Часть 39. Разговор

Тео вышел из часовни, и Стоунхолд ударил по нему криком. Не тем, что рождается от боли, этот был куда страшнее. Он висел в воздухе плотной, вибрирующей пеленой, сплетённой из множества звуков: надрывной женский плач, монотонная молитва, чей-то сорванный шёпот, дробный топот ног по булыжнику. Город, который он знал как тихий, богобоязненный, затянутый в корсет вековых приличий, сорвался с цепи, будто пёс, которого слишком долго держали на привязи. Люди бежали по улицам, не зная ни куда, ни зачем, гонимые не мыслью, а животным импульсом — тем самым, что заставляет стадо срываться с места, даже если опасность всего лишь эхо. Факелы в руках редких стражников метались из стороны в сторону, выхватывая из темноты то искажённое лицо, то чью-то руку, простёртую к небу в бессмысленной мольбе. Тени дробились о стены, сливались, распадались, и чудилось, будто сам город корчится в беззвучной агонии. На площади женщина билась в истерике. Её голос, высокий и тонкий, взрезался в общий гул, как нож. Мужчина в серой рясе стоял на коленях прямо посреди мостовой, раскачиваясь вперёд-назад, и губы его двигались безостановочно, но наружу вырывалось лишь неразборчивое бормотание. У ворот монастыря сбились в кучу послушники. Их белые одежды мелькали в сумерках, как стая перепуганных птиц, готовых взмыть при первом же резком звуке. — Господи помилуй, господи помилуй, господи помилуй… — бубнил кто-то совсем рядом заученным, ритмичным шёпотом. Тео шёл, не ускоряя шага. Боль в груди пульсировала глухо и размеренно, но юноша давно выучился с ней договариваться. Просто ещё одна рана. Ещё один шрам, который когда-нибудь затянется. — Тео! Голос Корнелия настиг его уже у самых ворот. Послушник, запыхавшийся и взмокший, силой схватил его за локоть. — Постой. Ты не можешь туда идти. Сейчас слишком опасно высовываться. Тебя могут... Он осёкся. То ли не подобрал слов, то ли испугался их произносить. — Могу, — сказал Тео ровно. — Я должен с ним поговорить. — Ничего ты не должен, — Корнелий не отпускал его руку. — Мы не знаем, что именно случилось. Если они свяжут это с тобой… — Не свяжут. — Откуда ты знаешь? Тео повернулся к нему. — Потому что они ещё не знают, что мы сделали, — он выдержал короткую, но весомую паузу. — Знаешь только ты. И Вивьен. Оставайтесь в часовне. Корнелий сжал зубы так, что на скулах проступили желваки. — Это ничего не меняет. Если они решат, что ты причастен… — Корнелий, — перебил юноша. — Какой смысл прятаться? Послушник отпустил его локоть. — Хоть скажи, что ты собираешься делать. — Поговорить. — И всё? — Это все, что мне нужно сейчас, — Тео сделал шаг назад. — Я вернусь, просто подождите меня. Тео оставил его у ворот и вошёл во внутренний двор. Здесь суета была ещё отчаяннее. Послушники сновали между корпусов, как муравьи в разорённом муравейнике: кто-то бежал с охапкой белья, сам не понимая зачем, кто-то тащил ведро воды, расплёскивая его по каменным плитам. В углу двора, вжавшись спиной в холодную кладку, плакал тот самый мальчик, что каждое утро стучал в дверь Тео, поднимая его на обряды. Увидев экзорциста, он вздрогнул, торопливо вытер глаза рукавом и шагнул вперёд, будто хотел заговорить, но не решался. — Что случилось? — спросил Тео. Его голос едва заметно смягчился. Мальчик сглотнул, оглянулся по сторонам и прошептал: — Кардинал… его нашли мёртвым. В покоях. Говорят, смерть была ужасной. Как будто… жизнь вынули, — мальчик всхлипнул, но быстро собрался. — Это знамение. Так говорили старшие. В его глазах стоял страх. Не тот, что бывает перед наказанием, а тот, глубинный, первобытный, что просыпается, когда мир вдруг перестаёт быть понятным. — Ступай в свою келью, — сказал Тео. — И не выходи, пока не скажут. Мальчик кивнул и побежал