Глава 10

Прошлое Девочка лет восьми стояла на коленях, не шевелясь, словно любое движение могло усилить то, что и без того уже было невозможно терпеть. Под коленями лежало полотенце, тонкое, почти прозрачное от износа, а поверх него – сырая гречка. Крупа впивалась в кожу острыми углами, давила, резала, будто десятки мелких камней вдавливали плоть внутрь, к кости. Сначала боль была колючей, но с каждой минутой она становилась глубже, будто в колени вбивали гвозди. Одри прикусила губу так сильно, что почувствовала вкус крови. Она знала, что нельзя плакать. Слезы – это слабость. Слабость – это грех. А грех требует наказания. Ее плечи были напряжены до боли, спина выпрямлена, руки лежали на бёдрах, как её учили. Она старалась не шевелиться, но тело предавало – мышцы судорожно сокращались, пытаясь уйти от давления. Перед ней стоял мужчина в длинной темной рясе. Его лицо было спокойным, почти мягким, но взгляд оставался тяжёлым, как камень. Он следил за каждым её движением, за каждым вдохом, словно проверял, не ослабла ли она. – Ты понимаешь, в чем провинилась, Одри? Голос был тихим, убаюкивающим. От этого становилось только хуже. – Да, – выдохнула девочка едва слышно, не поднимая глаз. Мужчина слегка наклонил голову, будто прислушиваясь. – Я не расслышал. Одри сжала зубы, чувствуя, как гречка ещё глубже впивается в кожу, и подняла голос. – Да! Он кивнул, сложил руки за спиной и сделал шаг ближе. – И чем же ты провинилась? Одри глубоко вдохнула. Воздух застрял где-то в груди, словно даже дыхание причиняло боль. Она старалась говорить чётко, как её учили. – Я пролила молоко за завтраком… на новую скатерть. Мужчина кивнул, не сводя с неё взгляда. – И? Одри на секунду закрыла глаза. Боль в коленях пульсировала, разрасталась. – И упомянула имя Господа нашего в неверном ключе. Мужчина снова кивнул, на сей раз удовлетворённо. Потом наклонился к ней, опустился так, что его лицо оказалось совсем близко. Его руки легли Одри на плечи. – Бог тобой недоволен, Одри, – прошептал он. – Но я помогу тебе отмыть свои грехи. Пальцы мужчины сжались сильнее, и в следующую секунду он надавил на плечи ребёнка. Колени девочки вжались в крупу ещё глубже. Острые зерна словно прорезали кожу. Боль вспыхнула так резко, что перед глазами потемнело. Тело дёрнулось, но она не позволила себе отстраниться. Только сильнее стиснула зубы. Слёзы сами вырвались из глаз. Они текли по щекам, капали на пол. Одри закусила губу ещё сильнее, и, не поднимая головы, выдавила: – Спасибо, отец.

***

Одри вышла из дома, осторожно переставляя ноги, словно училась ходить заново. Каждый шаг отдавался тупой, тянущей болью в коленях. Крупинки гречки въелись в ранки, и ей понадобился почти час, чтобы отковырять их ногтями, по одной, сжимая зубы и стараясь не издать ни звука. Кожа на коленях была разодрана, местами вздулась, местами покраснела до тёмного, почти фиолетового оттенка. Она промыла их водой, как могла, но жжение не проходило. Во дворе пахло влажной землёй и чем-то сладким – мать высаживала фиалки вдоль дорожки. Она стояла на коленях, в старом выцветшем платье, и аккуратно вдавливала корни в рыхлую почву, поправляя листья тонкими пальцами. Одри остановилась на секунду, наблюдая. Потом сделала шаг вперёд. – Тебе помочь? Мать подняла голову. Ее взгляд скользнул по лицу дочери, затем опустился ниже – к коленям. Она задержалась на них на долю секунды, будто что-то внутри неё дёрнулось, но тут же отвела глаза и вернулась к цветам. – Нет, – сказала она тихо. – Я почти закончила. Одри кивнула, хотя мать уже не смотрела на неё, и пошла дальше, к калитке. За пределами их участка мир не менялся, но казался другим. Дорога тянулась между домами, одинаковыми, строгими, с узкими окнами и закрытыми ставнями. Женщины двигались по ней молча, занятые делом. Одна несла тяжёлые стеклянные бутылки с водой, прижимая их к груди так, что пальцы побелели от напряжения. Другая тянула за собой тележку с мешками корма. Чуть дальше пожилая женщина подметала дорожку, не поднимая головы. Мужчин не было. Они всегда были заняты. В доме собраний, у ограды, в поле за деревней. Там, где происходили вещи важнее. Где не требовались руки. Только слова. Одри шла, стараясь не хромать слишком заметно. Шаг – боль. Ещё шаг – снова боль. Она привыкла прятать, терпеть, умалчивать. Это ведь и есть добродетель. Чья-то рука коснулась