Пролог

      Май 1998       Мрак, надрывные крики, слепящие росчерки заклятий и сокрушительный удар по затылку — на этом воспоминания обрывались. Боль. Свет мгновенно выключили, погрузив мир в непроницаемую черноту. Он не знал, сколько времени провёл в небытии, и не понимал, где находится; мелькнула мысль, что костлявая старуха с косой наконец-то настигла его. Тело сотрясала мелкая дрожь, пульс едва ниточкой бился в венах. Дыхание давалось с трудом, а конечности казались налитыми свинцом, словно его заживо затянула в вязкую болотную трясину.       Нарастающий первобытный ужас поднимался из глубин его существа вместе с просыпающимся сознанием. Он открыл глаза.       Вокруг была абсолютная, плотная и удушливая темнота. Он слегка пошевелил пальцами и почувствовал, как они зарываются в сырую землю. Звериное обоняние порой становилось проклятием — он ощущал всё слишком остро. В ноздри мгновенно ударил тяжёлый, сладковатый запах разложения, перемешанный с ароматом старого камня и засохшей крови. Голова пульсировала дикой болью, будто по ней со всей силы приложился тролль — и несло от этого места такой же мертвечиной, как от логова горного великана.       Он явственно ощущал его — запах смерти. Но не просто смерти, а чего-то странного, пропитанного могущественной, пугающей магией.       В горле пересохло. При попытке сдвинуться с места его пальцы наткнулись на чье-то окоченевшее, обтянутое шёлком плечо. Сознание ответило болезненной вспышкой воспоминаний: финальный хаос битвы за Хогвартс, грохот обрушившихся стен и безумный вопль Трелони, запустившей в него хрустальным шаром. Дальше — лишь кромешная тьма.       В мозгу медленно вырисовывалась картина произошедшего.       Его сочли мёртвым. Глупые министерские ищейки, со страху сваливавшие трупы в кучу, не стали проверять пульс у поверженного оборотня. Его просто заперли здесь, замуровали заживо. Он в ловушке — ловушке, наполненной запахом разложения и предвкушением конца.       Он шевельнулся. Тишину нарушил влажный, скользящий звук — это с его плеча в кучу тел сползла чья-то оторванная рука в чёрном рукаве Пожирателя. Но самым жутким был не страх. Не осознание собственного заточения, а голод — мучительный первобытный, выжигающий всё человеческое.       Он чувствовал, как утроба сжимается от спазмов, требуя свежей, тёплой плоти. Жажда крови становилась осязаемой, почти сводящей с ума. Вдруг сквозь крошечную трещину в каменном своде гробницы пробился тонкий серебристый луч. Он посмотрел на него, и внутри всё перевернулось от осознания: полнолуние. Магия луны ворвалась в душный склеп, мгновенно пробуждая зверя. В глубине мозга, там, где дремал древний монстр, что-то забурлило.       Он выгнулся дугой, захлёбываясь беззвучным криком. Кости внутри его тела начали ломаться и перестраиваться с сухим, жутким треском. Ногти удлинились, обращаясь в изогнутые чёрные кинжалы, лицо вытянулось в уродливую волчью морду, а тело покрылось жёсткой, клочковатой шерстью. Последние искры человеческого сознания захлебнулись в волне первобытной ярости.       Теперь это был не Фенрир Сивый. Это был безумный, запертый в клетке хищник.        В темноте склепа вспыхнули два жёлтых звериных глаза. Оборотень повёл носом, улавливая запахи. Совсем рядом лежало то, что осталось от Тёмного Лорда — безжизненное тело, ставшее просто куском мёртвой плоти. Чуть дальше пахло змеиной кожей и замёрзшей кровью Нагайны. Для полуразумного монстра, ведомого голодом полнолуния, больше не существовало авторитетов, страха или преданности. Им двигали инстинкты. Зверь видел перед собой не величайшего тёмного волшебника современности, а просто добычу.       Он обнажил клыки. В замкнутом пространстве гробницы раздалось утробное рычание, а затем — чавканье и хруст ломаемых костей. Монстр рвал зубами плоть того, чьё имя ещё вчера боялись произносить вслух, утоляя первобытную ярость и пустоту в желудке. Он поступил так, как и любой зверь, оказавшийся запертым без еды с мёртвым хозяином. Сивый впился в лицо Волан-де-Морта. Он обгладывал его, сдирал кожу, губы, веки, выгрызал язык. Тяжёлым ударом когтистой лапы он раскрошил бледный череп, добираясь до самого сокровенного — до мозга Тёмного Лорда.       Склеп внезапно превратился из темницы в убежище. Здесь, за каменными плитами, он был надежно укрыт от авроров, а запаса мертвечины вполне хватало для восстановления сил. Оборвав мясо с костей, оборотень добрался до внутренностей. Чёрное сердце Тома Реддла даже в посмертии пульсировало противоестественной энергией, а печень была насквозь пропитана ядами и редчайшими зельями. Эта магия манила, как наркотик: Сивый не мог остановиться, хотя острая нужда в еде давно прошла. Разобравшись с останками хозяина, он принялся за Нагайну. Монстр разрывал змеиное тело на части, заглатывая куски вместе с жёсткой чешуёй. Стены склепа окрасились в багровый цвет, шерсть и морда зверя превратились в кровавую маску. Рассудок окончательно помутился от этого безумного, пропитанного тёмной силой пира.       Когда от добычи не осталось ничего, кровь, впитавшая магию Лорда, бешено запульсировала в жилах, требуя свободы. Теснота гробницы давила на него. Оборотню, ставшему сильнее и злее, чем когда-либо, нужен был простор ночного леса.       Издав оглушительный хриплый вой, от которого содрогнулись древние камни, чудовище обрушилось на плиту, закрывавшую выход из гробницы. Оборотень бил в неё массивными лапами, рвал когтями вековую кладку, не обращая внимания на летящую в глаза каменную крошку. Магические замки, наложенные в спешке, не выдержали напора мощной физической силы дикого зверя. С оглушительным грохотом тяжёлая каменная плита лопнула и вылетела наружу. В проём хлынул чистый прохладный весенний воздух. Оборотень выскочил из разрушенного склепа, на миг замер под бледными лучами полной луны, жадно вдыхая запахи воли.       Свобода. Жизнь. Блаженство. Небывалая, почти божественная сила распирала его изнутри, даря упоительную эйфорию. Огласив окрестности торжествующим воем, хищник растворился в непроницаемых тенях Запретного леса, оставив за спиной растерзанные останки того, кто мнил себя хозяином смерти и претендовал на власть над целым миром.