Глава 17.

      Попрощавшись с Феликсом и дождавшись, когда его машина скроется за поворотом, я усилием воли заставила себя зайти в здание школы. Внутри меня ждала звенящая, липкая тишина, которая, стоило мне её коснуться, тут же взорвалась шумом сотни голосов. Шепотки и переглядывания преследовали меня на каждом шагу. Казалось, что я задыхаюсь от бесконтрольного и удушающего внимания.  Я не помнила, как дошла до нужного кабинета, ноги несли меня сами собой.  Заняв своё привычное место у окна, я была близка к желанию завыть. В э жизни и так хватало драмы, которую я вполне успешно создавала сама, чтобы добавлять в неё ещё и школьные сплетни. Погрузившись в свои мысли, я не сразу услышала, как дверь в класс скрипнула, и рядом на соседний стул опустилась Анджела. Она пробежалась по моему лицу быстрым, сканирующим взглядом и, видимо, не обнаружив следов слез, облегчено выдохнула. — Что это было? — она пододвинулась ближе, и чуть понизив голос, продолжила: — Я думала, они подерутся. Серьезно.  Её взгляд, наполненный такой непривычной заботой, был для меня чем-то новым и ещё мало изученным. Среда, в которой я выросла, не создавала подходящих условий для создания доверительных отношений, особенно между девочками-подростками. Делиться чем-то личным, не ожидая осуждения или насмешки, считалось дурным тоном или проявлением слабости. Поэтому дружила я скупо, внутри опасливо сжимаясь, каждый раз, когда с языка необдуманно или случайно срывались чересчур интимные слова и мысли. Возможно, я просто боялась показать ту часть себя, которую подсознательно стеснялась.  — Неловко вышло, да? — я устало прикрыла глаза, откидываясь на шаткую спинку стула.  Пространство вокруг меня опасно сжималось, словно невидимые путы стягивали стены класса тугим узлом. Воздух стал густым и тяжёлым, не оставляя места для ровного дыхания. Я ощущала предательскую ватность в ногах , а звон в ушах нарастал с каждой секундой, превращаясь в оглушительный гул. Я как в замедленной съёмке наблюдала за Анджелой: её губы беззвучно шевелились, она отчаянно пыталась втолковать мне что-то, очевидно, важное, но её голос тонул в этом вязком звоне. Внезапно к горлу подкатила горячая, кислая волна. Мир сузился до одной-единственной точки — тошноты. Перед глазами всё поплыло, а к горлу подступил спазм. Не говоря ни слова, я рывком оттолкнулась от стола. Стул с оглушительным грохотом упал на пол, привлекая внимание.  Через пелену до меня донесся чей-то обеспокоенный голос, но я уже ничего не слышала. Путаясь в собственных ногах и чудом удерживая равновесие, я бросилась к выходу из кабинета, пулей вылетая в уже опустевший коридор.  Перед глазами плясали мерцающие точки.  Не сбавляя скорости и зажав рот ладонью, я двигалась к женскому туалету, находившемуся в другом конце коридора. Даже не захлопнув за собой дверь в кабинку, я едва успела склониться над унитазом, как меня вывернуло наизнанку. Тело сотрясалось от спазмов, пока желудок не опустел окончательно, оставив после себя лишь пустоту и привкус желчи. Я медленно сползла по холодной стене на кафельный пол, пытаясь отдышаться. В голове в кой-то веке было блаженно пусто, и я позволила себе обмякнуть, чувствуя, как холод кафеля вытягивает остатки жара из моего обессиленного тела.  Тишина в голове, такая желанная пять минут назад, уже начала заполняться глухой тревогой. Я заставила себя подняться на ноги, опираясь о стену. Колени дрожали, во рту стоял привкус отвратительный горечи.  