7. Живые и мёртвые

      Хаджиме никому не рассказывает, но ему всегда тяжело даётся нахождение в обществе. Он не социапат — разве что самую малость, — но, если бы был выбор: остаться дома или выйти в люди, Коконой без раздумий выбрал бы первый вариант. Мужчина легко мимикрирует, сливается с толпой, чтобы везде быть своим и не прослыть «изгоем», с его статусом быть за чертой — непростительно. Хаджиме может смело сказать, что с некоторыми из верхушки на короткой ноге, но что-то большее?       Пустить кого-то за чётко проведённую черту? Вновь позволить коснуться своей души, на которой и без того хватает глубоких незаживающих шрамов, что кровоточат и по сей день? Нет.       Для Коконоя дружба — гнилое болото, вокруг которого разбросана зыбкая топь, и любой шаг по ней — смерть. Мужчина больше не хочет страдать, а потому никого не подпускает слишком близко. Даже лисица Мия остаётся где-то за гранью, потому что в конечном итоге никому не будет интересно, а что там у него за душой.       В машине привычно пахнет корицей, ванилью и апельсином. Хаджиме глубоко вздыхает, пытаясь успокоить самого себя. Коконой любит свою жизнь такой, какая она есть. Он просчитывает каждый шаг наперёд, а ещё точно знает — одному безопаснее, потому что нет риска новой потери. Если ты всегда один, то никто не причинит тебе боли.       Никто.       — Твою мать, — мужчина вцепляется пальцами в руль, будто за последнюю ниточку, способную удержать его на плаву. Какая же была ошибка посадить тогда Хатори к себе в машину. Лучше бы он повёл себя, как последняя паскуда — объехал бы девушку и ничего в жизни не изменилось. Он по-прежнему принадлежал только себе, но теперь...       Спать с ней в одной кровати оказывается слишком правильно. Всё тело наполняется кипучей живой энергией, Хаджиме кажется, что он восстает, как феникс из пепла прошлой жизни; выбирается из липких объятий памяти, где царит призрак давно умершей девушки. Хатори — сплошное исцеление, вот только Коконой о нём не просил.       Он считает себя абсолютно здоровым.       «Лжец» - ехидно говорит внутренний голос. Мужчина злится, потому что мысли о том, чтобы попробовать хотя бы какое-то подобие отношений с другой девушкой, вызывают в нём ужас и неясное волнение. Как может он посягать на яркий свет, излучаемый Хатори, если рискует и её запачкать своей тьмой? — «Какие идиотские отмазки!»       — Плевать, — очередное враньё самому себе, потому что до этого момента не было необходимости в подобных вещах. Хаджиме нужно просто погрузиться в работу, а это всегда помогает выбросить лишние мысли из головы. Чёткий мир цифр выручает банкира в любой сложной ситуации, потому что легче понять, как сложить дебет с кредитом, чем выяснить, как же нужно действовать в сложившихся обстоятельствах.       «Как-как» — ехидный внутренний голос — мужчине точно к психиатру нужно — и не думает затыкаться. — «Бери её, чего тянешь? Пора перестать страдать по мёртвой девушке, с которой у вас бы всё равно ничего не сложилось.»       Наверное, если бы не бешенная скорость, с которой Коконой добирается до здания организации и игнорирует все запрещающие сигналы светофора, то случайные прохожие могли бы лицезреть весьма забавную картину, как банкир ругается сам с собой, так ещё и жестикулировать умудряется. В конечно итоге, в офисе Хаджиме появляется ещё более нервным и взбешённым, чем был до этого.       Он проносится по коридору, словно ураган, а на вежливые приветствия бурчит что-то невнятное — складывается впечатление, что в офисе завёлся медведь-шатун.       — Хаджиме-сан, вы...       — Потом! — рявкает Коконой и скрывается за тяжёлыми дверьми своего кабинета, будто бы корабль после сильнейшего шторма, наконец-то вернувшийся в родную бухту. Мужчина кидает на широкий диван свою сумку и усаживается в кресло, резко придвигая к себе папку с документами, чтобы с головой погрузиться в работу.       Дверь открывается, и в кабинет просачивается мягкий аромат карамели и миндаля. Хаджиме хочется голову в плечи втянуть, будто он ребёнок, пойманный за сокрытием табеля с плохими оценками.       «Хатори лучше пахнет», — мужчина не успевает ухватить эту мысль, чтобы спрятать на самом дне, а потому молча соглашается с данным заявлением.       — А я уж думала, что ты пробил сверхпрочное стекло головой и шагнул вниз, — Мия проходит в кабинет и без приглашения усаживается в кресло, смотря на банкира внимательными тёмно-синими глазами. Коконой её взгляда иногда боится, и дело тут не только в том, что молодая женщина порой смотрит, как её муж — будто наизнанку выворачивает; у неё глаза — бездонный океан, чьи тихие спокойные волны утянут на дно без возможности выплыть. — А девочка где?       