Глава 11

Прошлое Одри проснулась раньше обычного, не сразу понимая, что именно её разбудило, но уже через несколько секунд услышала голос отца. Точнее, его крик. Девочка тихо поднялась с кровати, нащупала босыми ступнями холодный пол и подошла к двери, чуть приоткрыв её. Сквозь щель тянуло запахом сырости и вчерашним ужином, но сильнее всего чувствовалась напряжённость. Отец расхаживал по комнате. Его голос звучал отрывисто, с надрывом. – И теперь им нужно доказывать, что наша община законна! – выплюнул он, и в этих словах было столько злости, что Одри невольно сжалась. – Нам! Доказывать! После всего, что мы сделали во имя Него! Мать стояла рядом, прижав руки к груди. Она пыталась говорить мягко, как всегда, подбирая слова осторожно, будто ступая по тонкому льду. – Ты должен успокоиться… это временно… они просто проверяют… Женщина не успела договорить. Резкий хлопок оборвал её фразу. Одри вздрогнула, отшатнулась от двери. Она уже знала этот звук: он был знакомым, почти привычным, и от этого становилось только хуже. Мать не закричала – только тихо втянула воздух. – Замолчи, – процедил отец. – Ты ничего не понимаешь. Отец ещё что-то говорил, но уже без прежней ярости, как будто удар сбросил часть напряжения. Мать больше не отвечала. Одри стояла у двери, сжимая край своей ночной рубашки, и чувствовала, как внутри всё сжимается от страха. В остальном день прошёл так же, как и все предыдущие. Отец почти не разговаривал с ней, только коротко бросал указания, если это было нужно. Мать двигалась по дому тише обычного, но продолжала делать всё, что должна. Одри выполняла свои обязанности, не задавая вопросов. Когда она ошибалась – получала наказание. Когда падала – вставала. Когда кожа на коленях или ладонях лопалась, она брала бутылку со спиртом, откручивала крышку и обрабатывала ссадины, стискивая зубы, чтобы не вскрикнуть. И молилась. Долго, сосредоточенно, повторяя слова, которые знала наизусть. Но каждый раз, проходя мимо двери, ведущей в подвал, она замедляла шаг. К вечеру отец объявил, что снова едет «большой мир». Мать кивнула. Одри тоже кивнула, прожёвывая кусок картофеля. Она не задала ни одного вопроса. В их доме вопросы задавались редко и не всегда заканчивались хорошо. Ночью она долго не могла уснуть. Лежала на спине, глядя в потолок. Обычно ночи были тихими – только редкий скрип досок, да шорох ветра за окнами. Но в эту ночь было иначе. Сначала она услышала шаги. Затем ещё один звук – что-то волокли по полу. И голос отца. Одри не могла разобрать, что именно он говорил, но интонация была странной, не такой, как днём. В ней была какая-то холодная сосредоточенность. Девочка сжала одеяло в кулаках, чувствуя, как ногти впиваются в ткань. Воздуха не хватало, но она боялась вдохнуть глубже, боялась выдать себя хоть малейшим звуком. Время тянулось медленно, и каждая секунда казалась длиннее предыдущей. Она никогда так не ждала рассвет.

