что всё прошло успешно и демон не вернётся. Он взял Агнесс за руку, сконцентрировался на своих ощущениях, на том, как пульс отзывается под пальцами, и произнёс последние слова молитвы. Они должны были дать девушке защиту на первое время, пока она совсем слаба. Цепь медленно остывала в его пальцах, возвращая привычный холод, а комната снова наполнилась запахом ладана и чем-то ещё. Сладковатым и приторным, как гнилые фрукты. Этот запах появлялся после каждого обряда в последние месяцы, и Тео так и не понял, откуда он берётся. Он только заметил, что вены на руке начинают пульсировать сильнее в те дни, когда запах особенно густой. Он посмотрел на свою руку, разжимая онемевшие пальцы. Вены ещё пульсировали, но уже тише, красный след от цепи горел поперёк ладони. Полоса, которая не проходила уже несколько недель, появляясь снова после каждого обряда. В тусклом свете Тео заметил тени у себя под ногтями. Когда они появились? Он не помнил. — Всё кончено, — сказал он, поднимаясь на ноги. Голос его прозвучал глухо, словно издалека. Дверь открылась, и мать вбежала обратно. Она упала на колени у кровати, схватила дочь за руку, прижимая её тыльную сторону к губам. Агнесс по-прежнему будто находилась в крепком сне. Веки слегка дрожали, дыхание было ровным и спокойным. — С ней всё будет хорошо, — проговорил Тео, скатывая вниз рукава рясы, чтобы скрыть вздувшиеся вены. — Первые три дня будет слабость, нужно, чтобы она не вставала и пила больше воды. Если появится жар — обтирайте прохладной тканью. — Спасибо, — прошептала мать, поднимая на него взгляд заплаканных глаз. — Спасибо, святой отец. Тео кивнул, автоматически, не чувствуя за этим кивком ни благодарности, ни облегчения. Он уже собирал вещи. Цепь скользнула в холщовый мешок, звякнув о флакон со святой водой, молитвенник отправился во внутренний карман рясы. Ему хотелось выйти на воздух как можно скорее. — Побудьте рядом с ней хотя бы первые пару часов, — сказал он, приближаясь к порогу. — Помолитесь. — Она точно поправится? — голос матери дрогнул. Она не смотрела на него и всё ещё гладила дочь по волосам. В этом жесте и вопросе было столько отчаяния, что Тео на секунду замер. — Да, — погодя, ответил он. На самом деле Тео не знал. В последнее время он не знал ответа на этот вопрос всё чаще. Экзорцист вышел на улицу, и ночь встретила его холодом, ударившим в лицо после спёртого воздуха комнаты. Звёзды над головой казались мелкими и колючими, рассыпанными по чёрному небу где-то высоко над крышами. Он глубоко вдохнул, пытаясь вытравить из лёгких тот сладковатый приторный запах, который, казалось, за это время въелся в одежду и кожу. Вдох. Выдох. Вены на руке снова дёрнулись, словно по ним бежало что-то гораздо более живое и быстрое, чем кровь. Тео поднёс ладонь ближе к лицу, рассматривая красный след, пульсирующий в такт сердцу. Или не в такт... Он уже не понимал. Юноша провёл пальцами по левой стороне лица, по гладкой стянутой коже, которая не чувствовала почти ничего, и на секунду задержал их там, ощущая неровный край шрама, спускающийся от лба к скуле. Когда-то это место горело, помнило прикосновение горящей древесины и боль, от которой темнело в глазах. Теперь оно было просто частью его, которую он всегда стремился спрятать от чужого взора. Он откинул волосы назад и оглянулся на дверь, за которой осталась Агнесс со своей матерью. Шестнадцать лет. Он вспомнил её лицо. Не в момент одержимости, когда оно искажалось чужим, нечеловеческим выражением, а в те короткие секунды, когда она уже была свободна, но ещё не пришла в себя. Бледное и измождённое, словно за эту ночь она прожила несколько лет и лишилась частички своей прекрасной юности. Тео закрыл глаза, ровняя дыхание, и в тишине ночи, под холодными звёздами, позволил себе наконец задать тот вопрос, который отгонял месяцами. «Это и есть цена?», — спросил он себя. — «Цена за спасение души». Но сегодня эти слова прозвучали иначе. Пусто. Как молитва, которую произносят, уже не веря. Он открыл глаза и двинулся прочь от дома. Впереди была долгая дорога к монастырю. Тео знал, что не сможет спать. Что будет сидеть у окна своей кельи, пока холодная и спокойная цепь лежит в холщовом мешке, ожидая своего следующего раза. И, может быть, в этот раз он позволит себе не отгонять беспокойные мысли.