Часть 38. После

Вивьен держала лепесток у самых губ — так близко, что иссушенная кожа уже чуяла его потустороннюю прохладу. Её рваное дыхание заставляло бледно-голубую плоть трепетать, точно крыло пойманной бабочки, бьющейся о пальцы. Три оставшихся лепестка покоились на раскрытой ладони, полупрозрачные, напитанные мягким, призрачным свечением. Этот свет казался чужим всему живому. Он сочился из иного, пограничного мира, где грань между сном и гибелью тоньше паутины. Колдунья вглядывалась в него с отстранённой, почти нечеловеческой сосредоточенностью. Её пальцы застыли, плечи отвердели. Где-то на периферии сознания ещё билась мысль о том, что она делает. Мысль колкая, точно осколок льда под сердцем: ещё мгновение — и путь назад исчезнет. Лепесток лунницы не прощал нерешительности. Он требовал завершения, и колдунья почти готова была его дать. Оставалось лишь разомкнуть губы. Корнелий стоял в двух шагах, и каждая жила в его теле выла, требуя действия, но мышцы обратились в камень. Он хорошо помнил, как чёрный свет сочился из глаз Тео, как срывался с потолка густыми, вязкими каплями, как голоса сплетались в единый неразборчивый хор, от которого кровь стыла в жилах. Юноша разомкнул губы, но горло исторгло лишь тишину. — Прощай, — выдохнула Вивьен. Она поднесла лепесток вплотную, её губы приоткрылись. Мир замер, стиснутый ледяной паузой, и в этой тишине Корнелий увидел то, от чего сердце споткнулось, пропуская удар. Палец Тео, безжизненно лежавший на каменном полу, слабо, едва уловимо дрогнул. Послушник моргнул, отказываясь верить в увиденное, и сделал неуверенный шаг вперёд. Палец юноши дрогнул снова, уже заметнее, а следом ожила и кисть. Сухожилия натянулись, костяшки побелели, пальцы сжались в слабый, неуверенный кулак и тут же разжались, царапнув камень ногтями. Слепая, беспомощная мольба плоти, ищущей хоть какую-то опору в мире живых. — Вивьен… — голос Корнелия продрался наружу хриплым, едва слышным скрежетом. А затем громче, с надрывом: — Вивьен, посмотри! Колдунья не обернулась. Лепесток уже касался нижней губы. Она закрыла глаза, отгораживаясь от всего, что могло поколебать её решимость. В этот миг она походила на святую с выцветших фресок, что покрывали своды часовни. Такую же далёкую, погружённую в собственное, никому не ведомое таинство. С той лишь разницей, что святые на фресках принимали божественную благодать, а она — яд, от которого не было противоядия. — Вивьен! Крик вспорол тишину, ударился о каменные своды, рассыпался эхом и спрятался где-то в пыльных углах. Девушка вздрогнула, распахнула глаза и обернулась. Тео дышал. Грудь его поднималась — медленно, неровно, с такими бездонными паузами между вдохами, что каждый следующий казался невозможным чудом. Ноги сами понесли колдунью через разорванный меловой круг. Лепесток выпал из её пальцев и, кружась, опустился на каменный пол. Вивьен рухнула на колени и схватила его за плечи, не в силах сдержать слёзы. — Тео... Тео, открой глаза. Пожалуйста. Открой глаза. Веки юноши лишь слабо, почти неощутимо подрагивали, но не поднимались. — Он не может, — выдохнул Корнелий, очутившийся рядом. — Что-то не так. — Может, — отрезала она. — Он слышит меня, я знаю. Ладони Вивьен заскользили по его телу быстрыми, профессиональными движениями целительницы, но искать здесь было нечего. Ни ран, ни переломов. Плоть хранила пугающую целостность. Всё, что сломали в нём, было внутри. Там, где только что клубилась тьма, теперь зияла пустота. Выжженная, ноющая, невыносимая, не поддающаяся ни травам, ни заговорам. — Помоги мне, — бросила колдунья, не поднимая головы. — Я не справлюсь одна. Корнелий опустился на колени с другой стороны, положил руки на плечи Тео и почувствовал мелкую, беспокойную дрожь, будто под кожей у того бился пойманный зверь. — Что делать? — Я не знаю, — Вивьен впервые позволила себе эту трещину в голосе. — Я чувствую его, но он… словно застрял где-то между. Реальным оставалось только дыхание. Вдох... и пауза, слишком долгая, звенящая тишиной, за которую сердце успевало остановиться. Выдох — облегчение длиною в мгновение. И снова пауза. Снова ожидание, снова страх, что следующий вдох не наступит никогда. В эти паузы Корнелию чудилось, будто сама часовня прислушивается к происходящему. Старые