***

Мать стояла у стола, спиной к Одри, и перебирала что-то руками. Движения были механическими, как будто она делала это не думая. Одри остановилась на пороге, не решаясь подойти ближе. – Оденься теплее, – сказала мать, не оборачиваясь. – Пойдёшь со мной. Одри молча кивнула. Она вернулась в комнату, накинула кофту и вышла следом. На кухне мать уже держала в руках деревянный ящик, в котором аккуратно стояли маленькие горшки с рассадой. Она сунула его Одри, почти не глядя. – Держи. Не урони. Одри перехватила его поудобнее, прижав к животу, и пошла за матерью во двор. Утренний воздух был холодным, влажным, и земля под ногами слегка пружинила после ночной сырости. Они обогнули дом, и Одри сразу поняла, что что-то не так. Там, где ещё вчера была клумба с фиалками, теперь лежала только рыхлая, перевёрнутая земля. Ни одного цветка, ни одного стебля. Одри остановилась. Ящик в её руках чуть наклонился, и она едва не уронила его. – Что… – начала было Одри, но мать её перебила. – Это урок, – спокойно сказала она, наконец повернувшись к дочери. – Ты должна взрастить в себе трудолюбие и терпеливость. Если что-то разрушено, его нужно восстановить. Своими руками. Одри смотрела на пустую землю, чувствуя, как внутри поднимается странное чувство. Она кивнула. – Я поняла. Девочка опустилась на колени, поставив ящик рядом, и осторожно взяла первый маленький горшок. Аккуратно разжав пальцы, Одри достала цветок, стараясь не повредить корни. Она сделала небольшую ямку, опустила туда растение и присыпала землёй, прижимая её ладонями. Она сажала каждый цветок, уделяя ему внимание, как будто от этого зависело что-то важное. Иногда она останавливалась, чтобы поправить лист, убрать лишнюю землю или чуть углубить ямку. Пальцы быстро испачкались, ногти забились грязью, но она не обращала на это внимания. Мать наблюдала за ней молча, стоя в стороне. Ни похвалы, ни замечаний. Когда последний цветок оказался в земле, Одри выпрямилась и провела ладонью по лбу, оставив на коже грязный след. Она посмотрела на клумбу: ровные ряды фиалок, аккуратно выстроенные, тянулись вдоль дорожки. Листья их слегка подрагивали от ветра. Одри улыбнулась. – Красиво получилось, – тихо сказала она. Мать ничего не ответила. Она просто развернулась и пошла обратно в дом, оставив Одри одну. Весь день прошёл в работе. Уборка, помощь на кухне, мелкие поручения. Одри двигалась по дому, выполняя всё, что от неё требовали, но мысли её всё время возвращались к одному – подвалу. Страх никуда не делся. Он был рядом, как тень. Но теперь рядом с ним было и другое чувство – сильное, почти болезненное любопытство. Желание увидеть девушек снова, убедиться, что они там, что с ними всё… хорошо. Или хотя бы не хуже. К вечеру она закончила все дела раньше обычного. Мать отправила её в комнату молиться. Одри опустилась на колени перед алтарём, сложила руки и начала произносить привычные слова. Губы двигались автоматически, голос был тихим, ровным. Но мысли были далеко. Она ждала. Ждала, когда дом затихнет. Когда шаги стихнут, когда скрип половиц станет редким, когда можно будет выйти, не привлекая внимания. И когда ночь опустила свою завесу, Одри осторожно поднялась. Она подошла к двери, медленно открыв её, и, стараясь не издать ни звука, вышла в коридор. Тьма обволакивала всё вокруг, но она уже знала этот путь. Каждый шаг, каждую скрипучую доску. Она двигалась медленно, почти на ощупь, замирая каждый раз, когда пол под ногами издавал хоть малейший звук. Взяв ключ в привычном месте, она открыла дверь и начала спускаться вниз. Она остановилась на последней ступени и всмотрелась в