прочь, путаясь в длинной рясе. Тео проводил его взглядом и двинулся дальше. Кабинет Аврелия был пуст. Свечи на столе догорели, оставив после себя белёсые лужицы воска. Бумаги, которые Аврелий просматривал днём, лежали нетронутыми: чернила на полях высохли, последняя запись оборвалась на полуслове, будто писавший внезапно раздумал её заканчивать. Кресло стояло небрежно отодвинутым от стола, словно тот, кто в нём сидел, поднялся в спешке и ушёл. Тео постоял на пороге, оглядывая знакомые до мельчайших деталей стены. Здесь он впервые услышал имя Вивьен, произнесённое Аврелием так, будто тот пробовал на вкус прокисшее вино. Здесь он стоял, ещё веря, что служит Господу, а не чужому, тщательно просчитанному обману. Здесь он получил приказ, изменивший всё, отданный мягким, почти отеческим тоном, от которого теперь, в воспоминаниях, сводило скулы. Он повернулся и пошёл к покоям Аврелия. Епископ был там, стоял у окна. Он не обернулся на звук открывшейся двери. Не вздрогнул, не издал ни звука. Просто стоял, глядя во двор, где всё ещё метался обезумевший люд, и молчал. Спина прямая, руки сцеплены за спиной, пальцы стиснуты в замок. Поза, которую Тео помнил с детства: Аврелий всегда так стоял, когда ждал, размышлял, когда выносил приговор или давал задание. — Закрой дверь, — произнёс он, не оборачиваясь. Тео закрыл. Щеколда лязгнула глухо, отсекая шум коридора. В комнате было тихо. Свечи не горели, лишь лунный свет сочился сквозь узкое окно, выхватывая из темноты край стола, спинку кресла, сутулые плечи старика. Остальное тонуло во мраке: книги на полках, распятие на стене, серебряный потир, тускло мерцавший в углу. — Кардинал мёртв, — сказал Тео. — Знаю, — Аврелий не шелохнулся. — Вы не удивлены. Теперь он повернулся. Медленно, тяжело, как поворачиваются люди, которым каждое движение стоит усилия. Лицо его в полумраке казалось жёстким, сухим, с глубокими, как трещины в камне, складками у рта. Глаза запали, но смотрели прямо без страха и смятения, со странным, неестественным спокойствием. — Я ждал этого, — сказал он. — Не сегодня, но ждал. Рано или поздно кто-то должен был это остановить. Произошла лишь закономерная цепь событий. — Закономерная, — повторил Тео с прорезавшейся в голосе сталью. — Вы говорите о закономерности, пока город захлёбывается криком. Пока люди на улицах воют, потому что их кардинал умер, а они даже не знают, кому он служил на самом деле. Они думают, что это знамение. Что мир рушится на части. — Я слышу, — сказал Аврелий. — И что вы чувствуете? Епископ помолчал. Потом уголок его губ дрогнул в подобии безрадостной, вымученной усмешки. — Ты пришёл исповедовать меня, Теодор? Это что-то новое. — Я пришёл спросить, — отрезал Тео. — И вы мне ответите. После всего, что вы сделали — вы должны ответить на все мои вопросы. Аврелий долго и пристально смотрел на юношу. Потом тяжело кивнул, будто голова весила больше, чем он мог удержать, и указал на стул. — Садись. — Я постою. — Как хочешь, — епископ прошёл к столу, опустился в кресло. Половицы под его шагами отозвались скрипом. — Вино предлагать не буду. Ты всё равно не возьмёшь. — Вы правы, — сказал Тео. — Я не возьму из ваших рук ничего. Даже воды. Аврелий усмехнулся, на этот раз чуть шире. — Гордость, Теодор. Это хорошо. Гордость — единственное, что у нас остаётся, когда отнимают всё остальное, — старик сложил руки на столе. — Что ж, спрашивай. Я отвечу. Тео стоял напротив. Прямой и бледный, всё еще не до конца пришедший в себя после ритуала. Когда он заговорил, голос его звучал ровно, но каждое слово было точно остриё клинка, которым он медленно и без жалости резал тишину. — Вы продали меня, — начал он. — Ещё до того, как я научился ходить и сказал первое слово. Вы отдали младенца, который ничего