её пальцев. Одри вздрогнула, но тут же обернулась. Рядом стояла девочка с рыжими волосами, заплетёнными в две тугие косы. Веснушки рассыпались по её носу и щекам, как пыль. Она слабо улыбнулась. – Привет. Голос был тихим, едва слышным. Здесь, в общине, не кричали. Даже дети знали это так же хорошо, как утренние молитвы. – Привет, – ответила Одри, чуть наклонив голову. Они пошли рядом, не спеша, к лужайке за домами. Трава там была ниже, мягче, и можно было сесть, не пачкая одежду слишком сильно. Рут посмотрела на ноги подруги и указала пальцем на раны. – Сильно болит? Одри на секунду задумалась. Боль была сильной. Она пульсировала, тянула, жгла. Но в голове сразу всплыли слова отца – о муках, о страданиях, о том, через что прошёл Господь. – Ничего, – она покачала головой. – Это нормально. Рут не ответила. Только отвела взгляд и уставилась вперёд, на женщин, которые продолжали работать, не поднимая голов. Одри села на траву, аккуратно подогнув ноги. Рут опустилась рядом. – Рут, как твоя мама? – спросила Одри тихо. Рыжая девочка чуть дёрнулась, словно вопрос застал её врасплох. Она моргнула, посмотрела на Одри, потом снова отвела взгляд. – Отец сказал… что мама на пути к Богу. Слова прозвучали как хорошо заученный текст. В нем не было ни чувств, ни души. «Значит, она умирает.» Она не сказала этого вслух. Просто протянула руку и сжала ладонь Рут. Они сидели так молча, наблюдая, как женщины двигаются по своим делам, как солнце медленно поднимается выше, как ветер едва заметно колышет траву. И ни одна из них не произнесла больше ни слова. Поселение жило по правилам, которые не обсуждались и не объяснялись. Их не записывали на бумаге, не вывешивали на стенах – они существовали в голосах взрослых, в их взглядах, в том, как они двигались и что позволяли себе делать. Утро начиналось с молитвы. Ещё до рассвета, когда небо было серым и холодным, как вода в ведре, всех поднимали. Голоса не повышали – в этом не было необходимости. Достаточно было открыть дверь и произнести имя. Дети вставали сразу. Кто медлил, тот получал наказание. После молитвы наступала работа. Днём никто не сидел без дела. Девочки помогали матерям – мыли, носили, стирали, готовили. Их руки рано становились грубыми, пальцы – быстрыми и точными. Они учились не задавать вопросов, а делать сразу, как только слышали поручение. Мальчики до определённого возраста помогали там же, рядом, но потом их забирали. Куда именно – Одри знала смутно. Она только видела, что однажды они перестают таскать ведра и начинают ходить за мужчинами, слушать их, стоять рядом, когда те говорили о Боге. Вечером снова была молитва. Долгая, тягучая, в которых никто не шевелился. Потом – сон. Дом затихал быстро. Свет гасили рано, свечи берегли. Праздников не было. Ни ёлок, ни украшений, ни запаха запечённой птицы. Дети не получали подарков и не ждали их. Они не знали, что можно ждать. Слова вроде «Рождество» или «День благодарения» звучали как что-то чужое, почти опасное. Их не произносили. Вместо этого были наказания. Они тоже шли по правилам. За каждый проступок – свой способ. Иногда это был ремень. Иногда – мокрые розги, которые оставляли на коже тонкие, жгучие полосы. Иногда это был голод, когда тарелка оставалась пустой, а запах еды становился невыносимо ярким. Иногда – снова гречка. Или соль. Или холодный пол. Способы редко повторялись, будто разнообразие делало их правильнее. Одри не помнила, когда впервые задумалась о том, за что именно они искупают свои грехи. Просто однажды мысль возникла между делом: если она родилась недавно, когда она успела согрешить? Но задавать такие вопросы было нельзя. Они звучали неправильно даже внутри головы. И она быстро научилась отгонять их, как отгоняют назойливую муху. Иногда, когда она оставалась одна, Одри смотрела на высокий забор, который окружал поселение. Доски были плотно подогнаны друг к другу, без щелей. За ними начинался другой мир – тот самый, о котором говорил отец. Грешный, опасный, испорченный. Она пыталась представить его. Как он выглядит? Какие там люди? Чем они занимаются, если не молятся? Но дальше фантазии не уходили. В голове Одри не было образов, чтобы заполнить пустоту за забором. В их доме стояли телефон и телевизор. Они были почти единственными предметами, которые выглядели иначе – гладкие, чужие, будто не принадлежали этому месту. Одри