полумрак. Сначала ей показалось, что всё осталось так же, как в прошлый раз: те же силуэты, те же неподвижные тела. Но уже через секунду она поняла, что кое-что изменилось. Девушек было двое. Одри сделала шаг вперёд, чувствуя, как внутри поднимается неприятное, колкое ощущение. Она не могла сразу понять, что именно не так, но это чувство не давало ей двигаться свободно. Она подошла ближе, и присела рядом с Мередит. Та сидела так же, как и раньше, но её дыхание стало слабее, а кожа – бледнее. Одри потянулась к повязке на её лице и аккуратно сняла, стараясь не причинить боли. Мередит вздрогнула, будто от неожиданности, и открыла глаза. Сначала мутные, не фокусирующиеся, но потом взгляд прояснился. – Ты… – её голос был хриплым. – Снова пришла. Одри кивнула, не отрывая от неё глаз. – Где ещё одна? – тихо спросила она, оглядываясь по сторонам, словно та могла просто оказаться в другом углу. Мередит несколько секунд молчала, а потом почти беззвучно усмехнулась. – Он забрал её, – сказала она, глядя прямо на Одри. Одри моргнула. Её лицо на мгновение стало светлее. – Значит… он простил её? – в голосе прозвучала осторожная надежда. – Отпустил? Мередит резко дёрнулась, и её взгляд стал острым, почти злым. – Ты идиотка! – прошипела она, с трудом выговаривая слова. – Он никого не отпускает! Одри нахмурилась. Это звучало неправильно. Нелогично. – Он не сделал ничего плохого, – упрямо сказала девочка, чуть повысив голос. – Он помогает. Он… Она замолчала, потому что слова вдруг закончились. Они всегда были у неё – чёткие, выученные – но сейчас они не складывались. – Тогда где она? – язвительно спросила Мередит, чуть приподнявшись, насколько позволяли силы. – Куда он её дел? Ты думаешь, он просто вывел её за дверь и сказал «иди»? Одри открыла рот, но ничего не ответила. Она не знала, что ответить на слова, которые уж слишком напоминали правду. – Он бы не отпустил её, – продолжила Мередит уже тише, но с нажимом. – Потому что тогда его бы посадили. Одри растерянно посмотрела на неё. – Что значит… посадили? Мередит на секунду замерла. В её глазах мелькнуло что-то похожее на удивление, почти недоверие. – Ты не знаешь? – она чуть наклонила голову, изучая Одри. – Ты правда не знаешь, что такое тюрьма? Одри покачала головой. – Нет. За что туда садят? Мередит закрыла глаза на мгновение, будто собираясь с силами, а потом снова посмотрела на неё. В этот раз её взгляд был мягче. Жалостливее. – В тюрьму садят тех, кто сделал что-то плохое, – медленно объяснила она. – Тех, кто бьёт людей. Тех, кто убивает. Кто грабит. Кто делает больно другим. Она сделала паузу, а потом тихо добавила: – Кто обижает. Слово повисло в воздухе. Одри чуть нахмурилась, прокручивая его в голове. – Тебя обижают? – спросила Мередит тихо. Одри задумалась. Вопрос был странным. Она никогда не задавала его себе. И никто не задавал его ей. – Нет, – наконец сказала девочка. – Папа и мама не обижают меня. Они… взращивают во мне чистоту и веру. Мередит смотрела на неё долго. Потом медленно выдохнула. – Ты знаешь, что значит «обижать»? – спросила она. Одри покачала головой. – Нет. Мередит чуть подалась вперёд, насколько позволяли ей верёвки. – Это когда тебе делают больно, – сказала она. – Или говорят тебе плохие слова. Когда ты боишься, когда тебе… плохо. Одри слушала, не перебивая. Внутри что-то шевельнулось. Слабо, едва заметно, но шевельнулось. – Папа не обижает меня, – повторила она, но теперь её голос звучал не так уверенно. – Он делает это… потому что так нужно. Потому что так хочет Бог. Мередит закрыла глаза, и на секунду её лицо стало совсем пустым. – Что же он сделал с тобой…

