14. Изумрудные осколки

      Глаза Симидзу так явственно отпечатываются на сетчатке, что Хатори может видеть их даже с закрытыми веками. Девушка вздрагивает, думая, что дно серебристых омутов будто кладбище с древними крестами, заросшими паутиной и бурьяном. Страшно. Холодно. И бесконечно одиноко.       Ивате требуется около десяти минут, чтобы взломать систему и вернуть утерянные записи — из сети невозможно удалить что-то до самого конца. Она делает ровно столько, сколько от неё просят, хотя могла бы найти и ещё одну крысу, помогающую Рео Караги проникнуть в «Бонтен» под видом врача. Хороших хакеров не так много, но тот, что делал Караги документы и создал следы присутствия в реальной жизни — несомненно хорош.       Амада сворачивается клубочком на диване, сразу становясь маленькой и такой беззащитной, что у Хатори сердце в груди сжимается. Девушка, кроме Мии, особо ни с кем не общается из женской части коллектива, но глядя на Симидзу, у Иваты впервые появляется желание исправить это. С Амадой они могли бы крепко подружиться. Однако сейчас Хатори остаётся сидеть за столом в кабинете Хаджиме и просто глядит на Симидзу. Ивате и в страшном сне сложно представить, что Амада сейчас чувствует — её родственная душа не просто пыталась избавиться от их связи, номер два Бонтен хотел убить Симидзу.       Градус ярости в крови растёт. Хатори прикусывает щёку изнутри, понимая, что ужасно злится! Они — девушки — готовы на всё ради своих соулмейтов, а эти ослы так раскидываются своим шансом на счастье! Ивата сжимает руки в кулаки, оставляя глубокие полумесяцы на ладонях, что пульсируют и болят — хоть так выпустить часть своего гнева на тупых чванливых мужчин.       Симидзу удаётся спасти, но что будет с её дальнейшей жизнью, из которой исчезнет связь с родственной душой? Тем более, их отношения с Харучиё были скреплены. Хатори вздыхает и отводит взгляд от девушки, думая, что подглядывает за чем-то слишком личным. Ту боль, что сейчас испытывает Амада, невозможно описать словами, а уж испытать подобное…       Нет ничего удивительного в том, что, когда Коконой и номер три возвращаются, Симидзу заявляет, что больше не хочет работать на «Бонтен». Взгляд малахитовых глаз Иваты останавливается на Хаджиме: он стоит чуть позади Хитто, скрестив руки на груди. Мужчина уставший, это видно по тёмным кругам по глазам и жилке, нервно бьющейся на шее, однако он остаётся таким же притягательным для Хатори.       Таким же далёким и влюблённым в другую.       Ивате становится так тошно, что она хочет исчезнуть из здания вместе с Симидзу, однако остаётся на месте — с Коконоем сложно, но он, по крайней мере, не пытался убить девушку, лишь бы сохранить свою больную тягу к мёртвой Акане.       Остаток дня Хатори со своим соулмейтом не пересекается, потому что Хаджиме занят, разгребая проблемы, свалившиеся на «Бонтен» во время нападения. Ивата же незаметно выскальзывает наружу. Перед этим она находит домашний адрес Амады — ей упорно кажется, что Симидзу нельзя сейчас быть одной. Какой бы сильной девушка не казалась со стороны, она полностью разбита изнутри и кровоточит.       Ивате плохо даётся общение с другими, но с Амадой ей легко, как будто оно много лет друг друга знают. Симидзу кажется Хатори чудесной, и чувство, что Санзу её не заслуживает, только крепнет с каждым часом. Девушка не была хорошим другом, у неё и друзей-то нормальных никогда не было, но интуитивно Ивата думает, что приходить сейчас к Амаде с пустыми руками — нонсенс.       Ей, определённо, нужно крепко выпить.       Хатори добирается до района, где живёт Симидзу на такси, находит там магазин, торгующий алкогольными напитками и, используя карту, выданную Хаджиме, покупает несколько бутылок самого дорогого розового вина. Девушка заходит в подъезд и поднимается на этаж, где живёт Амада.       «Вот же сука!» — мысль проносится ярким всполохом, и Хатори не могла бы удержать её при всём желании, но когда она видит Симидзу — живой труп просто, — в мозгу вскипает ярость! Как можно так издеваться над своей родственной душой?       