не знал об этом мире в уплату по контракту, который заключили ваши хозяева. Я хочу знать одно: когда вы смотрели на меня все эти годы, вы видели человека или просто вещь? Аврелий встретил его взгляд. Что-то в его лице дрогнуло. Едва заметно, как рябь на воде. — Ты был нужен, — сказал он тихо. — Так сложилось, Тео. Именно ты был избран для некоторой цели, с которой, я так понимаю, ты уже успел познакомиться. Контракт требовал… — Мне плевать на ваш контракт! — голос Тео взлетел, ударился о стены и осыпался звоном. Он замолчал, взял себя в руки и продолжил уже тише, но не менее жёстко. — Мне плевать, что требовал ваш контракт. Мне плевать, что вам угрожали. Мне плевать, что у вас не было выбора. Я не спрашиваю вас о политике. Я спрашиваю вас о себе. О ребёнке, которого вы вырастили, натаскали, как пса, и собирались пустить под нож. Вы смотрели на него все эти годы — и что вы чувствовали? Епископ молчал. За окном гудел ветер и разносились голоса прихожан. — Как бы я ни старался, ты не поймёшь моих истинных чувств, — начал он наконец. — Ты не можешь понять, каково это… — Так объясните, — снова оборвал Тео. — Объясните. Я слушаю. Постарайтесь сделать так, чтобы я понял. Потому что сейчас я вижу перед собой человека, который продал ребёнка, а потом двадцать четыре года притворялся его наставником. Человеком, который... — юноша запнулся, сжав кулаки, — ...должен был заменить ему отца. И я хочу знать: всё это было лишь притворство? Аврелий подался вперёд. На его лице отражалась не маска, не привычная каменная непроницаемость, а то, что пряталось под ней долгие годы. — Нет, — сказал он глухо. — Не было, — епископ замолчал, подбирая слова. — Когда мне передали тебя — младенца, который ещё пах молоком и не умел держать голову, — я поклялся себе, что никогда к тебе не привяжусь. Что буду держать дистанцию. Что выращу тебя, как выращивают инструмент, — холодно, расчётливо, без лишних чувств. Я твердил себе это каждое утро, и каждую ночь ложился спать, зная, что снова проиграл. Он устало провёл ладонью по лицу. — Ты задаёшь вопрос, было ли всё это притворством. Я отвечу тебе честно, Теодор: я сам не знаю, где заканчивался долг и начиналась любовь. Они сплелись во мне так давно, что я перестал их различать. Когда ты в пять лет свалился с дерева и сломал руку, я просидел у твоей постели всю ночь. Не потому, что так требовал долг, а потому, что не мог уйти. Когда ты прошёл свой первый ритуал и остался живым, я впервые за много лет пустил слезу. Один, в своих покоях, запершись на ключ. Старик поднял глаза на Тео. — Я не был тебе отцом, — сказал он. — Я знаю. Я не имел права им быть. Отцы не поступают так с сыновьями. Не отправляют их на смерть. Но вопреки всему... вопреки моим клятвам, вопреки контракту, вопреки здравому смыслу — я всё равно любил тебя. Так, как умел и позволял себе, зная, что однажды настанет день, когда ты придёшь и спросишь меня об этом. Аврелий замолчал. В комнате повисла тяжёлая, вязкая тишина. — Не смейте, — голос Тео упал до шёпота. — Не смейте говорить мне о любви. Вы ничего не знаете об этом чувстве. Епископ отвёл взгляд. Он долго смотрел на свои руки, сложенные на столе, — узловатые, старческие, с проступившими венами. — Наверное, ты прав, — сказал он глухо. — Но я хочу, чтобы ты знал. Меня лишь поставили перед фактом. У меня не было времени на размышления. И не было выбора. — Не было выбора, — повторил Тео. — Запуганный, загнанный в угол, вынужденный убивать чужих детей, чтобы спасти свою шкуру. Какая трогательная история, — юноша склонил голову к плечу, горько усмехнувшись. — Эти слова нисколько не оправдывают ваши поступки. — Я говорю правду, Теодор. Поставь себя на моё место. Как бы ты поступил? Юноша несколько секунд помолчал, не