Глава 12. Принятие

      В тусклом свете больничного окна Гарри и Гермиона целовались, стоя посреди палаты. Это точно не походило на близость друзей. Это было что-то отчаянное, глубокое и до боли осязаемое. Они стояли так близко, словно пытались врасти друг в друга. Гарри обнимал её донельзя интимно и так по-собственнически, что внутренности Рона скрутило в болезненном спазме.       А Гермиона… Она просто тонула в этом поцелуе. Она никогда, никогда не целовала так самого Рона, хотя они и провели вместе годы.       В первую секунду внутри Уизли полыхнула ярость. Дикая, первобытная ревность огненной волной ударила в голову, заставив его сжать кулаки. Обида, горькая и удушливая, сдавила лёгкие.       Почему снова Гарри? Сколько бы Рон ни лез из кожи вон, в конечном счёте она всё равно выбрала не его. В ушах ядовитым, удушливым эхом вдруг зазвучал вкрадчивый шёпот давно уничтоженного крестража: «Нелюбимый сын у матери, которая всегда мечтала о дочери… И девчонку не сумел удержать, она предпочла твоего друга… Вечно на вторых ролях, вечно в тени…»       Рон уже занёс руку, готовый с грохотом распахнуть дверь, ворваться в палату и ввязаться в яростную драку, но какая-то неведомая сила удержала его на пороге. А мгновение спустя сквозь слепую злобу проступила отрезвляющая ясность. Перед глазами Рона одна за другой начали вспыхивать безжалостные картины их общего прошлого — настоящие, подлинные кадры, не искажённые уязвлённым эго и сиюминутной обидой.       Третий курс: Гермиона, нарушая все правила бросается с Гарри освобождать Сириуса. Рон уже тогда видел, догадывался, что между ними зарождается искры чего-то большего нежели дружба. Четвёртый курс, Турнир Трёх Волшебников, где он сам разругался с другом из-за глупой мальчишеской зависти, а Гермиона помогала Гарри готовиться к прохождению испытаний. И, наконец, проклятая палатка в лесу Дин. Рон тогда поддался страху, смалодушничал и сбежал, эгоистично бросив их двоих на произвол судьбы. А Гермиона не ушла. Она неделями выла от боли и задыхалась от тоски по дому, но осталась. Выбрала остаться с Гарри. Выбрала голод, холод и войну. Выбрала носить на себе крестраж, который высасывал всю радость подобно дементору. Да она бы и в ад шагнула, если бы понадобилось и ничего... ничего бы её не остановило.       Рон смотрел сквозь узкую щель приоткрытой двери и уже не мог отмахнуться от очевидного: Гермиона всегда выбирала Гарри. Не из-за славы Мальчика-Который-Выжил, а потому что их души были сшиты одними нитками — в них крылось что-то родственное. Нечто неподвластное простому пониманию, но тем не менее отчётливо ощутимое. Именно это Рон всегда чувствовал, именно поэтому ревновал.       Их близость стояла на порядок выше обычных подростковых гормонов и поверхностной влюблённости. Наверное, им обоим требовалось повзрослеть, чтобы наконец осознать это. Да и ему самому было необходимо перестать цепляться за свои детские комплексы, обижаться и истерить по малейшему поводу.       Злость медленно испарялась, оставляя после себя лишь тупую, ноющую тоску. Они были его лучшими друзьями. Самыми дорогими людьми на свете, ради которых он когда-то, не раздумывая, ставил голову под сокрушительный удар каменной королевы на гигантской шахматной доске. И если эта боль в его груди была ценой за то, чтобы Гермиона снова жила и улыбалась, а Гарри перестал походить на ходячего мертвеца, Рон готов был заплатить эту цену.       Он не стал врываться внутрь. Не стал устраивать сцен, кричать или требовать объяснений. Через собственную боль, через душащие его слёзы, Рональд Уизли впервые в жизни совершил по-настоящему взрослый поступок. Он отпустил их. Искренне, всей душой принял чувства друзей и мысленно пожелал им счастья. Осторожно, чтобы не издать ни звука, Рон потянул за ручку и прикрыл дверь палаты, оставив их в их собственном, заново обретённом мире.       Ведь если взглянуть правде в глаза, именно Гарри до последнего отказывался верить в гибель Гермионы. Именно он долгие месяцы упрямо надеялся на чудо, медленно сходил с ума и рыл носом землю, разыскивая её, как проклятый. Окружающие были уверены, что он просто ослеп от горя, но теперь Рон ясно видел: друга вело вперёд нечто гораздо более могущественное. Непоколебимая вера и та самая душевная связь с Гермионой, о которой Рон мог только мечтать.       Сам же он сдался. Сломался. Смирился. Принял эту серую, удушливую реальность и попытался жить дальше, глуша тоску в объятиях Парвати Патил, — девушки, которая без лишних вопросов делила с ним постель и просто была рядом в моменты его слабости. Рон вздохнул, развернулся и медленно побрёл по коридору Святого Мунго прочь, навстречу новой жизни. Пускай и не идеальной, но зато своей собственной. Без сравнений, без упрёков и без зависти.