знала, что телевизор показывает цветные картинки, которые могут заставить человека думать о грехе. А телефон… по нему звонили дьяволы. Так говорил отец. Они искушали, сбивали с пути, проверяли силу веры. Поэтому Одри никогда не подходила к ним. Она обходила стол, на котором стоял телевизор, по дуге, не касаясь его взглядом. Телефон она старалась не замечать. Но однажды мир дал трещину. Она вошла в комнату тихо, как всегда, не желая мешать. И остановилась на пороге. Отец стоял у стола. В его руке была трубка телефона. Он держал её у уха, слушал, слегка кивая, будто соглашаясь с тем, что слышал. Его лицо было сосредоточенным, серьёзным, но в нем не было ни страха, ни отвращения. Он не отгонял дьявола. Он разговаривал с ним. Одри замерла, не понимая. Сердце забилось быстрее, в груди стало тесно. Она смотрела на отца, не отрываясь, пока он не повернулся. Их взгляды встретились всего на секунду. Одри развернулась и выбежала из комнаты, почти спотыкаясь. Она не знала, что делать, но знала, что это неправильно. Что это опасно. Что душа отца в опасности. Она закрылась в своей комнате, упала на колени и начала молиться. Слова срывались, путались, повторялись, но она не останавливалась. Она просила, чтобы Бог простил его. Чтобы не наказывал. Чтобы не забрал. Она молилась долго, пока голос не стал хриплым, а губы не пересохли. На следующий день случилось то, чего не происходило никогда. Отец собирался уехать. Он стоял у порога с чемоданом в руке. Его лицо было раздражённым как никогда прежде. Он говорил с матерью, отдавая указания. Та в ответ кивала, не задавая вопросов. Одри стояла чуть в стороне, не двигаясь. Когда отец повернулся к ней, взгляд его стал холоднее. – Ты будешь молиться, – сказал он. – До моего возвращения. Одри кивнула. Дверь за ним закрылась.

***

– Аминь. Одри медленно перекрестилась. Она не спешила поднимать голову. Колени ныли после долгого стояния. Кожа тянула, будто под ней оставались те самые острые зерна, хотя их давно не было. Девочка на секунду задержалась в этом положении, позволяя боли улечься, стать терпимой. Она открыла глаза и посмотрела на настенные часы. Стрелки едва различались в тусклом свете единственной свечи. Полночь давно прошла. Тень от огонька дрожала по стене, делая комнату неровной, будто живой. Одри поднялась осторожно, опираясь рукой о пол. Ноги подогнулись на мгновение, но она удержалась, стиснув зубы. Она подошла к кровати, сняла покрывало и аккуратно сложила его на стул. Вставать ей нужно было рано, ещё до рассвета. У них с матерью было много работы. Всегда было. Из-под пола снова донёсся звук. Тихий сначала, будто кто-то провёл пальцами по доскам. Потом звук стал громче. Послышались шорох, царапанье, и короткий глухой удар. Одри замерла. Мыши. Она знала, что это мыши. Так говорили. Но с каждым днём звук становился другим. Слишком тяжёлым для маленьких лапок. Она легла в кровать, натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза. Шорох не прекратился. Одри повернулась на другой бок, прижала руки к груди. Она пыталась дышать ровно, не прислушиваться, не думать. Но каждый звук новый звук не давал провалиться в сон. Она перевернулась снова. Потом ещё раз. Очередной громкий звук разрезал тишину – будто что-то ударилось о стену. Одри открыла глаза. Она полежала ещё немного, считая вдохи, как её учили, но это не помогало. Звуки не прекращались. Они то затихали, то начинались снова, становились настойчивее, громче. Одри села на кровати. Нащупав тапочки, девочка надела их. Она подошла к двери и приоткрыла её. Дом спал. Из родительской комнаты не доносилось ни звука. Одри на секунду задержалась у порога, прислушиваясь. Она всегда удивлялась, как мать может спать при таком шуме. Этот вопрос не давал ей покоя давно, но задала она его лишь однажды. В ответ мать схватила её за руку так сильно, что остались синяки, и посмотрела, словно Одри сказала что-то запрещённое. С тех пор она больше не спрашивала. Но сегодня было иначе. Отец уехал. И вместе с этим в доме будто исчезла часть правил. Одри сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Шорох снова раздался снизу. Она повернула голову в сторону кухни. Там, у стены, была небольшая дощечка с вбитым гвоздём, на котором висел ключ. Родители никогда его не прятали – в этом не было необходимости. Одри не посмела бы взять его без разрешения. Не посмела