***

Одри сидела прямо, как её учили, держа спину ровно, и аккуратно разрезала жареное мясо на небольшие куски. Она не поднимала глаз, но чувствовала присутствие отца напротив. Мать сидела сбоку, чуть опустив голову. Она ела медленно, почти не двигаясь, словно каждое движение давалось ей с трудом. Одри на секунду подняла взгляд на отца и тут же опустила обратно. Сердце ускорилось. В голове всплыло слово, сказанное Мередит – «обижают». Оно не давало покоя, цепляясь за другие мысли. – Отец… могу ли я задать вопрос? Мужчина продолжал есть, медленно пережёвывая, как будто не услышал. Только спустя несколько секунд он поднял взгляд. – Слушаю тебя. Одри сжала вилку чуть сильнее, набираясь смелости. – Как ты общаешься с Богом? Отец нахмурился. Он отложил нож, и вытер пальцы о салфетку. – Во время молитвы я слышу его. Он говорит со мной. Одри кивнула, будто это было логично. – Тогда… – она замялась на секунду. – Ты можешь спросить у него… почему он постоянно меня обижает? Мать тихо охнула, переводя взгляд с дочери на мужа. Мужчина поднял голову медленно, почти лениво, но взгляд его изменился мгновенно. В нём не было ни удивления, ни непонимания – только холодная, чистая ярость. – Что ты сказала? – тихо переспросил он. Одри почувствовала, как по спине пробежал холод. Но она уже начала говорить, и останавливаться было поздно. – Обижать – это когда больно. А ты говоришь, что всё, что ты делаешь… это по воле Бога. Значит… это Бог делает мне больно? – Одри… – мать коснулась плеча девочки, но было поздно. Отец уже встал. Он обошёл стол быстро, и оказался рядом с Одри. Девочка не успела даже отреагировать – его рука уже вцепилась в её волосы. Одри вскрикнула, но отец не отпустил. Он потянул её вверх, заставляя встать, и почти сразу потащил за собой, не давая опомниться. – Ты смеешь сомневаться? – его голос был полон гнева. – Ты смеешь обвинять Его?! Одри спотыкалась, едва успевая переставлять ноги. Она пыталась схватиться за руку отца, чтобы ослабить хватку, но пальцы скользили по коже. – Я… я не… – слова путались, а слёзы застилали глаза. Он затащил её в комнату, резко толкнув вперёд, и Одри упала на колени прямо перед алтарём. Деревянный край ударил по ногам, и боль отозвалась в теле, но она почти не почувствовала её – всё перекрывал страх. Отец стоял над ней, тяжело дыша. Его рука всё ещё держала её за волосы, не давая поднять голову. – Молись, – сказал он тихо. Одри замерла. – Молись, чтобы Он простил тебя за твои порочные мысли. Он дёрнул её голову вниз, заставляя склониться. – Молись! Голос сорвался на крик. Он отпустил её, но тут же ударил ладонью по плечу, заставляя удержаться на коленях. – Проси прощения! За сомнение! За грязь в твоей голове! За то, что ты посмела подумать, что Его воля – это боль! Одри закрыла глаза. Слёзы текли по щекам и капали на сложенные руки. Губы задрожали, но она начала говорить. Сначала тихо, сбивчиво, потом быстрее, отчаяннее. – Прости… прости меня… я не хотела… я не знала… Слова путались, повторялись, теряли смысл, но она продолжала. Она говорила всё, что могла вспомнить, всё, что когда-либо слышала. Отец стоял рядом, не уходил. Иногда он поправлял её, если она сбивалась. Иногда повторял отдельные слова громче, заставляя её повторять за ним. Та ночь тянулась бесконечно.

***

На утро умерла мать Рут. Через час все уже собрались на улице. Одри стояла чуть в стороне, прижав руки к бокам, и смотрела, как по дороге медленно везут гроб. Люди вокруг двигались слаженно, словно выполняли давно отрепетированный ритуал. Кто-то шептал молитвы, кто-то просто стоял, опустив головы. Когда гроб остановился, крышку приподняли. Одри, сама не понимая зачем, сделала шаг вперёд, вытягивая шею, чтобы лучше увидеть. Внутри лежала женщина с рыжими волосами. Лицо её было бледным, почти прозрачным, но на губах застыла странная улыбка. Будто всё, что было до этого, закончилось, и теперь покойной стало легче. Одри долго смотрела на неё, не отрываясь. В груди появилось неприятное чувство, но она не могла никак назвать его. Не страх и не грусть – что-то между. Она перевела взгляд на Рут. Девочка стояла рядом с гробом, сжимая пальцы так сильно, что костяшки побелели. Её лицо было красным от слёз. Глаза опухли, а губы дрожали. Она пыталась не всхлипывать, но воздух всё равно выходил короткими, рваными вдохами. Одри смотрела на неё и вдруг ясно поняла, что теперь будет дальше. Никто этого не говорил, но это было очевидно. Вся работа по дому теперь ляжет на Рут. Готовка, уборка, стирка. И детство закончится. Она перевела взгляд на отца Рут. Тот стоял прямо, держа руки за спиной. На его лице не было ни единой эмоции. Даже тени сожаления от потери жены. Он смотрел на гроб, словно это было просто ещё одно событие, которое нужно пережить. Одри опустила глаза. Внутри стало пусто.