Хаджиме сильнее стискивает зубы, так, что об его скулы можно запросто порезаться теперь. Головы не поднимает, потому что сам уже думает: почему он оставил её дома? Почему, чёрт возьми, без Иваты становится так плохо, будто внутренности узлом скручивает?       — У меня, — кидает коротко в ответ, и над ними повисает тишина. Коконою даже глаз поднимать не нужно, чтобы увидеть удивление на лице Мии Хайтани, а её вообще мало чем можно поразить — с таким-то мужем немудрено.       — Думается мне, что это можно смело назвать серьёзными отношениями, раз ты пустил её в святая святых.       — Ты мне сеанс психоанализа пришла провести, лисица? Иди мужа лечи, — огрызается банкир, а молодая женщина усмехается.       — Его не нужно, к счастью, он полностью здоров, — она улыбается. — То есть ты в таком состоянии, потому что...       — Потому что, кроме меня, тут никто не работает! — раздражённо рявкает Хаджиме и откидывает с лица длинную серебристую прядь. — Ты только о Хатори пришла спросить?       — Ну, нам, знаешь ли, не помешает в команде личный хакер, а то остальные системные администраторы — фрики, как на подбор. Разве не лучше будет оформить Хатори сегодня же?       — Я дал ей денёк отлежаться после погони от полиции.       Мия усмехается, а затем поднимается из кресла и забирает со стола банкира одну из папок, чтобы облегчить мужчине жизнь. Женщина решает больше не комментировать происходящую ситуацию — Коконой хранит внутри себя много тайн, и чтобы их раскрыть потребуются уйма времени и терпения, но раз уж вселенная решает, что Хаджиме пора перестать цепляться за прошлое, мужчине остаётся лишь смириться с этим, а Хатори найти все ключики, чтобы отпереть сердце своего соулмейта.       Впрочем, судя по банкиру, девушка уже имеет успехи, просто сама не знает об этом.       — Не переусердствуй, Хаджиме, — она выходит из кабинета, оставляя за собой шлейф из нежного запаха карамели и миндаля, а Коконой понимает, что отчаянно хочет ощутить аромат граната и грейпфрута.       Сегодня привычные вещи вообще не помогают сосредоточиться, и Хаджиме выдвигает ящик стола, чтобы достать оттуда упаковку таблеток и принять одну — мужчина не может разобраться сам с собой, а просить совета не у кого, потому что это означает снова раскрывать свои тайны кому-то постороннему. Всё было бы намного проще, если бы Коконой мог относиться к Хатори, как к младшей сестре — так изначально и планировалось, вот только организм банкира против — мужчина её хочет.       К счастью, подавители снимают часть симптомов, хотя бы удаётся унять на время немыслимую тягу к Ивате, а Хаджиме пару раз ловит себя на мысли о том, что хочет сорваться домой и проверить, как она там.       «Наверняка уже влезла, куда нельзя», — с одной стороны эта мысль грызёт, точно мелкие острые зубы какого-нибудь хищника — это личное пространство, которое ни с кем никогда не делилось, а с другой —Коконой понимает, что это закономерно. Ивата упрямая и любознательная, это её природа, а мужчина совсем не хочет душить в ней горячую энергию. Зачем? В их странном союзе уже хватает тлена и печали: Хаджиме несёт их на плечах, точно тяжёлый плащ.       В какой-то момент мужчина даже поднимает трубку, чтобы позвонить девушке, а затем с острым отчаянием понимает — он даже номера Иваты не удосуживается спросить. Зачем? Хаджиме был уверен, что всё будет не так серьёзно, но симптомы болезни прогрессируют. Волнение набирает обороты, как торнадо — ещё чуть-чуть и всё сметёт. Хатори хоть и кажется сильной, но Коконой чувствует в ней хрупкость.       — Дан, — мужчина нажимает на кнопку коммуникатора, и сразу же звучит голос его помощника. — Мне нужно найти номер Хатори Иваты, да и вообще всё, что сможешь накопать на неё. После этого передай документы в отдел кадров — у нас новая вакансия в отделе, пусть оформят.       — Будет исполнено, Хаджиме-сан, — коротко отвечает Ким, и связь прерывается.       Через полчаса помощник заходит в кабинет своего начальника и кладёт ему на стол тонкую папку со всей информацией, что смог найти, а ещё предоставляет оригинал заявления на зачисление в их отдел.       — Информации катастрофически мало, такое ощущение, что мадемуазель методично её подчищала, — Дан усмехается. — Я могу чем-нибудь ещё помочь?       — Нет, — Коконой пролистывает скудную информацию, сразу же выхватывая дату рождения своего соулмейта. — А ты не воробушек, а упрямая коза, оказывается. Спасибо, Ким, ты свободен.       Как только за помощником закрывается дверь, Хаджиме набирает номер телефона, что зарегистрирован на имя Иваты, однако на том конце провода сразу же отвечает механический женский голос, сообщающий, что абонент недоступен. Коконой закусывает губу, ощущая, как его внутренности сковывает холод — память издевается и подкидывает воспоминания о том дне, когда Хаджиме опоздал.       — Нет, этому должно быть какое-то объяснение, — тихо шепчет Коконой, уже жалея, что отказался от стационарного телефона в квартире, потому что не хотел, чтобы его беспокоили лишний раз. Мужчина задумывается, пытаясь мыслить логически, и затем приходит озарение: если Хатори пыталась скрыться от преследования, то должна была избавиться от телефона с симкой в первую очередь. Хаджиме вновь нажимает на коммуникатор: — Дан, купи телефон и сим-карту, зарегистрированную на левака.       — Сделаю.       К вечеру, когда кипение достигает критической точки, Коконой наконец-то оказывается дома, вот только вместо тёплого приёма от своего соулмейта, Хаджиме встречает привычная тишина, и впервые мужчина испытывает отчаяние из-за этого. Он кладёт на комод коробку с новым телефоном, а на пол — пакеты с продуктами, пришлось отправлять за всем этим Кима.       — Хатори? — с надеждой зовёт Коконой, но квартира вновь откликается тишиной. — Воробушек?       А затем сзади раздаётся звук открывающегося замка, и Хаджиме резко разворачивается назад, мгновенно окунаясь в умопомрачительный аромат граната и грейпфрута. Он встречается взглядом с испуганными светло-зелёными глазами — будто камушки из речной гальки, очищенные до блеска.       — Где ты была?!

***

      Район, где находится мастерская, резко контрастирует с тем, откуда только что приехала Ивата. Это, конечно, не гетто: всё чисто, опрятно, рядом с такими же маленькими магазинчиками ютятся небольшие домики с высокими деревянными оградами, сквозь которые прорастает плющ, но после роскоши района, где находится дом Хаджиме, различия слишком очевидные.       Впрочем, Ивата выросла в условиях ещё хуже, чем эти: огромный человеческий муравейник, где жизнь протекает практически на голове другого человека. Хатори не испытывает ностальгии по месту, что была вынуждена покинуть из-за своей выходки с новостной программой. И дело здесь не только в том, что у Коконоя своя отдельная огромная квартира, где можно потеряться, а в том — что девушка больше не одна.       И она собирается вырвать своего соулмейта из цепких лап прошлого.       Девушка доходит до нужного места и сверяется с адресом, выписанным на листок бумаги. Она открывает дверь, и над головой звенит колокольчик — тонкая мелодичная трель, что совсем не вяжется с грубой атмосферой этого места. Здесь остро пахнет машинным маслом, дешёвым кофе и железом. На звук выходит высокий мужчина с темными волосами в синей робе и белой майке.       — Могу я вам чем-то помочь?       — Да, я бы хотела поговорить с Кеном Рюгуджи.       — Это я, — мужчина склоняет голову набок, рассматривая невысокую кудрявую девушку перед собой. — Чем могу вам помочь?       И вот тут у Иваты наступает полный рак речи, потому что она и слова из себя выдавить не может, тупо таращась на хозяина мастерской. А вдруг он вообще ни чем не может ей помочь, и весь этот путь девушка проделала зря? Страхи наваливаются на хрупкие плечи, и Хатори ощущает себя брошенным ребёнком, каким всегда по сути и была.       — Я…       — Судя по тому, что пришли вы пешком, вряд ли вам нужны услуги мастерской, — Рюгуджи усмехается и достаёт из кармана пачку сигарет. Он закуривает, и по небольшому помещению, где принимают клиентов, плывёт горьковатый сигаретный дымок. — А что нужно?       — Хочу знать всё о прошлом Хаджиме Коконоя, — как на духу выпаливает Хатори и сразу же видит удивление, смешанное с заинтересованностью, на лице мужчины. Ивата решает опередить его вопрос. — Я — его соулмейт.       — Вот же крыса пронырливая, даже здесь умудрился выиграть джек-пот, — усмехается Кен и делает затяжку. — А почему бы не спросить об этом у самого Коко?       Хатори супится и опускает голову вниз, теребя лямку рюкзака. Она Рюгуджи напоминает маленького воробушка, попавшего под дождь. Он совсем один, но продолжает бороться с коварной стихией.       — Потому что он не расскажет, — наконец-то говорит Ивата. — Я понимаю, что, возможно, зря к вам пришла, но вы работали с Сейшу, а у него…       — Так ты об Акане хочешь узнать? — Кен цокает. Пока Инуи был жив, они часто вспоминали деньки боевой славы, пока всё не пошло наперекосяк, но поскольку со временем все рассосались кто куда, Рюгуджи и Сейшу продолжали держаться друг за друга, а потому смело могли называться лучшими друзьями. Естественно, что Инуи рассказал ему о влюблённости Хаджиме в его старшую сестру. — Тебе не о чем переживать, соулмейт Коко, Акане давно мертва.       — Зато он продолжает что-то чувствовать к ней, — Хатори поднимает к мужчине голову, и Кен испытывает чувство восхищения от своевольного упрямого выражения на лице Иваты. — Расскажи, пожалуйста. Ты — моя последняя надежда.       — Пойдём, — Кен указывает на небольшую каморку, служащую ему кабинетом. — Это будет не быстрый разговор.       Так и оказывается, Ивата уходит от Рюгуджи через пару часов, крепко сжимая в кулачке бумажку уже с другим адресом. Девушка сама не знает, зачем хочет поехать в это место, но затормозить себя не пытается. Хатори понятия не имеет сколько сейчас времени, а на улице темнеет быстро, но вряд ли Хаджиме будет волноваться — скорее всего специально задержится на работе, поэтому у Иваты нет причин возвращаться в его квартиру прямо сейчас.       Она добирается до места и заходит туда, где мёртвые всегда молчат. Атмосфера этого места жуткая и давящая, и Ивате кажется, что кто-то наблюдает за ней: призраки людей, чьи кости давно сгнили в земле или стали пеплом. Кен нарисовал подробную карту, как пройти к нужным могилам — брат и сестра встретились после смерти, оказавшись в соседних могилах.       Хатори пару раз теряется среди множества памятников, но в конце концов находит нужный ей. Она останавливается на почтительном расстоянии, потому что присутствия Акане и без того слишком много. Губ касается ядовитая усмешка, когда Ивата видит букет пышных белых лилий, лежащих у надгробия.       В этом вся Акане при жизни: благоухающая нежная красавица, чьей внешностью восхищается большинство. Она легко затмит собой любую, а где уж с ней тягаться Хатори? Скромной лаванде. Ивата переставляет отяжелевшие ноги ближе, чтобы рассмотреть фотографию.       Девушка медленно поднимает руку и кладёт на холодный серый камень.       — Отдай мне его, — шепчет она, а из глаз брызгают слёзы. — Отдай, зачем он тебе?       Голос Хатори — одинокий крик в абсолютной тишине. Здесь полно слушателей, но ответа никто не даст.       — Отпусти его, Акане, позволь быть счастливым, — Ивата опускается на колени, готовая отдать что угодно, лишь бы Хаджиме излечился от своей зависимости; от глупой давней преданности мёртвой девушке. — Отдай!       Хатори долго сидит у могилы Акане, обняв колени руками и смотря в никуда. Нет сил даже встать, потому что это оказывается тяжелее, чем она предполагала вначале. Теперь Ивата знает большую часть прошлого своего соулмейта, но особого облегчения это не приносит. Коконой остаётся загадкой-головоломкой, и её необходимо разгадать.       Хатори возвращается в квартиру банкира поздно, еле переставляя ноги от усталости, а в лифте жадно принюхивается, будто ловит глюки: аромат Хаджиме разлит в узком пространстве, и девушке ужасно сильно хочется его увидеть и коснуться, чтобы ощутить под пальцами тепло кожи.       Она выходит из лифта и подходит к двери, поворачивает ключ и открывает дверь, сразу же испуганно шарахаясь назад, потому что её фантазия оживает буквально на глазах: Коконой резко разворачивается к ней, обдавая волной сногсшибательного аромата ванили, апельсина и корицы. Хатори тянется к нему, как источнику живительной влаги. Они встречаются глазами — его чёрные сияют от ярости, словно грозовые тучи, внутри которых сверкают разряды молний, и Ивата не понимает, что на мужчину нашло.       — Где ты была?! — рявкает Хаджиме, а затем хватает девушку за тонкое запястье — тяжёлые оковы из длинных сильных пальцев, которые не хочется снимать, и втягивает внутрь квартиры.       Мгновение, и Хатори оказывается в его объятиях, утыкаясь лицом в крепкую грудь. От шёлковой рубашки пахнет ещё слаще и сильнее, и Ивата жадно тянет носом, прижимается щекой к гладкой ткани, сквозь которую проступает жар мужского тела, чувствуя, как его руки смыкаются за её спиной.       Слёзы уже готовы вновь брызнуть из глаз, потому что Хатори кажется это волшебным сном. Она осторожно поднимает руки и смыкает их на талии Хаджиме, ощущая, как он запускает пальцы ей в волосы, наматывая тугие колечки на фаланги. Коконой впервые выказывает так явно свою привязанность к соулмейту.       Ему небезразлична его родственная душа.