сводя глаз с епископа. Казалось, что под его взглядом старик начинает чувствовать себя скованно. Его сухие пальцы напряглись и скользнули по столу. — Вы хотите, чтобы я поставил себя на ваше место? — произнёс Тео. Под его ровным тоном клокотало то, что он с трудом удерживал. — Хорошо. Давайте попробуем. Он сделал шаг ближе, почти вплотную приблизившись к столу. — Представим, что я — это вы. Что мне угрожают смертью. Что единственный способ выжить — это предать. Отдать чужого ребёнка. Вырастить его, вбивая в голову, что он создан для благих целей. Твердить ему, что он избран, а потом отдать на растерзание, — юноша выдержал паузу. — Вы правда хотите знать, как бы я поступил? Аврелий молчал. Его пальцы побелели от напряжения. — Я бы отказался, — сказал Тео. — В ту же секунду. В тот же миг, когда мне предложили бы этот выбор. Я бы посмотрел им в глаза и сказал: «Нет. Делайте со мной что хотите. Убейте. Но я не стану тем, кто покупает себе жизнь ценой чужой крови». Епископ хотел что-то сказать, но Тео не дал ему раскрыть рот. — Вы спросили — я ответил. И теперь я задам вам встречный вопрос, — он наклонился, уперев ладони в край стола. Теперь их лица разделяло расстояние вытянутой руки. — Почему вы не отказались? Вы сделали это не потому, что не могли. А потому, что испугались. Потому что своя жизнь оказалась вам дороже всего. Дороже правды и веры. Дороже детей, которых вы когда-то клялись оберегать. Разве не так? — Ты говоришь так, будто это легко, — глухо ответил старик. — Будто выбор между своей смертью и чужим проклятием — это простой выбор. Но в ту ночь, когда ко мне пришли, я не был героем. Я был молодым священником, который до смерти боялся боли. Ты не знаешь, каково это, когда тебе описывают, что сделают с твоим телом, если ты откажешься. Ты не слышал этих голосов и не видел их лиц. — Не видел, — согласился Тео. — Зато я видел другое. Я видел список и знаю, что случилось с теми, кто не выдержал. Видел, как вырезают род Эйнар. Как на глазах у Алдриса умирает его любимая жена Линнея, а затем убивают и его самого. И всё это дело рук чудовищ, одним из которых стали и вы. Юноша выпрямился и отошел на шаг назад. — Я не говорю, что это легко, Аврелий. Я говорю, что у вас был выбор. Вы сделали его — трусливый, подлый, но свой. И теперь вы просите меня вас понять. Но я не могу. Тот, кто прошёл через то, через что прошёл я, не имеет права понимать таких, как вы. Иначе всё, что со мной случилось, теряет смысл. Старик опустил голову. Плечи его, всегда прямые, ссутулились ещё сильнее, словно на них легла вся тяжесть прожитых им лет. — Ты прав, Теодор, — сказал он почти шёпотом. — Ты во всём прав. Я струсил. И все эти годы я пытался убедить себя, что иначе было нельзя. Что я спасал Церковь, служил высшей цели, — епископ горько усмехнулся. — Но высшей цели не было. — Вот именно, — сказал Тео. — И теперь, когда вы это признали, скажите: что мне делать с этим знанием? Простить вас? Забыть? Сделать вид, что ничего не было? — Я не прошу прощения, — ответил Аврелий. — Я уже сказал: мне нечего тебе предложить, кроме правды. А правда в том, что я сломанный человек, который под страхом смерти сломал других. И никакие слова этого не исправят. — Не исправят, — согласился юноша. — Но я хотя бы знаю, с чем ухожу. — Теодор, — епископ поднял взгляд. — Я хочу, чтобы ты знал ещё кое-что. Я восхищался тобой. Всегда. С самого начала. — Что? — Я восхищался тобой, — Аврелий говорил медленно, его голос стал блёклым и печальным. — Ты был лучшим из них. Самым сильным и стойким. Когда другие ломались, ты всегда держался. Я смотрел на тебя и думал, что ты именно тот, кто сможет дойти до конца. И ненавидел себя за то, что вырастил тебя именно для этого. — Вы восхищались мной? — голос