***

Но замерла, слоило ей преодолеть последнюю ступень подвала. Внутри была Мередит. И лишь она. Девушка лежала почти неподвижно, и сначала Одри подумала, что та спит. Но потом увидела, как медленно поднимается и опускается её грудь. Одри подошла ближе, опустилась рядом и аккуратно сняла кляп. Ткань была влажной, пахла потом и чем-то кислым. – Ты… – раздался слабый голос. – Опять ты. Одри достала из кармана маленькое печенье, завёрнутое в кусочек ткани, и протянула девушке. – Я принесла с ужина, – тихо сказала она. – Ты должна поесть. Мередит даже не посмотрела на печенье. Её взгляд был направлен куда-то в сторону, в пустоту. Она будто не слышала и не видела. – Я всё думаю… – прошептала она. – О мороженом. Одри замерла, не опуская руку. – Каком… мороженом? Мередит слабо улыбнулась. – Фисташковом, – прошептала она. – Мама покупала, когда мы гуляли… Оно было холодное, сладкое… и зелёное, – она закрыла глаза на секунду. – Странно, да? Я здесь. Скоро умру. А думаю только об этом. Её голос дрогнул, и из уголка глаза скатилась слеза. – Я бы всё отдала, чтобы снова поесть его с ними… с родителями… – Мередит всхлипнула. – Просто сидеть и есть это чёртово мороженое. Одри медленно опустила руку с печеньем. В груди снова появилось то странное чувство, которое она не могла объяснить. – Что такое мороженое? – спросила она. Мередит повернула к ней голову. Взгляд стал более осмысленным, почти острым. – Ты серьёзно? – она всматривалась в лицо Одри, словно пытаясь понять, шутит ли та. Одри кивнула. – Я никогда его не ела. Мередит замерла, а потом тихо выдохнула, как будто в ней что-то окончательно сломалось. – Что ты вообще знаешь о мире? – спросила она. Одри задумалась. Ответ был готов заранее. С самого рождения ей рассказывали, какой он, мир за пределами общины. – Там похоть и разврат, – сказала она. – Злоба и хаос. Там нет Бога. Мередит смотрела на неё несколько секунд, а потом покачала головой. – Там есть жизнь, – тихо сказала она. – Настоящая. Там ты могла бы выбрать, кем стать. Делать то, что хочешь. Смотреть мультики, – она слабо усмехнулась. – Есть телевизор, телефон. Ты могла бы звонить друзьям, и звать их гулять. Одри нахмурилась. – У нас есть телефон. Но по нему звонят только дьяволы. Едва услышав это, Мередит резко подалась вперёд, словно в ней открылось второе дыхание. – Твой отец пользуется телефоном? Одри замялась. – Да… иногда. Мередит приблизилась. Теперь её лицо было совсем рядом, и Одри почувствовала слабый, тяжёлый запах от её дыхания. – Тогда получается, – прошептала девушка, глядя прямо в глаза Одри, – он и есть дьявол. Одри вздрогнула, отшатнулась, но не успела уйти. Мередит резко схватила её за запястья. Сил в её руках почти не было, но хватка оказалась неожиданно цепкой. – Слушай меня, – быстро зашептала она. – Запомни: Девять-один-один. Девять-один-один! Позвони туда. Скажи, где ты. Скажи, что я здесь. Они придут, они помогут. Одри пыталась вырваться, сердце колотилось так сильно, что больно отдавалось в груди. – Ты можешь спасти нас! – продолжала Мередит, и голос её становился всё отчаяннее. – Спасти себя. Пожалуйста… Одри! Одри дёрнулась сильнее, вырвала руки и резко поднялась. Голова закружилась, перед глазами потемнело, но она развернулась и побежала к лестнице, не оглядываясь. Поднявшись в дом, девочка выбежала во двор, хватая ртом воздух. Холодный ветер ударил в лицо, но это не помогло. Внутри всё крутилось, а слова Мередит звучали в голове снова и снова. Девять-один-один.