В зеркале над раковиной отразилось моё бледное лицо. Я включила ледяную воду и принялась жадно пить её рваными глотками прямо из-под крана, чувствуя, как от холода сводит зубы. Вода стекала по подбородку и на воротник блузки, оставляя мокрые пятна. Выпрямившись, я с громким всхлипом втянула воздух. Кожа горела, но дурнота отступала, уступая место звенящей пустоте. Я снова зачерпнула ледяную воду ладонями и с силой плеснула себе в лицо, словно пытаясь смыть не только липкий пот, но и все надоедливые мысли. Капли побежали по щекам и шее, забираясь за шиворот. Именно в этот момент, когда я стояла, упершись дрожащими руками в холодные края раковины, я отчетливо ощутила чужой пристальный взгляд и резко обернулась. У двери, неловко замерев, стояла Свон, держа в руках мою сумку. Её карие глаза, внимательно следили за каждым моим движением, что раздражало до зубного скрежета.  — Мне сказали пойти за тобой, — она будто оправдывалась, неловко переминаясь с ноги на ногу.  — Удостоверилась, что я жива? — мой голос прозвучал глухо, и в отражении холодных стен казался чужим. — Можешь идти, сумку только оставь на полу.  Я демонстративно отвернулась обратно, чтобы плеснула в лицо ещё немного воды, давая этим понять, что разговор окончен. Белла молчала. Я видела её нерешительность в зеркальном отражении: её пальцы чуть крепче сжали кожаную ручку моей сумки. В ней не было ни капли той искренней теплоты или сочувствия, которые так легко дарила Анджела. Это было очевидно в каждом её напряжённом жесте, в этой каменной неподвижности плеч и взгляде.  — Что тебе надо?  Она не ответила. Вместо этого я услышала тихий шорох шагов. Свон не бросила сумку на пол, как я просила - она подошла ближе и аккуратно поставила её на край раковины рядом с мокрым пятном, расползающимся от моих ладоней. — Это не было моим желанием, — её голос прозвучал на удивление ровно, без тени неуверенности, что сквозила в позе, — мистер Тёрнер попросил меня, потому что я зашла в кабинет сразу после того, как ты выбежала.  — А ты не смогла отказать себе в удовольствии вновь проявить извечную благодетель? — я оттолкнулась от раковины и сделала шаг, сокращая между нами пространство. Я была концентрацией, невиданной ранее, обиды. Белла не отступила, лишь упрямо вздёрнула подбородок. Мы были почти одного роста, и сейчас, когда я была на взводе, а она — собранной и напряжённой, я впервые увидела в ней не неуклюжую девчонку, а кого-то другого. Кого-то, кто умеет держать удар. Холодная, трезвая мысль пронзила сознание: возможно, в нас было больше общего, чем я могла вообразить ранее. Эта мысль пугала сильнее, чем недавний приступ дурноты. Её губы дрогнули, но это была не улыбка, лишь её подобие.  — Ты думаешь, дело в этом, правда? — тихо спросила она, и в её тоне не было обиды, только усталость. Она смотрела не на меня, а куда-то сквозь стену, словно видя там что-то своё, бесконечно тоскливое. — Я знала, что если не пойду за тобой и не удостоверюсь, что ты в порядке... Эдвард сойдёт с ума от своей всепоглощающей вины. Вот, о ком вся моя... благодетель. Я замерла. Воздух в легких вдруг стал тяжелым и колючим, мешая дышать. Я смотрела на неё - на эту неуклюжую потерянную девчонку - и вся моя злость, казавшаяся весомой и обоснованной мгновение назад, рассыпалась в прах.  Я ловила себя на мысли, что мне по-настоящему жаль Свон.  А ещё я, кажется, ей завидовала. Она могла при всех, без оглядки, называть его по имени. Могла касаться его, не отдёргивая руки, и смотреть прямо в глаза. Она могла просто быть рядом. Но самое невыносимое — она, очевидно, знала все потаённые страхи его души и была готова подставить плечо, чтобы их заглушить. Возможно, один раз выбрав её, он сделает это снова.  Когда Эдвард поймет, что я лишь тень той части себя, которую он так отчаянно искал во снах… останется ли он?  Я отступила, упираясь поясницей в холодный край раковины.   — Иди, — я махнула рукой в сторону двери, не в силах больше держать лицо. — Скажи ему... скажи, что я в порядке. Или что-то в этом роде. Можешь выбрать любую ложь, которая лучше всего утолит его драгоценное чувство вины. Не сказав больше ни слова, Белла кивнула, и развернувшись решительным шагом покинула туалет. В наступившей тишине остались лишь монотонный гул воды в старых трубах, запах дешёвого мыла и моё собственное, сбитое дыхание.  Постояв в нерешительности ещё пару минут, я подобрала свою сумку, на которой виднелись мокрые разводы, и с опаской открыла дверь туалета, словно боясь, что за ней меня поджидает весь школьный коридор. Но вокруг было пусто - урок ещё не закончился. Я устало выдохнула, и машинально поправила съехавшую лямку с плеча. В голове не было ни одной мысли, только звенящая тишина. В который раз за это утро пересилив себя, я направилась к спортзалу, надеясь переодеться в одиночестве перед уроком физкультуры.  Тяжёлая дверь поддалась с глухим скрипом, и я скользнула внутрь. Воздух был затхлым, пах резиной и пылью, и к моему облегчению - я была совсем одна. Эхо моих шагов разносилось по паркету, пока я шла к женской раздевалке. В зале царил привычный беспорядок: разбросанные маты, забытая кем-то скакалка, тусклый свет, падающий сквозь высокие окна. Скинув с себя почти насквозь мокрую блузку, я с облегчением надела свободную спортивную футболку и шорты. Тело покрылось мурашками от тепла сухой одежды.  Больше не теряя не секунды, я убрала вещи в шкафчик, и вышла из раздевалки. Давящая темнота, которая уже пустила во мне корни, требовала выхода. Подойдя к стойке с волейбольными мячами, я схватила первый попавшийся, и вышла на центр площадки. В груди клокотало. Это была уже не просто злость, а кипящая, ядовитая смесь, отправляющая меня. Я подбросила мяч высоко вверх и со всей силы ударила по нему. Раздался звонкий хлопок. Мяч улетел в стену, ударился о неё с глухим стуком и отскочил обратно с такой скоростью, что мне пришлось сделать шаг назад и резко выбросить руки вперёд, чтобы поймать его. От силы удара на правом запястье остался яркий красный след. Я даже не поморщилась.  Каждый новый пас сопровождался хриплым выдохом или коротким, злым рыком. Ритм захватил меня целиком, превратившись в мрачную, исцеляющую мантру.  Мир мой сузился до размеров спортзала и траектории подачи. Звенящая тишина в голове сменилась монотонным гулом. Мышцы горели, дыхание сбилось, превращаясь в рваные всхлипы, но физическая боль приносила странное облегчение. Вытерев пот со лба тыльной стороной ладони, я сделала глубокий, прерывистый вдох. И только тогда заметила его. В дверях спортзала стоял Эдвард. Он опирался плечом о косяк и молча наблюдал за мной.  Сколько же он уже видел?  Его взгляд был непроницаемым, наполненным лишь холодным, отстранённым любопытством. Мой последний удар получился смазанным, и мяч покатился по полу, замерев в паре сантиметров от мыска его ботинка.  Я остановилась в нерешительности, не зная, как повести себя дальше. Каллен же медленно наклонился. Движение его было плавным, почти ленивым. Он сомкнул пальцы на шершавой поверхности мяча, а потом выпрямился во весь рост, отчего края его рубашки чуть задрались, оголив тонкую полосу кожи над ремнем. На мгновение повисла абсолютная тишина - кажется, я даже забыла о необходимости дышать. А затем он сделал резкое, настолько быстрое движение, что я испугано попятилась. Мяч сорвался с его ладоней оглушительным звуком. Это был бросок, лишённый всякой игровой грации, — чистый выплеск неконтролируемой силы. Глядя на него сейчас, поглощенного своей внутренней мощью, я вдруг так отчетливо представила, какие одаренные дети у нас могли бы быть. Хотя бы в теории. Если сильно-сильно замечтаться, конечно. Эта фантазия обожгла меня изнутри, заставив болезненно прикусить губу.  