камни, потрескавшиеся фрески, пыль, застывшая в лунном свете. Весь Стоунхолд затаил дыхание и ждал, чем разрешится эта ночь. Вивьен закрыла глаза и прижала ладони к его груди. Тепло, исходившее от неё, было слабым, почти угасшим. Девушка отдавала последнее, что тлело внутри после всего случившегося. Тело Тео принимало это тепло, но разум отказывался возвращаться. Глаза оставались закрытыми. Только зрачки под веками метались быстро и беспокойно, словно у человека, застрявшего в кошмаре. — Тео, — позвала она снова. Губы его шевелились беззвучно, почти неуловимо. Он силился что-то сказать, но голос не слушался. — Я не слышу тебя, Тео, — колдунья всхлипнула, но тут же сосредоточилась, отгоняя эмоции. — Попробуй ещё раз. Ничего. Только немое движение губ, словно Тео бездумно шепчет заученную молитву. Корнелию вдруг почудилось, что он разбирает отдельные звуки, но это был самообман. Он сжал его запястье, проверяя пульс. Тот ещё бился. Он был нитевидный, слабый и загнанный, но бился. Послушник поднял взгляд на Вивьен. — Он... не хочет возвращаться? — Не может, — ответила колдунья. — А если он просто устал? — неуверенно спросил Корнелий и сглотнул. — Если решил, что так будет лучше? Может, там, где он сейчас, ему спокойнее, чем здесь? — Замолчи, — голос Вивьен прозвучал с такой ледяной, непреклонной решимостью, что послушник осёкся. — Он не оставит меня. Ни за что. Девушка снова прижала ладони к его груди, отдавая ему остатки сил. Спустя несколько секунд тело Тео вдруг пошевелилось, а из горла вырвался глухой, мучительный хрип, полный такой боли, которую, казалось, невозможно было вытерпеть. Вивьен отняла руки и посмотрела на ладони — те покраснели от напряжения. Она отдала слишком много. — Не помогает. Ничего не помогает. Корнелий взял её за запястье. — Ты не можешь вытянуть его силой. Ты же понимаешь. — Тогда что мне делать? — Вивьен подняла на него красные, полные слёз глаза. — Смотреть, как он умирает? Опять? — Думаю, ему нужно время, — Корнелий говорил почти шёпотом. — Он сам должен вернуться. Мы тут ничем не поможем. Вивьен покачала головой. Ждать она не могла. Каждая секунда этого забытья казалась вечностью, каждая утекала сквозь пальцы, унося его всё глубже в пустоту, где нет ни боли, ни тепла, ни её самой. Когда-то давно она сама заглядывала в эту пустоту и едва нашла дорогу обратно. Знала, каким соблазнительным может быть забвение, каким сладким — отсутствие всего. И мысль о том, что Тео может выбрать этот покой вместо неё, не позволяла ей сдаться. Она снова взяла его лицо в ладони, заставляя смотреть на неё. Глаза Тео приоткрылись, но взгляд его был безжизненным, устремлённым в никуда. — Ты меня видишь? — колдунья вглядывалась в его зрачки, выискивая в них хоть каплю жизни. — Тео, прошу... Но реакции не последовало. Девушка коснулась его щеки, провела пальцами по линии скулы, по шраму, тянувшемуся ото лба к подбородку. Юноша не вздрогнул, не отстранился. А когда-то этот шрам заставил бы его поморщиться от одного только прикосновения к чувствительной коже. — Он не чувствует прикосновений, — сказал Корнелий глухо. — Он вообще ничего не чувствует. Вивьен наклонилась и поцеловала Тео в лоб. В уголок губ, в закрытое веко. Коротко, почти невесомо, словно боялась, что одно лишнее движение переломит его окончательно. Юноша не ответил, но его дыхание на долю мгновения стало глубже. Колдунье показалось, что это была попытка. Крошечная и почти незаметная попытка сообщить, что он здесь. — Не уходи, — прошептала она в его губы. — Я тебя прошу. Не уходи туда, откуда я не смогу тебя достать. Корнелий сидел рядом, чувствуя себя лишним. Случайным свидетелем чего-то слишком личного и хрупкого. Он хотел помочь, но совсем не знал как. Его молитвы, его кровь — всё это больше ничего не решало. Теперь решала только она. Вивьен заботливо гладила Тео по волосам, перебирала спутанные пряди, заправляла их за уши. Она тихо говорила с ним без остановки. О цветах, которые находила в лесу, о том, как Маркел обещал им принести ещё вкусного кролика. О том, что он просто обязан попробовать эль холодным, когда очнётся. И яблочный пирог. Колдунья заполняла тишину всем, что приходило в голову, боясь, что стоит замолчать, и он замолчит тоже. Навсегда. Слова её были