Часть 2

В убежище висит тяжелый, металлический запах крови. Свет слабый, тусклые лампы едва справлются, освещая столы и пустую поломанную тележку, на которой точно лежало что-то вроде бинтов. На стене белым мелом на русском написано: "Украина превыше всего". Даня понятия не имеет откуда эта надпись берется. Её могут написать для раненых или позже - для пленных, чтобы те не обманывались насчёт общей истории. В тишине раздаются приглушённые голоса охранников. Паша и его друг куда-то уходят вместе с другими, когда получают по рации новую информацию. - Ты откуда? - тихо спрашивает молодой парень, что сидит по левую руку. - Из Москвы, - шепчет Даня, чтобы развеять мифы про жизнь за МКАДом. - Правда? - удивляется он. - Правда. - Не разговаривать! - грозно приказывает солдат с замотанным шарфом лицом. Заряженный автомат делает его более убедительным. Он несколько минут стоит над пленными, словно кесарь, а потом уходит назад в сторону дверей. - Били? - Даня пытается спросить как можно тише. - Меня нет. - Били. - Били. - Нет. - Не разговаривать! Ещё одно слово и будете кровью ссать до конца своих дней! Руки! - приказывает солдат, обойдя пленного со спины. Недовольно вздыхая, Данил подчиняется, обращает внимание, что руки других солдат тоже связаны. Следующий час или даже два проходят в тяжёлом, безнадежном молчании, от которого хочется зарыдать. Руки быстро начинают болеть и онемевают, потому что охранник их завязывает на совесть. Мужчина, у которого из уха капает кровь, в конце концов теряет сознание, наваливаясь на плечо ещё одному солдату в порванной форме. - Товарищ, - жалобно зовёт охранника сосед Дани. Может, он его друг, а может, совершенно случайный чел. Надзиратель приходит через минуту. Хотя Даня решает, что на товарищ он не откликнется. - Что? - спрашивает враждебно. Все трое с испугом смотрят на обмякшее тело. - Ждите, - кратко говорит надзиратель. - Шульц был прав, их легче убить! - добавляет он, обращаясь к кому-то третьему. - Они расстреляют нас, - другого пацана в тиски берет паника. - Они расстреляют нас, - уверенней повторяет он. - Не паникуй, - просит Даня, но это не помогает. - Не стреляйте! Не стреляйте! Я хочу жить! - сквозь слёзы кричит он, когда охранник и ещё кто-то подходит к ним. - Если заткнешься, продолжиш жить, - ставит условие украинец. Его голос заметно смягчается, он говорит без злости и без надрыва, как психиатр, разговаривающий с больным. Когда плач бойца затихает, он проверяет, надёжно ли связаны руки пленных, а потом объявляет: - Сейчас начнёт работать наш фельдшер. Если во время его работы один из вас начнет представлять угрозу, вы пулей отправитесь на тот свет. Даня и остальные молча кивают, давая понять, что он был услышан. - Баротравма, наверно, - говорит медик после осмотра, обращаясь к охраннику в первую очередь. - А говорил, что ехали на учения. - Имя знает кто-то его? - серьезно спрашивает фельдшер у остальных. - Я знаю, что он из Пятнашки. - Очень полезная информация, - иронизирует надзиратель. Фельдшер быстро приводит пленного в чувства при помощи воды и нашатыря. - Как тебя зовут? - Илья. - У тебя сотрясение. Будешь жить, если обменяют. Не советую лежать на спине, - с нескрываемым холодком добавляет фельдшер. - Развяжите руки, пожалуйста, очень больно, - подаёт голос один из пленных, сидящий возле самой стены. - Нужно было про руки думать до того как напали на Украину, - с ненавистью чеканит фельдшер. - У нас нету проблем с русским языком. У нас есть проблемы с вами. - Никто ничего не будет развязывать, - твёрдо добавляет охранник. - Ждите обмена, вы нам только мешаете. К вечеру в бункере становится совсем холодно, Даня не чувствует свои руки, словно их отпиливает хирург, чтобы ночью пришить какому-то Франкенштейну. На свой страх и риск пленные ложатся на пол. Илья из Пятнашки не подаёт признаков жизни, но нет возможности посмотреть умер ли он. Время течет мучительно медленно, пленные начинают тяжело кашлять один за другим, привлекая к себе внимание. - Жалеете, что пришли? - без шуток спрашивает заскучавший охранник с волчьим крюком на плече. - Илья умер, наверное, - тихо говорит Даня, приподнимаясь с пола. - Кто? - Тот мужик с сотрясением. - Туда ему и дорога. - Он же из ваших был. - Из наших? - удивлённо