Глава 3.

      Через пару дней, на нашем пороге возник мистер Скотт, которого я знала с детства. Он был распорядителем маминого имущества. Посмертно.       - Добрый день! - вежливо поздоровавшись, он прошел внутрь дома, на ходу снимая шляпу.        Бабушка встретила его холодно, видимо, храня собственные неприятные воспоминания.       - Мистер Голдштейн составил доверенность, чтобы вы могли выступать от имени Анны, пока она не достигнет совершеннолетия. Её документы о зачислении уже в школе, вещи прибудут на днях, а новая машина через неделю, - он аккуратно выкладывал бумаги на кухонный стол, за котором мы все разместились.  Я изумленно переспросила: - Новая машина? - Ваш отец просил передать, что это запоздалый подарок к началу учебного года, - юрист криво улыбнулся.        Ну, конечно…       -  Не стоило.        - Он знал, что вы не обрадуетесь, - мистер Скотт кивнул сам себе, - но машина уже оформлена на ваше имя, поэтому, если желаете распорядиться ей иначе - продайте. Я могу помочь с этим.        Я фыркнула, но получив предупреждающий взгляд от бабушки, постаралась изобразить из себя венец целомудрия. Вышло скорее всего неправдоподобно.       - На Анну открыт трастовый фонд, ежемесячно вы сможете снимать с него до десяти тысяч долларов на её нужды вплоть до совершеннолетия. После десятого мая следующего года, это право перейдет к самой Анне, и сумма лимита увеличится до двадцати тысяч ежемесячно.         У папули не было проблем с откупом.        Я порезала, не в силах сдержать свой вопрос:       - Что за машина, сэр?        - «Порше», Анна.       Я прикрыла глаза. Чувства радости не было, только - одинокое тугое отчаяние. Любила ли я получать подарки? Безусловно! Но нравилась ли мне мысль, что отец делает это из собственного чувства разъедающей вины? Не-а. Потому что любовь не требует откупа и подарков во имя прощения. Потому что, чтобы любить достаточно хотеть быть заинтересованным, а не самовлюбленным индюком, убегающим от собственных страхов. Наверно, эти мысли отразились на моем лице, потому что в ту же минуту бабушкина рука нежно сомкнулась на моём колене. Я перевела на неё взгляд, подмечая, как внимательно она следит за мной.        - Знаешь, смысл был в том, чтобы, наконец, не выделяться, и просто закончить школу.       Бабушка вдруг усмехнулась:        - О, поверь, дорогая, ты тут не единственная богатейка, так что не теряй хватку.        Я сдавлено ей улыбнулась. Хотелось в это верить.        Когда с документами было покончено, мы распрощались с мистером Скоттом, и я вышла на веранду. Ветер задул с новой силой. Осень вступала в свои права, расходясь изморосью и приближая октябрь. Было не впервой менять школу посреди учебного года, но сейчас это ощущалось чем-то очень волнительным. Я делала шаг в неизвестность, зная о приближающейся точке невозврата. Впрочем, меня это только раззадоривало.        - Долго будешь жалеть себя? - бабуля появилась рядом ровно в тот момент, когда я уже собиралась зайти в дом.       Поверх синего платья на ней красовался старый выцветший фартук, который я помнила ещё с детства.        - Просто дышу, наслаждаюсь свежим воздухом.        - Ну конечно, - она покивала для вида, отчего заколотые наверх седые пряди выбились из прически, - иди-ка лучше приберись в спальне, в этом доме нет прислуги, если ты не заметила. Так что привыкай. Завтра приедут твои вещи, надо найти для них место. И вообще, погуляла бы хоть что ли, сидишь тут безвылазно.        Агнес была в своем репертуаре: суровая и непоколебимая, любящая поворчать. Возможно, именно поэтому в детстве я не сильно любила ездить к ней на лето. Но сколько воды утекло…       Когда я дошла до спальни, в комнату уже пробивалось закатное солнце, что случалось в Форксе редко. Обычно горы здесь закрывал туман, а потом опускался и на весь остальной город. Открыв окно, я позволила свежему прохладному осеннему воздуху проникнуть в комнату, делая глубокий вздох. Спальня была большой, но пустой и холодной, затерявшейся во времени.        Невольно я прокручивала в голове редкие детски воспоминания: как мы спали на этой кровати вдвоем с мамой, когда приезжали сюда летом. Август всегда стоял прохладный, и она укутывал меня тепле, ближе прижимая к себе.        На рабочем столе стояла одна единственная фотография в причудливой витиеватой рамке. На ней мы были втроем: я, папа и мама вместе резвимся на заднем дворе дома. На мне нелепая остроконечная шляпа, кажется, в детстве я любила представлять себя ведьмой, а на маме красивое белое льняное платье. Она тянет ко мне руки, пытаясь поймать, пока я собираюсь бежать за бабочкой, а папа искренне смеётся.        Падаю на кровать, сил предаваться бессмысленным страданиям нет. Закрываю глаза, спасаясь от тревожных чернеющих мыслей, которые цепкими лапами хватаются за меня. И проваливаюсь во тьму.        Всю ночь провожу в каком-то бреду: ворочаюсь, просыпаюсь, снова засыпаю и так по кругу. Утром глаза открываю резко, и словно рыба, выброшенная на берег, пытаюсь вздохнуть. Шею сдавливает невидимая удавка. Провожу руками и начинаю закашливаться, прежде чем сделать первый глубокий вздох. Тело ломит, и я раскидываюсь на кровати в позе морской звезды. В голове блаженно пусто, как бывает только утром, когда тревожащие мысли ещё не успели занять свой плацдарм на задворках моей психики. Смотрю в окно, желая увидеть хоть намек на солнце, но тщетно. Густая пелена тумана уже маячит над городом, грозясь укрыть его полностью.       Всего на мгновение хочу верить, что станет легче, но не могу…       Привычно прижимая колени к груди, сворачиваюсь в подобие клубка, и не смыкаю глаз ещё несколько ранних утренних часов, не желая будить бабулю.       Привет, Форкс.