бессвязны, лишены всякого порядка, но именно в этом хаосе теплилась жизнь, которую она пыталась вдохнуть в его неподвижное тело. Корнелий смотрел на её руки, дрожавшие, когда она убирала волосы с его лица, на плечи, вздрагивавшие от каждого нового беззвучного всхлипа, и молчал. Время текло незаметно, забирая минуты, а может, и целые часы. А потом Тео вздохнул. Глубоко и жадно, как человек, вынырнувший из толщи воды. Грудь поднялась, замерла на мгновение и опустилась. Затем снова. Постепенно его дыхание выровнялось и стало глубоким, почти спокойным. Вивьен застыла. — Тео? Веки юноши дрогнули. Он медленно открыл глаза, словно это требовало от него нечеловеческих усилий. Сначала в них не было ничего, только мутная, белёсая пелена. Словно сама душа ещё не решила, возвращаться ли ей в эту бренную оболочку. Но мгновение спустя пелена рассеялась, и проступил взгляд — осмысленный и живой. Глаза его были самыми обыкновенными, человеческими. Ни чёрного света, ни всепоглощающей пустоты. Только усталость и глубокая боль. Юноша посмотрел на колдунью, и в его взгляде долгожданно стало теплиться хрупкое узнавание. — Ты здесь, — прошептала она. — Здесь. Голос его был хриплым, словно неживым. Тео попытался вдохнуть глубже, и его тело содрогнулось от спазма, пронзившего позвоночник. Лицо исказилось, он зажмурился, пытаясь совладать с болью, у которой не было определенного источника. Она гнездилась везде — в суставах, в рёбрах, в груди. — Где болит? — Вивьен склонилась над ним, пальцы заскользили по телу. Лицо её, только что залитое слезами, стало сосредоточенным. — Везде, — юноша выдохнул это слово как стон. — Будто меня разорвали на части и собрали заново. Но неправильно. — Это пройдёт, — ответила колдунья. — Сейчас. Потерпи. Она закрыла глаза и в очередной раз прижала ладони к его груди. Корнелий увидел, как из-под её пальцев мягким светом начало разливаться тепло. Воздух вокруг них задрожал, как дрожит он над раскалённым камнем в летний полдень. Вивьен не произносила заклинаний. Она молча отдавала последние силы, которые и без того были на исходе. Где-то на грани слышимости Корнелию почудился тихий, почти неуловимый гул. Не то звон, не то эхо далёкого колокола. Он не мог понять, рождался ли этот звук снаружи или внутри его собственной головы, но он нарастал, вибрировал в груди, пока не растворился в тепле, исходившем от колдуньи. Тело Тео вздрогнуло, когда тепло проникло в грудь и растеклось по жилам медленно, как вода, заполняющая пустоты. Боль не ушла, но отступила и стала терпимой. Мышцы, только что сведённые судорогой, расслабились. — Спасибо, — прошептал юноша. Вивьен открыла глаза и покачнулась. Корнелий подхватил её под локоть. Она была бледна как полотно, а на лбу выступила испарина. — Ты перерасходовала себя. Едва держишься, — обеспокоенно произнес он. — Ничего. Восстановлюсь. Тео попытался приподняться. Колдунья поддержала его, хотя собственные руки ходили ходуном от слабости. Он обвёл часовню взглядом, вбирая реальность, всё ещё казавшуюся зыбкой и ненадёжной. Каменные стены, выцветшие фрески, пыльный воздух, пронизанный лунным серебром, — всё это было настоящим. Не иллюзией, не кошмаром, не очередным трюком тьмы. — Получилось? — спросил он тихо. — У нас… получилось? — Получилось, — ответил Корнелий. — Не спрашивай как. Я до сих пор не понимаю, что мы сделали и почему это сработало. Тео перевёл взгляд на Вивьен. Она держала его руку, прижимая к своей щеке. Его большой палец скользнул по её коже, стирая мокрую дорожку. — Ты не съела цветок. — Нет. — Это хорошо, — он попытался улыбнуться, но вышло слабо. — Я бы тебе этого не простил. Вивьен тихо рассмеялась сквозь слёзы и, наклонившись, прижалась лбом к его лбу. Они сидели так несколько долгих, наполненных тишиной секунд, а потом где-то далеко, в глубине монастыря, зазвонил ещё один колокол. Низкий, утробный гул разнёсся над Стоунхолдом. Он поплыл над крышами, над осыпающимися стенами, над тёмными кельями, где послушники ещё не знали, что самое страшное этой ночи уже миновало. Тео медленно отстранился и перевёл взгляд на Корнелия. — Помоги мне встать. Мне нужно идти. — Куда? — в его голосе мелькнуло недоверие. — Ты шутишь? Ты только что… — К Аврелию, — Тео сжал зубы, превозмогая боль. — Нужно поговорить.