переспрашивает охранник. - Из украинцев. - Если бы он украинцем был, то служил бы в "Азове", а не в "Пятнашке", и присягу давал бы нашей стране. - Не все в мире тащатся от таких, как вы. - Многие всё-таки тащатся, - без лишней скромности отзывается надзиратель. В голове у Данила вспыхивает флешбек о том как он на серьезных щах говорит Алисе, что армия с Украиной по-быстрому разберётся, а она взяла и не разобралась, потому что разведка полностью проебалась, потому что ребята по ту сторону фронта растут на тех же фильмах и книгах, что сам Данил. - Это наша земля. Логично, что мы её защищаем, - ведёт охранник. - Не все здесь такие, как этот жмур, готовы флаг поменять за бутылку водки или что вы им там даёте? Литр бензина? Буханку хлеба? - А если они хотят быть вместе с Россией? - не выдерживает Данил. - Пусть сдают паспорта и едут. Для чего жить в стране, которую ты не любишь? К тому же, мы знаем кем и когда заселяли Донбасс после голода в 33-ем. - Кем же? - Такими упырями, как вы, которые хотят нас освободить от нашей страны и нормальной жизни. - Скажи ещё, что все русские рабы от рождения, вас же этому в школе учат? - С чего ты взял? Я сам русский, если брать этническое происхождение. Моя семья переехала в Киев в 70-х. - Хто не скаче, той москаль? - Чего вас так коробит от этой фразы? - Даже не знаю... Если бы мы на Красной площади кричали: "Кто не скачет, тот хохол", вам бы приятно было? - Вас скрутят раньше, чем вы откроете свои рты, - надменно хмыкает надзиратель. - Такие кричалки существуют во многих странах. Запало, что мы вас с хачами поставили в один ряд? - Я не расист. - Конечно, не расист. Интернационал споешь нам?! - давит охранник. - Я слов не знаю. - И я не знаю. Гимн Украины знаю (все три куплета), а его нет. - Там один куплет вроде, - вспоминает Данил. - Три. С подачи Кучмы один оставили. - А чё там? Про Москву что-то? - Нет. - Кучма вроде бы русофобом не был. - Я тоже не был, а потом в полный рост увидел ваш русский мир, когда он стал представлять угрозу. - Угрозу кому? - Украинскому государству. - Это не ты в Одессе сжигал людей? - Не я, но я благодарен всем, кто тогда отстоял Одессу. Нужно было в Донецке действовать точно так же, а не на мирные митинги выходить. - Это ж ваши люди были. - Наши люди любят Украину, а они хотели её разрушить. Так же, как этот мертвяк из Пятнашки, и вырожденцы вроде него. - Ты же сам русский, - тихо сипит Данил. - Я родился в этой стране, я люблю её. Мне стыдно за то, что вы делали и продолжаете делать, прикрываясь защитой русских или русскоязычных. Я не нуждаюсь в вашей защите. Я хочу, чтобы вы поскорей убрались с нашей страны. - Мы здесь не с вами воюем, - тихо говорит ещё один пленный, такой же молодой парень, как и Данил. - С Америкой? - улыбается надзиратель. - Типа того, - пожимает плечами Даня. - Это наша война, - серьезно отвечает охранник. - Мне плевать на Америку. Входная дверь громко хлопает, боковым зрением Данил замечает плотного мужика в украинской форме. Охранник быстро выходит к нему навстречу, они переговариваются шепотом, оставляя надежду на то, что речь идёт про обмен, но чуда не происходит. Из обрывков коротких фраз Данил узнает, что охранника зовут Дима. Тот коренастый мужик один раз называет его по имени. А вот между пленными разговора не получается, Дима возвращается сразу же как только из комнаты слышатся голоса. - Я приказывал вам заткнуться. Вы свой язык не понимаете больше? - Скоро нас обменяют? - тихо спрашивает Данил, чувствуя себя так, словно его сбивает небольшая машина. - Сам не могу дождаться. Я бы лучше повоевал, чем следить за вами. Нам всем недолго осталось, - спокойно добавляет охранник. Он говорит об этом без страха и драматизма, словно давно смиряется с тем, что смерть способна прибрать его к рукам в любой момент. - Я не получу удовольствия, если буду вас здесь пытать, поэтому завалите свои хлебальники и ложитесь спать. Хорошие мальчики спят в мягких кроватях, а орки, которые нападают на Украину, спят на бетонном полу со связанными руками. Каждому свое, да, ребятки? Никто из пленных не ведётся на провокацию, потому что здоровье в плену стоит ещё дороже, чем на линии фронта. Никто не хочет страдать сверхнормы, им и так хватает проблем вроде холода, отсутсвия воды и