8. Лёд трескается

      Хатори редко доводилось в жизни принимать объятия. Если сказать ещё честнее, то последнее было таким нечётким и расплывчатым, что девушка уже не может точно сказать — кто конкретно её обнимал? Единственное объятие мамы? Добросердечной нянечки в детском доме? Такой же потерянной одинокой девчонки, сердце которой ещё не обратилось в камень окончательно?       Пожалуй, что всё сразу.       Ивата и не подозревала до встречи с родственной душой, что тактильный голод в ней настолько силён. Хаджиме одним прикосновением умудряется разрушить толстую каменную стену, которую девушка годами возводила вокруг себя, чтобы ненароком не позволить лишней слабости. Если Хатори расслабится, то окружающий мир раздавит её.       А теперь Ивата рук разжать не может, крепко стискивая тонкими пальцами шёлковую ткань рубашки на спине Коконоя. Девушка чувствует, как колотится её сердце в груди, потому что это объятие — тесное, первое — кажется Хатори настоящим сокровищем. Ивата уверена, что впоследствии, как только Хаджиме отстранится, она будет ещё долго обсасывать этот момент во всех подробностях.       Тепло его кожи через ткань рубашки ощущается слишком правильно. Изысканный аромат туалетной воды мягко обволакивает тело Иваты, и она украдкой тянет носом, с жадной решимостью желая запечатать этот запах внутри себя. Хатори щекой чувствует удары сердца Коконоя — частые и быстрые, будто бы мужчина нервничал, не находя себе места.       Его пальцы мягко сминают волосы девушки, аккуратно перебирая тугие колечки, что сами собой цепляются за фаланги и украшают их. Другая рука лежит на талии — обжигающе горячая даже сквозь несколько слоёв ткани, и Ивата от этой тяжести готова скулить, подаваясь ближе к гибкому поджарому телу банкира.       Хатори ощущает слабые отголоски чувства Хаджиме — будто они доносятся сквозь толщу воды, но всё же они есть, и девушке они чудятся золотистыми жемчужинами, скатывающимися ей в ладони. Коконой тяжело расстаётся с тем, что хранит внутри себя, но сейчас мужчина слишком поглощён облегчением и радостью, что с родственной душой всё хорошо.       — Ты…       — Замолчи, — в голосе нет грубости или злости. Ивата послушно замолкает, потому что понимает — Хаджиме им обоим даёт ещё немного времени, прежде чем снова возведёт между ними стену. Вот только теперь Хатори ещё больше хочет преодолеть все препятствия, чтобы иметь возможность в любую секунду коснуться Коконоя.       Она — дикая кошка, гуляющая сама по себе. По крайней мере, хочет такой казаться, но теперь Ивата готова отказаться от этой мнимой независимости и покорно войти в объятия одного-единственного мужчины. Хатори хочет быть слабой и обласканной.       Однако всё когда-нибудь заканчивается, и вот Ивата чувствует, как руки Хаджиме исчезают с её тела, а вместе с ними уходит приятное тепло. Стоит мужчине сделать шаг от неё, как Хатори кажется, будто её из уютного дома выталкивают за порог под лютую стужу. Руки сами собой взлетают вверх, и девушка обнимает себя ими за плечи, не видя, каким взглядом на неё смотрит Коконой.       «Маленький бедный воробушек, ну почему тебе так не повезло меня встретить?» — он закусывает щёку изнутри, глядя на тёмную макушку Иваты. Девушка выглядит слишком худой и тонкой, будто бы вот-вот рассыплется на его глазах. И за грудной клеткой разливается горечь.       — Где ты была? — устраивать допрос совсем не вяжется со стилем Хаджиме, но ему действительно интересно, куда могла уйти Хатори, учитывая, что — некуда. Более того, заставила его волноваться, а это уже вообще из разряда фантастики.       — Гуляла, — бурчит себе под нос Ивата, рассматривая мысы истрепанных временем кед, а Хаджиме в уме делает пометку, что Хатори необходимо сменить полностью весь гардероб, так что карта его будет расчехлена по полной программе.       — Вот как? — мужчина скрещивает руки на груди, сам не замечая, что дышит глубоко и медленно — нежный аромат грейпфрута и граната разливается по прихожей, точно пыльца с первых цветов. — Вот уж не думал, что ты любитель прогулок.       — Да так-то ты вообще обо мне много не знаешь, — резонно замечает Ивата, и Коконой закусывает губу.       «Неплохо, воробушек, когти у тебя что надо», — и всё равно Хаджиме чувствует досаду от слов родственной души. Он себя собакой на сене ощущает: и связь пытается не строить, но и любопытство распирает.       — Ты голодна? — Коконой делает шаг назад и подхватывает с пола пакеты, а затем разворачивается в сторону кухни. — Я приготовлю ужин.       Мужчина уходит, а Хатори чувствует досаду: его вопросы напрягают, потому что Ивате не хочется ничего рассказывать о том, где она была. Девушка уверена — Хаджиме это не понравится, но при этом… Как только он теряет интерес к этой ситуации, возникает желание спровоцировать банкира. Выудить из него ещё больше живых эмоций!       Ивата скидывает кеды и уходит в противоположную сторону, к своей безликой серой спальне, но что-то дёргает её назад, и Хатори поворачивает голову к входной двери, а взгляд сам собой цепляется за уличную обувь.       «Неужели мы настолько разные?» — с глубокой саднящей тоской думает Ивата, глядя на свои поношенные выцветшие кеды и начищенные до блеска лаковые туфли Коконоя, что наверняка стоят несколько сотен тысяч йен. Образы настолько разные, что их рядом невозможно представить.       Девушка поднимает голову и глядит в дверной проём, ведущий на кухню. Она слышит, как Коконой шуршит пакетами, разбирая продукты, и вдруг приходит ещё одна мысль: «Он ведь для меня ужин делает. Хаджиме — мой соулмейт, и я никому не позволю встать между нами!»       Плевать, что они из разных миров. Противоположности — притягиваются, и Ивата сделает всё, чтобы сломать стену холода между ними, потому что Коконой слишком долго пребывает в уверенности, что любит давно мёртвую девушку. Мертвецы не ответят взаимностью, но живые — да.       Тем более, что объятие Хаджиме буквально кричит о том, что ему вовсе не наплевать! И не имеет значения, каприз Вселенной это, или желание самого Коконоя.       Мужчина что-то чувствует к Хатори, и этому маленькому хрупкому ростку надо дать окрепнуть.       Ивата идёт в спальню и скидывает с себя уличные вещи, влезая в привычную домашнюю одежду: растянутую футболку, изначально большую на пару размеров, и широкие шорты. Девушка закусывает губу, когда видит себя мельком в зеркале. От собственного отражения плакать хочется, потому что подлая память подсовывает образ Аканэ — ухоженной и красивой девушки.       «Надо вплотную заняться своим внешним видом!» — с отчаянием думает Хатори, которой до этой минуты было вообще плевать, как она выглядит. Однако осознание того, какой является первая любовь Хаджиме, круто бьёт под дых. Ивате никогда не дотянуть до такого уровня. Руки сами взлетают к кудрявым пышным волосам и пытаются собрать их в хвост, но как на зло, на макушке образовываются «петухи», да и ложатся в итоге локоны некрасиво и неряшливо.       Хатори стонет и сдёргивает резинку с кудрей, чувствуя лёгкие уколы боли от вырванных волосков. Что вообще можно сейчас сделать со своей внешностью, если раньше девушка этим вопросом не задавалась?       — Лучше бы я одежду себе заказывала, чем копалась в прошлом Хаджиме, — бурчит Ивата и снова поднимает взгляд к зеркалу. Она больше похожа на тощего угловатого подростка в таком виде, а не на молодую изящную девушку. Шорты в момент слетают на пол, благо длина футболки позволяет остаться и без этой детали гардероба. Хатори придирчивым взглядом осматривает свои ноги — колени слишком выпирают, а ещё синяков мелких полно, да и вообще — было бы неплохо избавиться от лишней растительности.       В конечном итоге, на кухню Ивата заходит одетой так, чтобы не было видно ни рук, ни ног — она вся кажется себя несуразной и некрасивой, а предательская память то и дело подсовывает образ Аканэ, что бесит своей идеальностью. Хатори усаживается за высокий барный стул и впивается взглядом в широкую спину Коконоя, крутящегося у плиты.       — Не знала, что ты умеешь готовить, — говорит Ивата, чтобы нарушить воцарившуюся тишину. Её даже уютные домашние звуки не разбавляют, хотя до этого момента Хатори не приходилось наблюдать за кем-то, кто бы готовил для неё.       На кухне вкусно пахнет поджаривающимися овощами и мясом в кисло-сладком соусе, а ещё рисом, что варится в рисоварке. У Хаджиме даже во время готовки наведён идеальный порядок, а разделочная поверхность сияет чистотой. Если бы готовить взялась Хатори, то кухня Коконоя превратилась бы в поле боя.       — Об этом вообще мало кто знает, — бросает через плечо банкир, следя за овощами, нарезанными тонкой соломкой. Он перемешивает их, поддерживая под глубокой сковородой высокий огонь, а ещё успевает посматривать за свининой, весело скворчащей в другой посудине. Ивата против воли заглядывается, отмечая насколько же красив Хаджиме: серебристые волосы мягко сияют под якрим светом ламп, а бледная кожа кажется матовой, будто по ней рассыпают невидимую пудру, на щеках то и дело возникает тень от длинных ресниц, когда Коконой опускает взгляд к плите. — Так где ты была на самом деле?       Хатори закусывает губу, продолжая жадно пялиться на мужчину, но через пару секунд молчания он разворачивается к девушке и приподнимает бровь, ожидая ответа.       — Я же уже ответила.       — Воробушек, ты, может, и хороша, как хакер, но вот врать у тебя выходит из рук вон плохо, — Коконой хмыкает и снова разворачивается к овощам, чтобы помешать их и добавить специй. Ломтики перца, моркови, зелёного лука и картошки становятся лаковыми от масла, обволакивающего каждый кусок, а ещё источают умопомрачительный аромат.       — Хочешь дать мне пару уроков? — позади раздаётся смешок, и Хаджиме чувствует, как по коже проходят мурашки: как так выходит, что даже без скрепления связи, Коконой может так остро ощущать эмоции и чувства Хатори? Она нервничает и пытается скрыть это за издёвками, но выходит не слишком хорошо.       — Я не лгу, просто никогда не говорю всю правду.       Ивата хмурится, а затем шипит — от волнения слишком сильно успевает расковырять заусенец на большом пальце, и на колени падает крупная капля алой крови, пачкая ткань шикарной кляксой. Девушка сразу же тянет фалангу в рот, совсем как маленькая, а Коконой бросает лопатку на столешницу и подходит к Ивате, обхватывая запястье длинными тёплыми пальцами.       — Дай посмотреть, — и девушка не может противиться, хотя меньше всего хочется демонстрировать свои вредные привычки человеку, что со стороны кажется идеальным. Хаджиме бережно осматривает раненую плоть, отмечая про себя, что у Хатори вся кожа вокруг ногтей воспалена, и тут же ставит в уме галочку — надо купить мазь и какой-нибудь лак, чтобы отучить девчонку от вредной привычки. — Сейчас дам перекись и пластырь. Иди сюда.       Мужчина, не отпуская руки Иваты, подводит их обоих к раковине, чтобы смыть лишнюю кровь. Он ставит Хатори перед собой и включает воду, а затем достаёт с верхней полки медицинские принадлежности, а когда опускает голову, то понимает — соулмейт снова непозволительно близко, так что Хаджиме может запросто зарыться носом в роскошную гриву волос.       Аромат грейпфрута и граната обволакивает со всех сторон, становится прочной плёнкой на коже, и Коконою не хочется её стирать. Он дышит глубоко, наблюдая за тем, как Ивата смывает с пальца кровь, а потом — будто ничего необычного не происходит — поворачивается к Хаджиме лицом.       — Вот, — она поднимает руку, демонстрируя ярко-красную ранку без следов крови, вот только Коконой смотрит на лицо Хатори.       «Ты всегда была такой красивой?» — она кажется ему ужасно милой; такой домашней, родной, что за грудной клеткой рассыпается горячее тепло. Подобного Хаджиме не мог ощутить долгие годы. Мужчина, как в трансе, уже тянется к щеке Иваты, чтобы погладить, но в последний момент одумывается и суёт пузырёк с перекисью в узкую ладонь.       — Обработай и заклей, — велит банкир и спешит к ужину, что уже начинает подгорать. —Зараза!       Хатори делает так, как говорит Коконой, а сама прячет улыбку за копной волос: этот взгляд Хаджиме она будет хранить в памяти так же бережно, как и их недавнее объятие. Ивата ничего не знает об отношениях между мужчиной и женщиной, но выражение лица Коконоя было слишком «говорящим», и, кажется, он сам этого не понял.       На её счастье.       — Может, я могу чем-то помочь? — удивительно, как стремительно меняется настроение рядом с родственной душой: Хаджиме и сам не понимает, на каких эмоциональных горках катает Хатори. Вот она готова утопиться в своих же слезах, ненавидя собственную внешность, а вот радуется, как ребёнок, потому что соулмейт одаривает её проникновенным жадным взглядом.       — Да, — раздражённо бурчит Коконой. — Сядь и не отсвечивай, а ещё лучше — займись новой игрушкой.       — Какой?       — В коридоре лежит твой новый телефон и «левая» сим-карта. Если уж собралась работать на «Бонтен», то должна быть всегда на связи, — он выключает огонь и продолжает всё внимание отдавать ужину, лишь бы вновь не кинуть вороватый взгляд на Ивату. А она скрывается в тёмном коридоре, откуда возвращается с белой прямоугольной коробочкой.       «И чтобы я всегда знал, где ты», — но вслух мужчина этого не скажет.       — Вау, — улыбка сама собой появляется на губах, когда Хаджиме слышит неприкрытый восторг в голосе родственной души. Против воли хочется начать заваливать её подарками, чтобы вновь услышать эту интонацию. — У серьёзных дядей все игрушки крутые.       — У серьёзных дядей другие игрушки, воробушек, — он ставит на мраморную столешницу тарелки, от которых исходит восхитительный аромат, и Хатори чувствует, как рот наполняется слюной, а её желудок предательски исполняет песню в стиле одинокого кита.       Хаджиме заламывает бровь и в упор глядит на Ивату, неловко усаживающуюся напротив.       — Ты ела сегодня вообще? — строго интересуется банкир, беря в руки палочки, а затем отправляя в рот порцию риса с мясом.       — Ну… — девушка мнётся, как двоечница на экзамене перед самым строгим преподавателем. — Утром кофе пила.       — И? — к горлу подкатывает горечь, и Коконой чувствует, как злость бурлит в крови.       — И… Всё, — Хатори отправляет в рот хрустящий перец, наслаждаясь его вкусом и тем, как он хрустит на зубах. — Для меня привычно не есть целый день.       — Хочешь здесь жить — будешь жить по моим правилам, — их взгляды встречаются. На этот раз никакой неловкости или теплоты. Две острые шпаги, заточенные для сражения, но Ивата быстро сдаётся, отводя глаза в сторону. Она готова пойти на что угодно, чтобы заполучить Хаджиме себе единолично. — Ешь.       «Этим и занимаюсь», — раздражённо думает Хатори, мысленно ещё и язык показывает Коконою, а на просторной кухне вновь воцаряется молчание, нарушаемой лишь звяканьем палочек о тарелки, да хрустом еды.       Хаджиме сам себе язык хочет откусить, но сказанного не воротишь. Не он ли ещё вчера хотел как можно скорее избавиться от присутствия Иваты в своей жизни? По крайней мере, минимизировать его, убрав из квартиры, а теперь — смотри-ка — устанавливает правила для совместной жизни. Да какая ему вообще разница: что она ела за целый день? Однако же мужчина чувствует беспокойство, а взгляд цепляется за тонкие пальцы, и банкиру чудится, что кожа на них слишком тонкая, туго натянутая на костяшки.       В какой-то момент Коконой понимает, что внимательно следит за тем, сколько уже съедено Хатори. Он переживает за неё! И глупо думать, что перестанет это делать, если девушка исчезнет из поля его зрения. Да и как, если Коконой ей работу предлагает в своём же отделе.       «От этой связи никак не избавиться!» — банкир крепче стискивает пальцами палочки, наблюдая за Иватой, а она глаз от тарелки не поднимает. Любопытство вновь берёт верх, и Хаджиме начинает гадать куда могла пойти Хатори? Хотя единственный её интерес сейчас — родственная душа.       — Ты не воспользовалась карточкой, — девушка замирает, будто вор, пойманный за руку. Она встречаемся взглядом с чёрными глазами Коконоя, что смотрит слишком внимательно — того и гляди дыру прожжёт.       — Да, времени не было.       — Вот как? — он ухмыляется, но атмосфера повисает зловещая, и Ивата с очевидной ясностью видит, кто на самом деле её соулмейт — опасный преступник, щёлкающий конкурентов, как орешки. — Какая занимательная вышла у тебя прогулка.       — Да, — тихо отвечает Хатори. — Не то слово.       — Мне вот интересно, воробушек, а если я сейчас подключусь к камерам в квартире, что я там увижу?       — Ничего занимательного, — девушка улыбается, а Коконой хмыкает: оба понимают, что система видеонаблюдения правды не скажет, потому что хакер взломала её.       — Поверю на слово, — но оба понимают, что это не так. Хотя бы потому, что Ивата в принципе не должна знать об установке камер, а если знает — значит была в его кабинете. Хаджиме ничего серьёзного дома не хранит, поэтому возможные поиски информации его не пугают. Зато очевидным становится другой факт — Хатори была в его спальне и видела фотографию Аканэ. — Ты знаешь, что рыться в чужих вещах нехорошо?       — Неа, — дерзко отвечает Ивата, однако в глаза не смотрит. Остатки риса со свининой — самое интересное и на это можно любоваться вечность. — Откуда ж мне?       — Придётся учиться манерам, воробушек. Моя спальня — только моя.       «Ну это ты так думаешь, Хаджиме!»