Глава VIII. Союз

Ночь заволокла Королевскую гавань, и море бушевало, будто бы волнами своими порываясь поглотить целый город. Капли дождя били по стеклу, словно тысячи стрел, а громоздкие валы, вздымаясь в темноте, с ревом разбивались о молы. В свете редких факелов, что колебались на башнях, пенистые гребни выглядели белыми, как кости мёртвых. Куруфин стоял у окна, неподвижный, точно изваяние, и лишь руки выдавали напряжение: длинные, белые пальцы впились в камень подоконника, будто стремились раздавить его, обратить в жалкую пыль. Взор его, острый и неотрывный, был устремлён в даль, туда, где чернота неба сливалась с гулкой бездной воды… В этом гуле ему слышались иные отголоски. Память, столь верная и неумолимая, возродила картины далёкой эпохи, ушедшей... Корабли Феанаро - белые, как лебеди, кое-где еще хранящие на себе следы крови тэлери - скользили по волнам, унося изгнанников прочь от светлых берегов. Факелы жгли глаза, ветер рвал паруса… Рука отца сжимала плечо дрожащего Куруфинвэ - не в жесте поддержки, а, скорее, наоборот, в ее поиске. Ногти Феанора впивались в кожу сквозь ткань - больно, отрезвляюще… привычно. Им не удалось отплыть слишком далеко от берега, когда воды вздыбились, и многие суда, добытые столь ужасной ценой, пошли на дно, смятые, раздавленные яростью Владыки Волн. Их мачты исчезали в бездне, словно сломанные стрелы, а крики гибнущих глухо тонули в реве моря… Куруфинвэ, сохранявший наружное спокойствие, чувствовал, как в груди разливается холод, сродни страху. Но он бы не признал сего ни перед иным, ни перед самим собой. Но, впрочем, это не умаляло того факта, что сейчас в его сердце царило подобное беспокойство. Спроси эльфа о его чувствах кто-либо теперь, он говорил бы о раздражении, о досаде, о беспокойстве за дела будущие - но не о том, что сердце его сжималось, как в тот миг, когда он, стоя рядом с отцом, когда видел гибель кораблей… «О, Ульмо… как жестокая насмешка!..» мысленно прошипел он, не отрывая взгляда от беснующихся вод. «Я вижу, Мандос не один спешит мучить…» Мысли эльда внезапно прервались. Он почувствовал рывок - к его ноге вдруг прижалось что-то тёплое и хрупкое. Куруфин дернулся, и стук его сердца на миг сделался неровным. Ребенок… Тьельпэ!.. Но нет, первая мысль оказалась обманчивым мороком - опустив взгляд, он увидел не Келебримбора. К ноге эльфа, обняв изо всех сил, прижался маленький Донтос. Щёки мальчика были бледны, глаза широко раскрыты в выражении почти что ужаса, а дыхание слыло прерывистым. Куруфин испытал странное смешение чувств. Вздох, похожий на тихий стон, вырвался из груди: раздражение и отчаяние переплелись. Он пару мгновений всматривался в лицо маленького атана. Злость заволокла ему очи - ребенка хотелось оттолкнуть, брезгливо сбросить с себя оковы его объятий... Прочь, прочь… Куруфин довольно быстро привязался к мальчику - это привычка существа, бывшего уже некогда родителем и сохранившего еще старые инстинкты… и странная привязанность, с которой он сам не знал, как быть. Он любил детей, как и все первые творения Эру, но сейчас... сейчас при виде этого дрожащего комочка в фэа его поднималась тьма. Берен... Он тоже, конечно же, когда-то был столь же малым, жалким человеческим отроком с большими темными глазами. Но вырос… и отнял то, что принадлежало дому Феанора. То, что принадлежало Куруфину. По его вине Нарготронд обратился против сыновей Пламенного Духа, а Келебримбор... - Атар…- прошептал мальчик, и пухлым пальцем указал на дверь. Эльф замер, и ясность вернулась в его взор. «Атар»… слово, которому он сам научил Донтоса, между делом, как игру. Наставлять мальчика в искусстве разговоров на квенья стало для эльда в последнее время сродни занятному увлечению, позволяющему забыть про грядущие ненастья. Куруфин и помыслить не мог, что ребёнку вздумается после их уроков начать обращаться к нему, как к отцу. Он никогда