еды, связанных за спинами рук. Дима действительно может сделать так, что писать они будут через мочеприемник до конца своих дней. Лёжа на полу в темноте Даня сожалеет, что приезжает в зону боевых действий. Прокручивает в голове диалоги с Алисой, которая хочет его сберечь от таких украинских солдат как Дима. Алисой, которая не боится выступить против спецоперации. Алисой, которая с ужасом в глазах говорит ему: "Мы напали на чужую страну". Только сейчас Даня понимает, что Украина за восемь лет действительно становится для него и Алисы чужой страной. Более чужой, чем Сербия, Китай, Иран или КНР. Страной, в которой поют не "Смуглянку", а "Червону калину". Страной, в которой на главной площади военные маршируют под барабаны, закатив рукава. Страной, в которой подростки уверенно салютуют участникам ВОВ. Страной, которую российская армия должна была уничтожить за семьдесят два часа. Во сне к Данилу приходит отдохнувший и бодрый Паша в расстёгнутом кителе, у которого женский голос (почти как у Алисы) за кадром спрашивает: - FIFA или NBA? - FIFA. - Глок или арбалет? - Глок. - Тесла или Фольксваген? - Фольксваген. - Горы или море? - Море. - Футбол или баскетбол? - Футбол. - Марвел или DC? - DC. - Триллер или комедия? - Комедия. - Германия или Франция? - Германия. - Красная армия или Вермахт? - Вермахт, - серьезно говорит Паша. Даня просыпается от ужасной жажды и боли в руках. Он помнит как легко Грай произносит: "Вермахт", забивая в гроб славянского братства последний гвоздь. Дане хочется закричать, потому что всё потеряно безвозвратно, потому что у него болят руки, потому что он не хочет, чтоб Грай выпустил ему одну пулю в ногу, а другую в затылок. За несколько часов труп того мужика из Пятнашки выволакивают куда-то. Он исчезает, словно его здесь не было никогда. Вдоль комнаты с пленными ходит Дима, прижав к груди автомат, как поломанную в нескольких местах кисть. - Напрасно вы все пришли, - тихо говорит он, встречаясь глазами с Даней, у которого за ночь ужасно опухает лицо. - Ты бы тоже в Вермахте воевал? - Что? - удивленно переспрашивает Дима, слегка смутившись. - Ты бы в Вермахте воевал? - Не знаю. Форма у них красивая, а вот идеология подкачала. - Это же ваша идеология. - Мы вроде черепа линейкой не меряем, - отвечает Дима. - Людей в газовых камерах не сжигаем, на соседей не нападаем, законы не принимаем о расовой чистоте. - А это? - Данил поворачивает голову в сторону надписи. - Мне нравится эта фраза. Её не нацисты придумали, если что. Страна живёт дольше, чем человек. Идея бессмертна. Нам просто нравится этот вайб. - Вайб Освенцима? - Нет, конечно. Нам ближе "Ein volk ein Reich". - А с вождём что? - В Украине вождей не любят. - А как же Степан Бандера? - Вождизм в ОУН не прижился, - вздыхает Дима. - Вас всех как будто бы подменили. Вы не были такими пять лет назад. - В огне железо превращается в сталь, в борьбе народ становится нацией. - Звучит как цитата из книги Гитлера. - Это не Гитлер. - А кто тогда? - Євген Коновалець. - Он тоже фашистом был? - Для нас он герой, - объясняет Дима. - У вас в героях одни фашисты, - жалуется Данил. - Это только в XX веке, - в интонации надзирателя ничего нет от оправдания. Он просто констатирует факт, что за тридцать лет в Украине выростает совершенно новое поколение, спущенное с верстата МОН. Они готовы носить шевроны с волчьим крюком, заимствовать лозунги у нацистов, ходить по улицам, названным в честь людей, которые всю жизнь отдают борьбе с Польшей, Россией и Советским союзом. Они готовы петь песни про Степана Бандеру, кидать коктейли Молотова в ментов, готовы, как немцы, идти в фрайкоры, натянув на головы немецкие каски. - Ты в России когда был в последний раз? - Лет десять назад, наверное... После аннексии Крыма мы перестали общаться с теми, кто там остался. Ещё через год ваш флаг начал вызывать у меня отвращение. Осенью 2016-го года я пришел в полк, прошёл КМБ с полосой препятствий. Инструктор сказал, что мы будущее этой страны и я захотел остаться. - На русском сказал? - уточняет Даня, словно эта деталь способна изменить прошлое. - Да. Мы почти все говорили тогда на русском. Кроме ребят, которые выросли на западе Украины, но их было намного меньше, если сравнивать с нами, потому что Галичина объективно