бы, если бы отец был дома. Она подошла ближе. Рука поднялась сама, но замерла в воздухе. Нельзя. Но звук снова раздался. Протяжный, будто кто-то скребся изнутри. Девочка сжала пальцы и сняла ключ с гвоздя. Она обернулась, ещё раз проверяя, не проснулась ли мать. Тишина. Одри подошла к двери подвала и ставила ключ в замочную скважину. На секунду она закрыла глаза, а потом повернула. Щелчок прозвучал громче, чем хотелось. Одри замерла, прислушиваясь. Спустя пару секунд тишины, девочка приоткрыла дверь и заглянула внутрь. Из подвала тянуло сыростью и чем-то тяжёлым, сладковато-гнилым. Ступени вниз были крутыми. Деревянная лестница скрипнула под её весом, и звук эхом разнёсся в темноте. Одри спустилась, медленно держась рукой за стену. Каждый шаг давался с усилием – колени все ещё болели, но сейчас это было не так уж и важно. Сделав последний шаг, она остановилась. Полумрак давил. Запах стал сильнее, неприятнее. Одри поморщилась, но не отступила. Она сделала пару шагов вперёд. И услышала звук. Одри замерла. Сердце сжалось так, что на секунду ей показалось, будто оно остановилось. Она опустила взгляд и увидела на полу толстые цепи. Холодные, металлические, они тянулись куда-то в темноту. Одри присела, протянула руку, коснулась звена. А потом подняла голову. И увидела глаза. Сначала одну пару. Потом ещё. И ещё. Они смотрели на неё из темноты, не моргая, со всех сторон. Одри не могла закричать, не могла пошевелиться. Тело будто перестало ей принадлежать. Глаза тем временем медленно начали вырисовываться в силуэты. Люди. Нет…девушки. Они сидели, лежали, прижимались к стенам, прикованные цепями. Их движения были медленными, осторожными, как у животных, которые боятся спугнуть добычу или, наоборот, не выдать себя. У всех были завязаны рты. Одри не могла оторвать взгляд. Это не мыши. Мысли путались, разбегались. Но одна, яркая, неожиданная, прорезала все остальное: отец не знал. Он не мог знать. Они сами сюда пробрались. Не смогли выбраться. Дверь же была заперта. Одри сделала шаг вперёд. Одна из девушек дёрнулась, но не отстранилась. Ее глаза внимательно следили за каждым движением девочки. Одри опустилась рядом, руки дрожали, но она все равно потянулась к ткани, завязанной у неё на рту. – Тише, – прошептала она, сама не понимая, зачем. Она развязала узел и ткань бесшумно упала на пол. Девушка резко вдохнула воздух, будто до этого ей его не хватало. – Кто ты? – тихо спросила Одри. Девушка моргнула, будто возвращаясь в реальность. – Мередит, – хрипло сказала она. – А ты кто? – Я… Одри. Я тут живу. Девушка резко выдохнула, словно не ожидала подобного. – У этого выродка есть ребёнок? Слово ударило по ушам. Набожная Одри отшатнулась. – Не говори так, – быстро прошептала она. – Папа вам ничего не сделал… – Прости, но ты ошибаешься, малышка, – перебила Мередит, голос её стал жёстче. – Мы сюда не сами пришли. Одри замерла. – Как… не сами? – Он нас привёл, – сказала девушка, сглатывая. – Священник. Твой отец. Одри покачала головой. – Нет. – Мы ехали в другой город, – продолжила Мередит, будто не слыша её. – Решили срезать путь и так некстати пробили колесо. Когда увидели огни вдалеке, решили попросить помощи у людей. А встретили твоего отца. Он нас напоил, накормил. Она горько усмехнулась. – А проснулись мы уже здесь. Одри смотрела на Мередит, не веря. Это неправда. Это не может быть правдой. Она только было открыла рот, чтобы ответить, как вдруг услышала скрип сверху. Сердце девочки ударилось о грудную клетку так сильно, что перехватило дыхание. Одри быстро схватила ткань, снова завязала рот Мередит. – Молчи, – прошептала она. – Пожалуйста. Она поднялась и, не оглядываясь, побежала к лестнице. Ступени скрипели под ногами. Одри почти споткнулась, но удержалась. Выскочив наверх, она захлопнула дверь. Кое-как закрыв замок, повесила его обратно на гвоздь, стараясь, чтобы он не звякнул. И в этот момент в кухню вошла мать. Одри замерла, забыв, как дышать. – Что ты тут делаешь? – спросила женщина тихо. – Я… пить захотела. Мать посмотрела на неё своим привычным пустым взглядом. – Ночью вставать не положено, – сказала она наконец. – Отцу это не понравится. Одри опустила голову. – Прости. – Иди спать. Она кивнула и пошла к двери. Уже у выхода девочка на секунду остановилась и бросила короткий взгляд в сторону подвала. А затем отвернулась и ушла в свою комнату.