***

      Несколько месяцев спустя       Первый снег припорошил землю, скрывая городскую грязь. В этот день даже хмурый Лондон казался чище и уютнее, а заснеженные пригороды и вовсе напоминали ожившие рождественские открытки.       Сегодня был важный день — заключительное заседание Визенгамота по делу мистера Аддисона. Его признали виновным в государственной измене и приговорили к пожизненному заключению в Азкабан. Кингсли был непреклонен и настаивал на максимальном наказании. После того, как Гарри предоставил ему документы, Министерство содрогнулось от новых чисток, жёстких законов и кадровых перестановок.       Гермиона выступала в качестве свидетеля. За это время она почти оправилась от травмы и снова чувствовала себя полноценным членом общества. Она не вернулась в Отдел Тайн, даже несмотря на то, что руководителем там стала миссис Уилсон — приятная, доброжелательная волшебница, с которой Гермиона всегда отлично ладила.       Какое-то время по настоянию Гарри Гермиона просто отдыхала и приходила в себя, но она была слишком деятельной натурой, чтобы долго бездельничать.       Вскоре поступило предложение, от которого Гермиона не смогла отказаться: её пригласили в «Авангард Света». По факту должностные обязанности были схожими с теми, что она выполняла в Отделе Тайн, но здесь была возможность больше путешествовать по миру и работать в связке с Гарри.       Поначалу не обошлось без стычек: Гермиона была уверена, что это Гарри приложил руку к её назначению. Однако мистер Джеккинс развеял её подозрения, веско заявив, что уже давно охотился за специалистом такого уровня. Кингсли, выслушав проект перевода, лишь одобрительно кивнул.       — Наконец-то за моей спиной будет стоять человек, лично заинтересованный в том, чтобы я вернулся живым, — поддразнивал её Гарри, пока Гермиона засыпала его ворохом строгих инструкций перед очередным рейдом.       В такие моменты ей нестерпимо хотелось запустить в него чем-нибудь тяжёлым. Одному Мерлину было известно, сколько седых волос у неё прибавлялось всякий раз, когда его дёргали на другой конец света усмирять нечто запредельное — то, перед чем пасовали опытные маги, не говоря уже о простых смертных. И всё же работать с ним в одной связке было для неё спокойнее. Продумывать защиту, анализировать древние артефакты, выстраивать стратегию — это позволяло хотя бы немного контролировать ситуацию. Гермиона рвалась с ним и на передовую, в самое пекло, но в этом вопросе Гарри стоял стеной.       Когда-то они были идеальным боевым тандемом, понимающим друг друга без слов. В военные годы она ежедневно рисковала жизнью — ради него и вместе с ним. Но теперь всё изменилось. Гарри отточил мастерство в искусстве разрушения, став признанным мастером боевой магии, в то время как Гермиона выбрала путь созидания и тонких исследований. И теперь он наотрез отказывался подставлять её под удар.       — Я буду думать только о тебе, Герм! — вспыхивал Гарри в ответ на её очередную попытку оспорить приказ. — В бою мне нужна холодная голова, а не страх за твою жизнь!       — Ты выставляешь меня беспомощной, Гарри! — возмущалась она, и в её глазах загорался опасный огонёк. — Я не забыла, с какой стороны держать палочку, и уж точно не собираюсь превращаться в «тепличную барышню», чья участь — вздыхать у окна в ожидании героя!       — Я знаю, на что ты способна, — его голос внезапно терял жёсткость, становясь тихим и надтреснутым. — Я никогда не считал тебя слабой. Честно говоря, в школе я порой всерьёз опасался, что ты разделаешься со мной в два счёта…       — Даже не надейся откупиться от меня этой дешевой лестью!       — И в мыслях не было. Герм, будь моим штабом, моими глазами, моим «мозговым центром» — кем угодно, но подальше от линии огня. Смерть меня не заберет, пока ты меня ждешь. Я к тебе и с того света выберусь, если придётся.       И Гермиона отступала. Противостоять ему было почти невозможно — слишком глубоко в них въелась привычка быть единым целым, защищая друг друга любой ценой. Они могли воевать против целого мира, но всегда на одной стороне.       Подобные споры почти неизбежно тонули в поцелуях, переходя в жаркие ночи, когда слова становились лишними, а обиды — несущественными.       Старый коттедж в Годриковой Впадине стал молчаливым хранителем их внезапно расцветшей нежности. Гермиона окончательно переехала сюда, как только целители из Святого Мунго подтвердили: она полностью здорова. С её появлением дом наполнился жизнью, а быт Гарри — теплом, которого ему так не хватало.       Аластор принял новую хозяйку с почти королевским достоинством. Гермиона быстро нашла путь к его сердцу: она знала правильные места за ушком и не скупилась на угощения. Курица, индейка, а порой и сочная крольчатина заставили старого вояку позабыть о драках за чёрствые корки. Раздобревший Аластор окончательно оккупировал лучшее кресло в гостиной, откуда с ленцой и хитрым прищуром наблюдал за идиллией хозяев. Впрочем, в глубине души он ещё помнил о славных битвах и надеялся, что к весне его боевой задор поможет покорить Бонни — породистую шотландку из дома напротив. Пусть в его жилах не текла благородная кровь, но харизмы и отваги у Аластора хватило бы на десятерых породистых котов.       С каждым днём дом становился всё уютнее. Его комнаты, долго хранившие лишь пыль и тени прошлого, теперь дышали смехом, согревались отблесками камина и новой мебелью, которую Гермиона подбирала с особой любовью. Казалось, коттедж вернулся в те времена, когда в нем хозяйничали Джеймс и Лили. Гарри годами обходил это место стороной, считая его осквернённым горем, но парадоксально именно здесь он впервые обрёл подлинное счастье.       — Думаю, мы просто обязаны это отпраздновать, — заговорщически прошептал Гарри, стоило тяжёлой двери отсечь их от холодного мира.       — Ты о чём именно? — Гермиона обернулась, едва успев сбросить пальто.       Он подошёл почти вплотную, любуясь тем, как редкие снежинки, принесённые с улицы, медленно тают в её спутанных каштановых кудрях.       — С делом Аддисона официально покончено. Я знаю, сколько сил ты отдала этому процессу и как важно тебе было услышать приговор.       Гермиона закусила губу. Гарри, несомненно, был прав. Ей требовалось закрыть гештальт, окончательно перевернуть ту болезненную страницу своей жизни, поставить точку. Она никогда не была особенно близка со своим прежним начальником, но даже предположить не могла, что он связан с Долорес Амбридж, и уж тем более не подозревала его в попытке свергнуть власть. Ей бы и в голову не пришло, для каких целей они с Амбридж собирались использовать «Звучание Пустоты» на самом деле.       Аддисон искал осколки древнего артефакта, чтобы в тот самый момент, когда армия оборотней нападёт на Министерство, применить его силу против своих же. Кристалл в цельном виде не действовал на зверей, но блокировал магию волшебников. ДМП, Аврорат и вся охрана Кингсли оказались бы абсолютно беспомощными перед этой стаей.       Страну спасло лишь то, что для выведения нового вида мутировавших оборотней требовалось время. Далеко не каждый перерождённый выживал, многие погибали, не выдерживая изменений, которые творила с организмом остаточная магия Волан-де-Морта. Поэтому потребовался не один год, чтобы набрать нужную Амбридж численность. Она не хотела рисковать — ей нужна была целая армия.       