меньше. - Они вам не говорили, что вы люди второго сорта? - слово "Галичина" сильно режет Данилу слух. Есть в этом слове что-то отталкивающее, чужое. - Конечно, нет, - отрицает Дима. - У нас с ними нет никаких идеологических разногласий. - Тебя не смущает, что они стреляли советским солдатам в спины? - от возмущения Даня сжимает губы. - Наши ровесники не стреляли советским солдатам в спины. - Ну не они. Их предки, которые научили вас зиговать перед ветеранами, и ненавидеть Россию сильнее, чем Третий Рейх. - Не Третий Рейх дважды нападает на Украину, - со злостью говорит Дима. - Сейчас не 39-ый год. Или вы ждали, что мы кинемся вам на шею после того как вы сбросите на нас бомбы?! Даня не знает что говорить, потому что именно этого они ждут. Ждут, что они сдадутся за пару дней. Ждут, что подпишутся на союзное государство, ждут, что величие за секунду окатит их всех, как вода из глубокой и грязной лужи. - У нас были проблемы с национальным сознанием в 2014 году, но не настолько, чтобы вы могли безнаказанно на нас нападать, - стальным голосом продолжает Дима. Странно, что в Кремле никому даже в голову не приходит, что украинцы не только откажутся признавать "новую геополитическую реальность", но и начнут выжегать русский мир калёным железом, приняв его за угрозу. Первым делом они выжегают его из сердца, в котором высокие березы растут рядом с хлебными пашнями, укрытыми светлым небом. Потом они сближаются с западенцами, которые смотрят на них уже не так подозрительно. Вместе с ними они отправляются на Донбасс, прихватив немецкие каски. Там они учатся воевать, строить глубокие блиндажи, копать окопы и ненавидеть. Любителям реконкисты и железных крестов хватает одного удачного штурма, чтобы превратиться в героев из расистов и маргиналов. Либералы долго смотрят на них сквозь пальцы и шепотом говорят: "Делайте что хотите. Только спасите нашу страну ". Так формируется новый общественный договор, в котором Россия из стратегического партнёра превращается в стратегического врага, которого следует обезвредить, если не уничтожить. В это же время Кремль живёт в иллюзиях о том, что украинцы устанут бороться, замёрзнут и приползут. О том, что они пойдут на Минские соглашения. О том, что они вернутся, но чем больше проходит лет, тем меньше общего остаётся у Дани с Димой. - У нас в полку офицерам по тридцать лет. Я с детства знал, что это разные страны. Мы заполняли миграционные карты, когда ехали к вам. Вы должны были понимать, что мы будем сопротивляться. - В Крыму никто не сопротивлялся. - Ложь, - сразу же отвечает Дима. - Там были люди, которые в рот ебали ваш русский мир. Тот парень с пшеничными волосами, который тебя сюда притащил, служил в украинской части, когда вы туда полезли. - В Крыму были не готовы стрелять по русским, - тихо говорит Даня. - Мне кажется, даже ты не готов был стрелять по русским. - Это и есть проблемы с национальным сознанием. - В Крыму бы стояли ракеты Соединённых Штатов. - Какие ракеты? Они нам оружие боялись продать накануне войны. Они не берут Украину в НАТО, потому что боятся вас. - Союзники у вас так себе, - делает вывод Даня. - Они хотя бы не ходят в овечьих шкурах, как лицемеры. Немцы могли спокойно нас убивать, потому что мы их почти не знали. А вот вы нас прекрасно знали, приезжали сюда, как к себе домой, и всё равно напали, поэтому мы открыли по вам огонь. - Когда мы вас знали, вы были совсем другими. - Это ничего не меняет. Любой нормальный человек будет защищать свой дом и свою страну. Если бы мы вернули себе Кубань как вы вернули Крым, как бы ты относился к нам? - Ну... - На вопрос ответь мне. Как бы ты относился к стране, которая оттяпала кусок твоей страны? - Плохо бы относился. Хотя я не считаю Украину другой страной. - У вас звёзды, у нас - кресты. У вас Сталин, у нас Бандера. У вас царь, у нас президент. - Вы всё равно за него вписались, - напоминает Даня. - Не за него, а за нашу страну. Это разные вещи. Никаких братьев здесь больше нет. Мы бандеровцы. Разве бандеровцы могут быть братьями россиян? Через секунду входная дверь хлопает от ветра. В убежище снова приходит Грай, Дима не может скрыть своей радости, будто это он сидит в плену со связанными руками. Среди счастливчиков оказывается Данил и молодой парень, сидящий