не просил и не желал подобного. И, тем не менее, безбородый смертный был неумолим. А услышать это обращение сейчас… это было так, словно нож повернули в старой ране. Злость уступила место усталости и… грусти. Куруфин устыдился своей первоначальной реакции. Он готов был нагнуться, дабы глаза его и мальчика оказались на одном и том же уровне, он хотел бы успокоить, или обнять… но в этот миг в дверь раздался властный, быстрый стук. Стояла глубокая ночь, так что подобное показалось Куруфинвэ странным. И, все же, сжав зубы, он осторожно отлепил ребёнка от ноги и шагнул к двери. Движения его были плавны, хоть в каждом ещё чувствовалось напряжение. Он распахнул створку. На пороге стоял солдат, силуэт его в зыбком свете факела казался не человеком, но грубо вытесанной из мрака статуей. Пламя отражалось в кольчуге медными бликами. Голос его, однако твёрдо, лишённый всяких эмоций: - Милорд, король повелевает всем, кто находится в замке, явиться в тронный зал. В его словах не было ни объяснения, ни оправдания, только сухая повелительная форма… хоть за нею и слышался тихий привкус страха, свойственный всем, кто слишком долго находился под взглядом Эйриса. Куруфин медленно обернулся. Донтос всё ещё прижимался к его зелёному камзолу, крохотное тельце дрожало под тонкой тканью ночной рубашки. Босые ноги мерзли от каменного пола, и волосы, тёмные и растрёпанные, липли к щекам. Очи мальчика блестели влагой. Эльф, склонив голову набок, ответил солдату с оттенком холода, стараясь звучать как можно более сухо: - Ребёнок едва пробудился ото сна. Едва ли приличествует являться пред очи короля в столь… неподобающим виде. - Так или иначе, милорд,- отрезал солдат.- Вы должны будете спуститься немедленно… Такова воля его милости. - Воля его милости,- губы Куруфина дернулись в полу-приличной, полу-ядовитой улыбке. Он поправил на ребёнке сползшую ткань рубашки, и легко подхватил Донтоса на руки. Мало ли, какие последствия могла бы иметь ночная прогулка с босыми ногами для смертных, столь уязвимых к различным недугам.- Что ж, пускай. Шаги эльфа звучали гулко, когда он плыл по каменному полу, и каждое эхо отзывалось в груди ощущением приближающейся развязки. По пути им встречались слуги, спешившие с факелами, рыцари в спешке поправляли перевязи, благородные лорды и дамы бледнели и прятали глаза. Замок гудел, как растревоженный улей. Приказ короля, видно, разлетелся стремительно, и теперь всё здесь дышало тревогой и смятением. Куруфин смутно догадывался, что происходящее было связано с Рейегаром. Принца он не видел уже три недели, с той самой ночи в кузнице, когда передал ему палантир… С тех пор наследник Семи Королевств словно исчез в предрассветной дымке. Джон Коннингтон, с неохотой делясь недовольством, сетовал, будто Рейегар заперся в своих покоях и почти не выходит, принимая лишь Эртура и королеву Рейлу. Куруфин готов был фыркнуть от смеха - он не сомневался, что дело было именно в творении рук его. В палантире была заключена огромная сила… пожалуй, слишком огромная для смертных умов. Человеку неискушенному легко было увязнуть в видениях, как мухе в паутине. А принц… древние легенды могли сколько угодно кричать, что Таргариены произошли от драконов. Эльф знал, что они представляли из себя. Рейегар был впечатлителен, слишком доверчив к образам и глупым басням мейстеров, пророчивших ему быть победителем Тьмы… и это, безусловно, должно было принести эльда пользу. Коридор вывел их в большой сводчатый проход, ведущий к тронному залу. Здесь толпились лорды, рыцари и приближённые, тревожно переговаривавшиеся. Зал встретил их пляской теней на стенах и половых плитах. Громадное пространство, освещённое множеством факелов, было залито огненным светом, от которого каменные стены казались кроваво-багровыми. Воздух был тяжёлым, пропитанный запахом копоти и железа. Кривые клинки Железного трона тянулись