***

Утро началось раньше обычного. Мать зашла в комнату, не постучав, и остановилась у кровати. Одри уже не спала. Она лежала с открытыми глазами, глядя в потолок, и, услышав шаги, сразу села. – Отец задерживается, – сказала мать тихо, будто эта новость не имела значения. – Я пойду в церковь, приму подношения. Потом нужно отнести еду в дом Джоанны. Ты остаёшься здесь. Одри кивнула. – Подмети полы. – Да, мама. Мать задержалась на секунду, будто хотела добавить что-то ещё, но передумала. Она развернулась и вышла, закрыв за собой дверь. Через несколько минут в доме стало пусто. Одри спустилась вниз, взяла веник и начала подметать. Она двигалась вдоль стен, собирая пыль в аккуратные кучки, не пропуская ни одного угла. «Девять-один-один». Слова звучали внутри, мешая сосредоточиться. Она с силой провела веником по полу, будто могла вымести их вместе с пылью. И тогда её взгляд зацепился за телевизор. Он стоял в углу, накрытый тканью. Обычно его не трогали. Иногда отец включал его сам, но тогда Одри должна была уходить в другую комнату. Ей говорили, что это зло. Что через него приходит разврат. Одри остановилась. Веник замер в её руках. Она смотрела на телевизор, не двигаясь. Внутри девочки шла борьба: она знала, что нельзя, но теперь она знала и другое. Одри медленно подошла к телевизору. Протянула руку, но остановилась в сантиметре от ткани. Пальцы дрожали. Она сглотнула и всё же сняла её, аккуратно сложив рядом. Чёрный экран смотрел на неё, как пустое окно. Она оглянулась на дверь, проверив, не идёт ли мать. На столе лежал пульт. Одри видела, как отец держал его в руках, нажимая на кнопки. Она взяла его, перевернула, рассматривая. Кнопок было много. Они были разного цвета, с разными символами. Она нажала одну – ничего. Вторую. Третью. Экран вдруг вспыхнул. Одри вздрогнула, едва не выронив пульт. Свет ударил в глаза, и она на секунду зажмурилась. Когда открыла их, на экране двигались картинки. Какие-то странные чёрно-белые медведи с округлыми телами ходили по траве и что-то ели. Их движения были мягкими, плавными. Они совсем не выглядели злыми. Одри сделала шаг ближе. Она нажала ещё одну кнопку. Картинка сменилась. Теперь там были люди. Они стояли рядом с какой-то высокой, наклонённой башней. Одри никогда не видела ничего подобного. Люди смеялись, фотографировались, кто-то махал руками. Она нажала снова. Экран наполнился ещё большим количеством людей. Музыка, яркие цвета, флаги. Люди танцевали, обнимались, кричали что-то радостное. Одри стояла, не двигаясь. Внутри неё что-то надломилось в этот миг. Она не видела ужаса. Не видела боли, о которой ей говорили. Только… жизнь. Странную, яркую, непонятную, но настоящую. Дыхание сбилось, в глазах защипало. Одри моргнула — слёзы покатились по щекам. – Это… не так, – прошептала она, не отрывая взгляда от экрана. Реальность, в которой она жила, вдруг перестала быть единственной. Она словно раскололась, и через трещину стало видно что-то другое. Одри резко отвернулась. В голове шумело. Мысли путались, не складывались. Она провела руками по лицу, пытаясь остановить слёзы, но они не останавливались. «Девять-один-один». Она повернулась к телефону. Он стоял на столе, неподвижный, как и всегда. Она видела, как отец поднимает трубку, как набирает номера. Её никогда не подпускали к нему. До этого момента. Одри подошла ближе. Сердце билось так сильно, что отдавалось в ушах. Она протянула руку и осторожно взяла трубку. Та оказалась тяжелее, чем она думала. Она поднесла её к уху., а затем медленно нажала первую кнопку. Палец дрогнул, но она не остановилась. – 9-1-1, что у вас случилось? – раздалось наконец в трубке. Одри открыла рот, но слова застряли. Горло сжалось. Она закрыла глаза, чувствуя, как слёзы снова текут по щекам. – Меня… обижают… Меня и девушку в подвале.