юноши дрогнул. — Вы, который обрёк меня на это? Ваше восхищение — оскорбление. Я не хочу его. Аврелий опустил голову. Тео понял, что старик окончательно сломлен. Не его словами, а всей своей жизнью, которая привела его в эту комнату, к этому разговору. — Прости, — сказал Аврелий едва слышно. — Я прожил жизнь труса. Тео выпрямился, словно услышал именно то, что хотел. — Тогда скажите мне одну вещь, — произнёс он. — Только одну. И я уйду. — Спрашивай. — Если бы у вас была возможность прожить всё заново, зная, что будет и чем всё закончится, — вы бы сделали иначе? Вы бы нашли в себе смелость сказать «нет»? В комнате повисла тишина. Аврелий выдержал долгую паузу, уставившись в одну точку и едва заставил себя заговорить. — Я не знаю. Я хотел бы сказать «да». Но я не знаю. Тео коротко кивнул. — Хорошо. Это хотя бы честно. Он повернулся к двери. — Ты спросил, что я чувствовал, глядя на тебя, — вдруг заговорил Аврелий. — Я чувствовал боль и гордость. Но больше всего — стыд. Каждый раз, когда ты называл меня наставником, я хотел провалиться сквозь землю. Потому что знал, что однажды ты узнаешь правду. Тео стоял спиной к нему. Плечи его отвердели. — Мне не нужен ваш стыд. Как и ваше восхищение. Я никогда вас не прощу. — Позволь мне задать один вопрос. Юноша помолчал, а потом медленно, нехотя повернулся. — Что ты будешь делать дальше? — епископ смотрел на него в упор. В его запавших глазах читала смесь тревоги и почти отеческой заботы, на которую он не имел права. — Церковь рушится на глазах. Что теперь? — Если я правильно всё понял, скоро придут вести из Санкты, — сказал он. — О других смертях. Всех, кто был связан с контрактом. — Когда вести дойдут до народа, и люди поймут, что Церковь пала, ты понимаешь, что начнётся вокруг? Паника, которую ты видел сегодня на улицах, покажется тихим утром по сравнению с тем, что грядёт. — Понимаю, — сказал Тео. — Именно поэтому я не допущу, чтобы история с контрактом повторилась. Аврелий прищурился. — Ты и впрямь собрался действовать в одиночку? — Я не говорил, что буду один, — Тео усмехнулся. — Маги вернутся на континент. Я сделаю всё, чтобы это случилось как можно скорее. — Маги, — повторил Аврелий. — Ты говоришь о тех, кого Церковь истребляла годами. О тех, кого мы… — Кого вы жгли, — перебил Тео. — Кого вы травили, как диких зверей. Кого вы объявили вне закона, — он выдержал паузу. — Да, я говорю о них. Они вернутся. И когда это случится, мировой порядок изменится. Нравится вам это или нет. Епископ медленно покачал головой. — Ты не можешь этого знать. Ты не можешь предсказать, что принесут с собой маги и как воспримет их возвращение народ. Возможно, они принесут хаос похуже того, что был при Церкви. — Это будет уже не ваша забота. — Стало быть, ты возьмёшь эту заботу на себя? — Кто-то должен, — Тео посмотрел ему в глаза. — Вы свой выбор сделали. Моя очередь делать свой. — Ты и правда думаешь, что сможешь перекроить мир? Переписать правила, по которыми жило несколько поколений, — хмыкнул старик. — Тео... — Я уверен в этом, — ответил юноша. — Мир, который ты хочешь построить, — тихо произнёс епископ, — это мир, в котором мне нет места. — Да, — подтвердил Тео. — В нём нет места ни вам, ни тем, кто стоял за вами. Я не стану делать вид, что скорблю об этом. — Тогда иди, — Аврелий поднял глаза. — И делай то, что должен. Я уже сделал всё, что мог. — В этом и была ваша трагедия. Прощайте, Аврелий. — Прощай, Теодор, — голос старика дрогнул на имени. — И… я надеюсь, у тебя получится. Юноша вышел, закрыв за собой дверь. Аврелий остался один в комнате, где лунный свет выхватывал из мрака его лицо, похожее на старую, растрескавшуюся маску. Тео знал, что произойдет в этой комнате после его ухода. Это была закономерная цепь событий.