возле него, тоже откуда-то из России. - Что ты сделаешь с остальными? - тихо спрашивает Данил, когда Паша ведёт его к дверям под дулом автомата. Даня оборачивается и смотрит ему в глаза. Там нету ничего кроме холода и презрения. - Рот закрой, - шипит украинец. - Не убивай их, - просит Данил, будто имеет на это право. Грай со всей силы бьёт его прикладом по голове. Он не тот добродушный мужик в вышитой рубашке из колхозного советского фильма про Украину. Цель спецоперации, наверное, заключается в том, чтобы лучше узнать друг друга. - Встать, - грубо говорит Паша. - Сдохнешь, когда тебя обменяют. Даня не может вздохнуть от боли. Ему кажется, что после удара в черепе появляется трещина. Второй пацан возвращается обратно на своё место. Дима приносит воду и нашатырь, которые оставляет фельдшер. - Ты туда доползёшь, если идти не сможешь, - уже спокойнее ведёт Грай, подсовывая Данилу вонючий раствор под ноздри. На секунду его колючий взгляд становится светлым и человеческим. Даня бы отдал всё, чтобы в этой войне они с Пашей были на одной стороне, чтобы это его с оторванной рукой Грай тащил на себе по минному полю пока он истекает кровью. - Не засыпай! Не засыпай! - требует солдат с сине-желтым патчем. Он не монстр. У него тёплые руки, они касаются Даниной головы и по телу бегут мурашки, потому что он обещает пустить ему пулю в ногу, если не в голову. У этой темы с одним народом есть обратная сторона, о которой никто не думает. В картине мира любого русского патриота хохлы должны были разбежаться в первый же день и покаяться перед богом в лице императора. - Паша, - предобморочно зовёт Данил, пытаясь выяснить самое главное. - Ты бы в Вермахте воевал? - Вы больные на голову, - отвечает Грай. - Семьдесят лет прошло. Война закончилась в 45-ом. Нормальные люди хотят в Берлине футбол посмотреть, пива выпить на выходных, а не на танках туда доехать. Повторили? Нравится тебе? - Не-а, - честно говорит Даня. - Не дёргайся. Ты мне дохлый не нужен, - Даня затихает, как мышь, когда Паша начинает бинтовать ему голову вместо того, чтобы пристрелить. В учебной части про это ничего не было. Только про то, что они нацисты, для которых Mein Kampf настольная книга. - Мы вас забудем, как страшный сон. Вы не народ, вы способ мышления. Вы болезнь, от которой нужно лечиться. - Себя не забудьте, Паша, - в имперском духе просит Данил. - Не бойся. Жить - значит помнить, сколько боли вы причинили. - А вы нам типа не причинили? - в ответ спрашивает Данил. - Не отлючайся, - голос глухой, будто Грай возвышается над водой, в которой плавают горы трупов. Его теплые руки врезаются в память, как оспины, потому что у русских выбито на подкорке, что украинцы не могут их ненавидеть. Всё остальное - бесконечное сожаление, спрятанное в районе солнечного сплетения. Легче пустить по Киеву сотни ракет, сбросить десятки бомб, чем сказать: "Мы скучаем по вам, ребята!" Семьдесят два часа, отведенные на блицкриг, превращаются в ад без конца и края. Спецоперация быстро выходит из-под контроля. Силы русского оружия не хватает, Украина не преползлает просить о мире, не кладёт холодную голову на колени своих мучителей. Её бы простили, её бы за всё простили, но она не приходит просить прощения. Море общей истории спешно кататися вспять, накрывая всех мутной кровавой пеной. - Больно, - вслух говорит Данил, мечтая скорее сдохнуть. - Больно будет, когда тебе эту голову оторвёт. - Ты же понимаешь... Вас отсюда не выпустят никогда. - Любая страна построена на костях, если ты не знаешь. Украина будет построена на наших с тобой костях, - цинично говорит Паша как проповедник, осознающий неотвратимость человеческих жертв. - Она будет жить, когда мы умрём, это самое важное. - Мы можем жить вместе, - предлагает Данил сквозь слёзы. Ему действительно очень жаль, что всё получается так коряво. - Нет, - отвечает Грай, опускает голову Дани на пол. - У нас есть своя страна. Нам больше не нужен Вермахт. Мы же не немцы, чтобы там воевать, - объясняет он. В пизду Ленина и австрийский генштаб, которые придумывают его высоким штурмовиком с синими глазами, а не покладистым земледельцем в дурацкой шапке. Всё логично на самом деле. Каждый солдат решает кому отдать своё сердце, и Паша отдает его Украине. А для русских это уже нацизм.