***

Дверь дома распахнулась с грохотом, так, что стена дрогнула. Внутрь ворвались люди. Они двигались быстро, слаженно, как будто знали, куда идти, что делать. – Чисто! – крикнул один. – Проверяйте комнаты! – ответил другой. Одри стояла, не в силах пошевелиться. Один из людей, заметив её, быстро опустил оружие. – Всё нормально, – сказал мужчина лет сорока. – Мы с тобой. Ты Одри? Девочка кивнула. – Где подвал? – спросил мужчина. Одри подняла руку и указала в сторону двери. Пальцы дрожали. Мужчина кивнул, коротко бросил что-то остальным, и двое тут же направились туда. Дверь открыли без церемоний, почти вырвав её с петель. Всё происходило слишком быстро. Где-то во дворе кричали люди. Одри слышала, как кто-то плачет. Её осторожно взяли за плечи. – Пойдём со мной, – сказал тот же мужчина. – Ты здесь не должна быть. Когда Мередит вывели, Одри уже стояла во дворе. Свет был слишком ярким после темноты дома. Девушка прищурилась, но всё равно смотрела. Двое мужчин аккуратно подняли, поддерживая её с двух сторон. Она почти не держалась на ногах. Голова свисала, волосы прилипли к лицу. И только когда её вынесли на солнце, Одри впервые увидела её полностью. Кожа Мередит была почти серой. Под глазами залегли глубокие тени, щеки впали. Губы пересохли и потрескались. Она выглядела пустой. Как будто в ней почти ничего не осталось. Одри сделала шаг вперёд, сама не заметив. Мередит подняла голову с усилием. Её взгляд был мутным, но на секунду сфокусировался. Она увидела Одри. – Там… – прошептала она, едва слышно. – Со мной… были ещё… Мужчина рядом с ней наклонился ближе. – Где? – быстро спросил он. Мередит с трудом шевельнула губами. – Их… забрали… Её голос оборвался. Медики уже подбежали, укладывая её на носилки. Одри стояла, не двигаясь. И вдруг её взгляд сам собой метнулся в сторону клумбы. Фиалки. Та самая земля, которую она недавно копала. Ровные ряды цветов, знаменующих чистоту и невинность. Но теперь они казались чужими, грязными…виновными. Одри не знала – просто не могла знать. Но что-то внутри подтолкнуло её взгляд именно туда. Один из полицейских проследил за её глазами. Он замер на секунду, а потом резко повернулся. – Здесь! – крикнул он. – Лопаты сюда! Быстро! Одри почувствовала, как чья-то рука легла ей на плечо. – Пойдём, – тихо сказал голос. – Тебе не нужно это видеть. Её развернули мягко, но настойчиво. Она сделала шаг, потом ещё один. Ноги двигались сами, удаляясь от родного дома. Но перед тем, как окончательно отвернуться, она всё же посмотрела назад. Мать стояла там, на крыльце, бледная и неподвижная. Её лицо было пустым, но глаза… глаза выдавали всё. Она посмотрела на дочь в последний раз. И отвернулась.