вверх, словно клыки чудовища, блестели в неровном свете, и весь он казался скорее угрозой, чем престолом. Куруфинвэ слышал, что сидеть на нём невозможно без боли, и всякий правитель рано или поздно резался о его острые грани. Ничего не скажешь - престол, достойный Эйриса… Тонкое лицо последнего искажала улыбка, подобная неровно треснувшей маске. Лиловые глаза его, слегка мутные, метались по залу, и король то и дело беспокойно ерзал на своем сидении. Куруфин остановился в тени колонн, прижимая к себе Донтоса. Его мысли текли остро, как вода в горном потоке... до тех пор, пока он не отыскал взглядом Рейегара. Бледный, словно мрамор, и мрачный, словно дух, лишённый плоти, принц стоял неподвижно, и вид его был таким, будто он ожидал казни. Плечи его напряжены, а руки сложены в замок. Казалось, он смотрел куда угодно, лишь бы не на собравшихся в зале. Внезапно, король вскочил на ноги, почти выкрикнув: - Лорды и леди, сегодня у нас ночь радости! Голос его, высокий, хриплый, словно ржавое железо царапало ухо, пронёсся по залу с резким маниакальным весельем: - Слушайте все! Я, Эйрис, Второй этого имени, владыка Семи Королевств, объявляю, что принц Рейегар отныне будет помолвлен с принцессой Элией из Дорна! Волею Семерых и прочее… Он снова засмеялся, но теперь смех его отразился эхом под сводами зала, словно железо билось о железо. Некоторые из лордов начали коротко переговариваться, шепот интереса пронеся по толпе. Эйрис, опьянённый собственным мрачным весельем, шагнул вперёд, и мечи престола за его спиной блеснули в отблесках огня, словно жалящие змеи. Тогда из толпы, словно из зыбкого полумрака, выступила девушка. Принцесса Элия шла окружённая четырьмя служанками - обе в лёгких одеждах, сшитых из пёстрых тканей, что в этих стенах Красного замка казались почти вызывающими. Служанки держали принцессу под руки, будто та могла упасть в любую минуту, и это не казалось преувеличением - шаг её был неровен, а тонкие плечи сгибались под невидимой тяжестью. Элия была облачена в платье тонкого шёлка, что обвивало её, как зыбкая дымка рассвета. Но красота одеяния лишь подчёркивала её хрупкость — каждая черта лица казалась болезненно утончённой. Щёки бледны, губы дрожали, глаза, тёмные и влажные, метались в страхе, словно ищущие выход там, где его не было. Хищные глаза короля впились в девушку. На губах, частично скрытых под длинной, спутанной бородой, все ещё горела язвительная ухмылка. - Вот она,- почти нараспев протянул Эйрис.- Цветок Дорна… Надеюсь, моя дорогая, вы окажетесь крепче, чем выглядите. В конце концов, делить ложе с драконом - задача непростая, ха! Улыбка его была сальной, мерзкой, и от каждого слова исходил холод издёвки. Элия опустила голову, будто слова короля ударили её по щекам, и шагнула ещё ближе к трону. - Ну же, не стой за моей спиной!- резко приказал Эйрис, обращаясь к сыну.- Иди и поцелуй ее, как надлежит! Рейегар, стоявший всё это время подчеркнуто-безучастно, поднял глаза. Лицо его было отрешённым, словно в нём не осталось ни силы, ни желания бороться. Он подчинился… но только частично - шагнул вперёд и, взяв Элию за руку, поцеловал тонкие костяшки ее пальцев. В этом жесте не было ни тепла, ни заботы… лишь необходимая формальность. Тоска лежала на прекрасной лице принца тяжёлой печатью, и взгляд, устремлённый в пустоту, был тяжел. Куруфин смотрел на это представление с отвращением. И это смертные называли союзом? Объединением фэар? Эльф помнил свою собственную помолвку… Морилиндэ. Имя её до сих пор звучало в его памяти, как мелодия, и образ её оставался столь же ярок, как лучи золотого Лаурелина. В первый раз Куруфинвэ увидел её в залах Финвэ, когда на праздник собрались все дома Нолдор. Она стояла позади Маглора, в ряду певших юношей и девушек, и голос её был чист, ясен, словно перезвон серебряных колокольчиков. Но не песня пленила его, а ее образ, светящееся нежностью