Эдвард в тот же миг дёрнулся, как от удара, резко обернувшись на меня. Его лицо исказилось, в глазах читалось нечто среднее между гневом и мукой. Наши взгляды встретились, и привычный спазм перехватил горло, лишая воздуха. Пелена невысказанных слов и очевидного взаимного притяжения повисла между нами плотной завесой.  Он сделал шаг вперёд, сократив дистанцию до предела, так что я могла почувствовать аромат его одеколона — густой, терпкий запах ночного леса перед грозой.  Желание дотронуться до него было невозможным, почти болезненным: хотелось провести пальцами по гладкой коже скулы, спуститься ниже, вырисовывая незамысловатые узоры, сомкнуть ладони на твердых плечах, прижаться к нему всем телом, обдав собственным жаром. Я видела, как в приглушённом свете спортзала опасно сверкнули его глаза; это было слишком заметно, чтобы делать вид, будто между нами ничего не происходит. — Феликс неплохой парень и, кажется, действительно влюблён в тебя, — голос Каллена прозвучал глухо. Он засунул руки глубоко в карманы брюк, пытаясь казаться беспечным и отстранённым, но я видела больше его показной бравады. Уголок его рта дрогнул в подобии усмешки. — От этого ещё забавнее видеть, насколько он тебе безразличен. — Это неправ… — Неправда? — он рассмеялся, и смех этот был похож на сотню ударов кинжала, вонзающихся мне в сердце. — Да брось, Анна, у тебя на таких, как он, уже иммунитет. — Ты ведь не знаешь, — голос мой сошел на шёпот. Я отвела взгляд, уставившись на свои сцепленные в замок пальцы, нервно теребя браслет на запястье.  — О, к сожалению, я знаю больше чем хотел бы, — его тон стал обманчиво мягким. Он приблизился, и резко обхватил мой подбородок пальцами, не давая мне отвести взгляда. В янтарной глубине его глаз плясали опасные искры. — Знаешь, о чем я мечтаю, Энни?  Я покачала головой. — Я мечтаю увезти тебя так далеко, чтобы эти бесконечные липкие взгляды пубертатных подростков не касались твоего лица и тела. Я сгораю от одной только мысли,  что ты можешь принадлежать кому-то другому, но не мне…— он запнулся, теряя самообладание. — Но ещё больше я ненавижу самого себя, зная, что никогда не смогу дать тебе то, о чем ты втайне мечтаешь - простую тихую жизнь, лишенную всяких тревог.  — Как лицемерно, — мой голос был пронизан горечью, я хотела отстраниться, но его пальцы все ещё крепко держали меня. Я была уверено, что на этом месте на коже останется след.  В словах Эдварда не было ни капли надежды - только, выжигающая всё на своём пути, тоска. — Можешь не стесняться в выражениях, — его шёпот обжигал кожу. Он склонился так близко, что я чувствовала его дыхание на своих губах. — Ну же, Энни. Скажи мне это. Скажи, что я подонок, который превратил твою жизнь в ад. Начни. Наконец. Меня. Ненавидеть.  Его большой палец медленно погладил меня по щеке. В этом жесте было столько скрытой нежности, что она причиняла физическую боль, так остро контрастируя со словами, срывавшемся с его языка.  — Я не могу… Его губы были в миллиметре от моих. Я перестала дышать. Весь мир сузился до крошечного расстояния между нами. — Я умру, если не сделаю этого, - выдохнул он.  И его губы накрыли мои — отчаянно, жадно. Это было признание в ядовитой ревности и манифест болезненной привязанности, которую он прятал внутри. Я вцепилась в ворот его рубашки, притягивая ближе и отвечая с той же обреченностью, словно пытаясь доказать ему и самой себе: его сомнения больше ничего не значили. Я хочу быть рядом. Его губы были повсюду, они обрушились на меня нескончаемыми потоком нежности, в которой я тонула. Пульс грохотал в висках так оглушительно, что заглушал голос разума. Но я была уверена, что цена за этот краткий миг надежды— вся боль, которая придёт потом, — оправдана.  И я готова была её заплатить. Если бы сейчас передо мной стоял сам дьявол, я бы уже не изменила решения, снова и снова выбрав тьму.