Осколки артефакта, обнаруженные Отделом Тайн, сразу передавались через Долорес Сивому, и тот использовал их для дополнительной охраны некоторых своих убежищ. К несчастью для заговорщиков, артефакт иногда вызывал аномалии. Волшебники чувствовали его влияние, магия начинала сбоить, и этими местами заинтересовались люди из «Авангарда Света». На такое убежище и наткнулся Гарри в том задании, когда ему пришлось впервые сразиться с мутировавшим оборотнем.       Ни Гарри, ни Гермиона, ни даже искушённый мистер Джеккинс не догадывались, что тогда в их руки попал вовсе не новый фрагмент артефакта. Это был тот самый осколок «Звучания Пустоты», который должен был находиться под надёжной защитой в Отделе Тайн, если бы его не выкрал Аддисон.       Пользуясь своим авторитетом, Аддисон ловко вернул себе добычу. Он не просто избежал подозрений, но и умудрился заручиться поддержкой «Авангарда Света» для продолжения поисков — теперь лучшие маги мира фактически помогали ему ковать собственное оружие.       Гермиона Грейнджер была настоящей жемчужиной его отдела — въедливой внимательной и талантливой. Изобретённые ею рунные комбинации могли сдерживать даже столь сильную магию и Аддисон справедливо решил, что в день переворота Гермиона станет непреодолимым препятствием. Её нужно было убрать, но убивать такой острый ум было расточительно. Вместо этого они с Амбридж выбрали путь изощренного рабства — Империус. Аддисон заманил её в капкан, а Долорес заперла в своем тайном убежище. Там, в неволе, Гермиону заставляли варить редчайшие зелья и создавать рунную защиту для «священных волков» Сивого. Самым страшным стало участие в планировании облав на людей: армия оборотней требовала «свежей крови». Это было невыносимо — осознавать, что твои знания служат злу, и не иметь сил даже шевельнуть пальцем против чужой воли. После спасения Гермиона долгие ночи билась в истериках, не в силах простить себе ту беспомощность, в которую её повергло Непростительное заклятие. Поддержка Гарри в эти времена оказалась бесценной.       Наконец-то она чувствовала, что справедливость восторжествовала. Аддисон получил сполна. Страйка отправили в специально созданный реабилитационный центр, где он теперь находился под строгим надзором. Всё же из всей стаи Сивого парень меньше всего походил на убийцу. Гарри не стал настаивать на заключении его в Азкабан.       — Да, — Гермиона резко потянула Гарри за воротник пальто, заставляя склониться, и прошептала почти в самые губы: — Я согласна. Эту победу стоит отметить. Какие будут предложения?       Ответ Гарри ей уже не требовался — слова окончательно потеряли смысл. Он шагнул к ней, властно вжимая в прохладную стену прихожей, и впился в её губы жадным, требовательным поцелуем. Гермиону накрыло знакомой волной — только Гарри умел так легко выбивать почву у неё из-под ног. Вся её хваленая выдержка, логика и безупречные манеры, которыми она так дорожила в Министерстве, рассыпались в прах, стоило ему прикоснуться к ней. В его руках она переставала быть «лучшей ученицей» и становилась просто женщиной, одержимой одним-единственным человеком.       Гермиона запустила пальцы в его вечно взлохмаченные волосы, сокращая последние миллиметры между ними, вжимаясь в него всем телом до ощущения его твёрдого возбуждения через слои одежды. Её поцелуи — неистовые, жадные, со вкусом зимнего холода и той первобытной тяги, что копилась годами, — лишали Гарри остатков самообладания. Он ответил глухим, гортанным стоном. Грубая кожа его перчаток мазнула по её плечам, рывком стягивая пальто — пуговицы с треском полетели в стороны, и тяжёлая шерсть бесформенной кучей осела на пол.       