и достоинством. Он смотрел на юную эльфийку, и всё вокруг меркло - и музыка, и толпа, и смех... Он хотел подойти, заговорить, но когда песня завершилась, Морилиндэ словно растворилась в толпе. Тогда Куруфин обратился к Маглору, надеясь на подсказку. Но брат, весёлый от мируворэ, только смеялся, дразнил его намёками и, сквозь шутки, ускользал от прямого ответа. Куруфин сжимал зубы - раздражение, да и ревность обжигали его. «Неужели, сам Макалаурэ обратил на неё свой взор? И потому скрывает её имя от меня?» - думал он с горечью. Лишь через месяцы судьба подарила им встречу. Она спешила по улицам Тириона, как изящная ладья по лазурным волнам, не глядя по сторонам, и врезалась в него, едва не упав. Куруфин помог ей подняться - и, прежде чем успел обдумать слова, выпалил резким, слишком поспешным голосом: - Позволь… позволь пригласить тебя на встречу. Я видел тебя тогда, во дворце, когда ты пела - и хочу увидеть вновь. Его собственные уши вспыхнули от смущения, стоило словам слететь с уст - слишком прямолинейным было его признание. Но она лишь рассмеялась звонко… и согласилась. С того дня началось его ухаживание. Куруфин тратил всё своё воображение, изобретая для неё дары: ожерелья из редких камней, замысловатые броши, резные гребни, даже наперстки, инкрустированные изумрудами (лишь позже он понял, что последние ей были не нужны, ведь к шитью она питала откровенную неприязнь). Морилиндэ принимала всё с радостью - и с тем светом в глазах, ради которого горело его воображение и сердце. Когда же он выковал для них кольца, и в день помолвки преподнёс ей её перстень, она заплакала. То были слёзы счастья, и он держал её в объятиях так долго, что, казалось, сутки прошли, пока они сидели на лугу, не размыкая рук. Такой была любовь не омраченная… Рейегар же стоял подле невесты, как статуя, холодная и безучастная. Донтос, все ещё жавшийся к Куруфину, казалось, готов был провалиться в сон, и длинные пальцы эльфа машинально успокаивающе гладили его округлое плечо и спину. Краем глаза эльф уловил движение рядом. Обернувшись, он заметил высокую, стройную фигуру, будто окутанную сиянием, исходящим от клинка за плечом. - И вы здесь, лорд Дейн,- негромко заметил Куруфин, позволив себе усмешку, лёгкую и чуть ироничную. - Сегодня у трона стоят сир Белый Бык и сир Барристан,- ответил Эртур так же тихо, не отрывая взгляда от возвышения. Его голос был уравновешенным, но в нём слышалась тень усталости. Куруфин на миг задумался, прищурившись. В словах рыцаря звучала простая констатация, но и в ней слышалось большее, осознание тяжести мгновения. Эртур будто бы оправдывался, почему не мог сейчас находится рядом со своим принцем, прозябая среди прочих придворных. - Достойные защитники, разве нет?- тихо спросил эльф.- Хотя, судя по вашему лицу, вы им либо не доверяете, либо пылаете завистью по отношению к ним. Эртур бросил в сторону эльда укоризненный взор, который несколько повеселил Куруфина. Однако, вздохнув, Рыцарь Зари так и не удостоил собеседника ответом. - Но можете не переживать,- медленно проговорил Куруфин,- Вам ещё выпадет возможность стоять подле Рейегара в момент нужды. Голос эльфа был глух и задумчив, и слова его прозвучали скорее как витиеватая загадка. Он будто бы и вовсе не обращался к Эртуру, а говорил сам с собой. Дейн на это нахмурился: - Мне не нравится то, как вы это говорите, лорд Куруфин. Не слишком ли мрачно для праздника помолвки? Факелы потрескивали, бросая отблески на клинки Железного трона. Смех Эйриса вновь прокатился по залу, резкий и липкий, и где-то в толпе кто-то нервно кашлянул, будто пытаясь утопить собственный страх. - Вы сами подкрались ко мне, как кот к молоку, а теперь вам не нравится моя манера говорить,- почти беззлобно фыркнул эльф. - Мы должны с вами объясниться,- шепотом наконец произнёс Эртур, пристально глядя на эльфа.- Но только в месте без лишних ушей.