Он сбросил перчатки. Теперь его ладони, обжигающе горячие, сминали тонкий шёлк блузки на её талии. Гарри рывком приподнял её, и Гермиона послушно, почти инстинктивно, обхватила его бёдра ногами. Захлебнувшись вдохом от острого наслаждения, она почувствовала, как он несёт её прочь из прихожей. Гарри впечатал её в первую же поверхность — массивный дубовый стол в кабинете. Резкий взмах руки, и облако пергаментов с сухим шелестом взмыло в воздух, освобождая место для них двоих. Весь мир сузился до её прерывистого дыхания и бешеного ритма двух сердец, бьющихся в унисон.       — Гарри… — засмеялась она, когда его губы спустились ниже, обжигая чувствительную кожу на шее и заставляя тело послушно выгибаться навстречу его ласкам. Она поняла, что до спальни они не доберутся.       Его пальцы, подстегиваемые лихорадочным нетерпением, сражались с пуговицами её блузки. Одна из них с сухим щелчком отскочила и затерялась в тени под столом, но в этой комнате мир перестал существовать для всего, кроме них двоих. Гарри тяжело дышал, его губы оставляли дорожку огненных поцелуев на её ключицах, спускаясь ниже.       — Какой же ты… нетерпеливый, — выдохнула Гермиона, наконец справляясь с его ремнем. Её пальцы дрожали от возбуждения: ей было мало его ласк, мало робких касаний. Жажда обладания — полная и безраздельная — затмевала всякую логику. Ей нужен был он сам. Весь. Без остатка. И немедленно. Это каждый раз походило на вспышку какого-то никому не известного заклинания. Или, может, это и была та самая сила любви, о которой так любил рассуждать Дамблдор.       — Кто бы говорил? — поддел её Гарри, прижимаясь своим разгорячённым членом к ней, чувствуя, как она дрожит от вожделения под его руками. — Кажется, кто-то уже готов.       — Заткнись, — выдохнула она, срывая с него рубашку, желая коснуться обнажённой, покрытой шрамами кожи. Она знала его тело как своё собственное. Каждый шрам, каждый изгиб, самые чувствительные места. Знала, как темнеют его глаза — в них бушует настоящий шторм, когда он возбуждён. Знала, как меняется его голос. И это узнавание — такое комфортное, такое прекрасное — им невозможно было насытиться. Оно не приедалось, оно снова и снова заставляло сходить с ума от непостижимого уровня близости. Такого, до которого многие не добираются и за всю жизнь.       Их объединяла общая боль и общие победы. Они стали хранителями уязвимости друг друга, и эта хрупкая тайна делала их союз поистине несокрушимым. В любом из миров, в любой из реальностей они были и оставались идеальным целым.       Стоило её ладоням прижаться к его горячей груди, как Гарри резким, властным движением подался вперёд, входя в неё на всю длину. Сорвавшийся с её губ стон утонул в поцелуе. Гермиона прикусила его губу, до боли обвила ногами его поясницу и сдалась на милость этого безумия, где не было ни прошлого, ни будущего — только они двое.       Они слились воедино — не нежно, скорее неотвратимо. Стол упрямо поскрипывал под их сплетёнными телами от резких толчков. В конце концов, Гермиона, полностью потеряв над собой контроль, резко выгнулась ему на встречу с томным стоном. Гарри откровенно любуется этой великолепной картиной, её пушистыми ресницами, расширенными зрачками, опухшими от поцелуев губами и вскоре следует за ней, изливаясь в неё до последней капли, пока не задыхается, а голос не превращается в стон.       Лишь спустя время он затих, зарывшись лицом в её волосы. Ноги предательски дрожали, а её пальцы лениво перебирали его непослушные вихры. Это был не конец, а лишь короткая передышка. Оба были уверены, что впереди их ждёт длинная, до неприличия горячая ночь.       Вернее, не одна ночь, а целая жизнь. Невообразимо счастливая — в этом он мог поклясться с абсолютной уверенностью. И он сдержит слово. В конце концов, за все эти годы он усвоил один главный урок: он не должен лгать. Особенно самому себе.