Девушки долго разговаривают на крохотной кухоньке Амады, попивая вино. И обе делятся непростыми история, хотя, Симидзу со своим придурком бешеным, любым родственным душам даст фору! Хатори смотрит на Амаду и чувствует, как сердце в грудной клетке рвётся на части от обиды и злости. Разве хоть одна из них заслуживает такого отношения?       Впрочем, Ивате грех жаловаться, если начать сравнивать. Коконой о ней заботится, даже начал наконец-то понимать, что брат и сестра из них такие же плохие, как из гуся — ядовитая змея. И всё же они по-прежнему топчутся на месте. Хатори ощущает вибрацию в кармане джинсов — телефон разрывается уже минут двадцать, но от выпитого алкоголя в организме появляется яд обиды, и Ивата не собирается отвечать на звонки своего соулмейта.       Уже глубокой ночью, когда Амада застёгивает молнию на дорожной сумке, а Хатори стоит около неё, она понимает — у Симидзу есть шанс вырваться из этого порочного круга и хотя бы попробовать жить счастливо, а Ивате всё также предстоит бороться с призраком мёртвой девушки. Это бесит.       Брюнетка крепко обнимает Симидзу на прощание, а затем возвращается в маленькую квартиру и вслушивается в тишину — тяжелую и давящую. Когда-то это место дышало любовью, взаимным притяжение и обоюдным желанием, а теперь не осталось ничего. Пепелище. Глубокая могила, куда номер два Бонтен заботливо укладывает своё — если оно у него есть — и Амады сердца.       Хатори так не хочет. Она губу закусывает до красноты, а затем достаёт телефон — тот снова разрывается — и отвечает на звонок.       — ГДЕ ТЕБЯ НОСИТ? — Коконой впервые повышает на неё голос, но почему вместо злости приходит удовольствие: банкир волнуется. — ЖИВО ГОВОРИ ГДЕ ТЫ!       — Не нужно, — довольно прохладно говорит девушка. — Я же не маленькая девочка, сама доберусь до дома.       — Адрес, Хатори, — ледяным, не терпящим возражений тоном, говорит Хаджиме. — Иначе будет очень плохо.       «Хуже, чем ты уже сделал?» — скептически думает девушка, а затем вновь вспоминает поступок Санзу. С другой стороны, у её родственной души не такой сумасшедший и поганый характер.       — Знаешь, ты палку-то не перегибай, — спокойным ровным тоном отвечает Ивата, а по языку разливается сладкий яд — отместка за все тупые отмазки Хаджиме на тему, почему они не могут быть настоящей парой. — Не нужно делать вид, что тебе есть до меня дело. Ты же знаешь, что бывают родственные отношения, когда брат и сестра годами друг друга игнорируют, и ничего страшного.       Сердце бьётся уже не в груди, а где-то в горле. Никто, кроме самой Иваты не знает, чего ей стоит сказать эти слова. Волнение захватывает тело подобно шквальному ветру, а девушка — тонкий хрупкий листок, гонимый злыми порывами. Однако Хатори больше не хочет играть в молчанку. Уж если Хаджиме её родственная душа, то пусть соответствует, а если нет…       Об этом даже думать страшно.       На том конце какое-то время воцаряется молчание: тяжёлое и плотное. Ивате страшно от него, но градус алкоголя в крови заставляя ярость и агрессию выйти на первую линию.       — Выйди из этого блядского дома. Машина у подъезда, иначе я поднимусь и разнесу весь этаж к хуям собачьим, поняла? — зрачки расширяются, когда Хатори слышит голос Коконоя. Он пропитан гневом, яростью и злобой, как бисквит сливочным кремом. Мужчина не просто зол, он взбешен, вот только девушке не страшно, потому что она понимает — словами задевает его душу куда больше, чем Коконой хочет. — Поняла?       — Да, — Хатори убирает телефон в карман джинсов и, оглядев напоследок квартиру, выключает свет и выходит прочь. Ноги наливаются свинцом и покалывают при каждом шаге, пока Ивата спускается вниз, а прямо около подъезда стоит машина Хаджиме.       Сердце совершает кульбит.       Хатори открывает дверь и проскальзывает в салон, где на неё наваливается тягостное молчание и умопомрачительный аромат Коконоя. Девушка сжимает губы и пристегивается, но автомобиль так и продолжает стоять на месте.       — Как ты…       — Какого хрена ты ушла и не предупредила меня? — ледяным тоном спрашивает Хаджиме. Ивата инстинктивно вжимается в кресло: мужчина так разговаривает с теми, кто провинился настолько, что единственное искупление — самовыпил.       — А должна? — тихо произносит Хатори. — Разве тебя так сильно волнует, где я?       — Ты задаёшь крайне тупые вопросы, что уже меня бесит, но мало того — не отвечаешь на мои, — он разворачивается к ней полу боком, и девушка видит следы усталости на красивом лице, а ещё злющие тёмные глаза — всё равно самые прекрасные. — Ты не просто рядовая сотрудница организации, ты — мой соулмейт и…       — Я даже в «Цветы» официально не вхожу и…       — Что? Как ты… — он захлопывает рот, а Хатори чувствует, как слёзы начинают щипать глаза; судорожное дыхание стягивает тонким обручем горло, и девушке невыносимо сильно хочется исчезнуть. Раствориться, как клочья тумана ранним утром.       — А ты и не собирался, да? Стать одной из «Цветов» означает официально признать, что я не просто твой соулмейт. О нет. Это означает признать, что ты — мой, — горько говорит Ивата и усмехается. Надрывно и зло. — А поскольку делать ты этого не собираешься, то для чего эта мнимая забота?       Она видит, как крепче сжимаются длинные пальцы на руле. Девушке хотелось бы самой сжимать их, чувствуя тепло мужской руки, но Коконой не дает ей такой возможности. Он методично возводит стену между ними, стараясь обоим внушить ложную истину, а Ивата устало от этих глупых игр. Она только что помогла сбежать девушке, чей соулмейт конченный кретин, но даже он их отношения скрепил!       — Ты не права, — спокойно говорит Хаджиме и заводит машину. — Я никогда не считал, что моя забота о тебе мнимая. Ты действительно важна для меня.       Хатори фыркает, отворачивается к окну и закрывает глаза, лишь бы сдержать горячие солёные слёзы, готовые брызнуть из глаз. Она устала быть просто рядом, ведь этого — очевидно — слишком мало. Ивата хочет Коконоя, как женщина хочет мужчину. И вроде проблема тоже решаемая: закинь подавители да найди себе кого-нибудь. Вот только Хатори знает, что это будет обман. Опасный вирус, заражающий здоровую систему.       — Кто я для тебя? — тихо спрашивает Ивата, собирая последние крупицы внутренней силы. Морально она раздавлена, потому что энергия уходит на глупые игры и ухищрения, что приносят свои плоды, но слишком медленно.       — Мой соулмейт, — отвечает банкир, увозя их к высотке, где живёт. — Почему ты спрашиваешь?       — Не строй из себя идиота, тебе не идёт, — говорит Ивата и чувствует, как горячая капля предательски ползёт по щеке. — Ты понял, о чём я говорю.       В автомобиле воцаряется молчание, и оно ощущается, как остриё гильотины, что нависает над Хатори. Хаджиме в очередной раз пытается сбежать, чтобы не вести неудобные разговоры. Оба понимают, что быть просто друзьями не получится, а дать большее Коконой не может из-за пагубной привычки думать, что всё ещё любит давно умершую девушку.       — Воробушек, давай не сейчас, — машина выезжает из района, где жила Амада, и становится на широкую дорогу, что ведёт к центру. — Не самое подходящее время для ведения таких разговоров.       — Давай ты не будешь вешать мне лапшу на уши? Это время никогда не наступит, пока ты цепляешься за свою прошлую любовь!       Внезапно машина резко тормозит, и Хатори ойкает, выставляя руку вперёд, чтобы упереться в торпеду. Девушка чувствует, как в салоне становится холодно, и тогда страх стрелой проносится по позвоночнику, заставляя нервные окончания напрячься.       — Как ты смеешь? — Хаджиме говорит тихо, но из-за гробовой тишины его голос звучит словно раскат грома. — Кто ты вообще такая, чтобы говорить мне об Акане?       — Я? — она тоже поворачивает к мужчине голову, глядя ему в лицо злыми зелёными глазами. — Напоминаю: твой соулмейт. И я — ты представь — имею все основания для того, чтобы владеть тобой! Я здесь, я живая! Я готова на всё ради тебя! А что получаю взамен? Тупые отговорки о том, что мы не можем быть вместе? А почему не можем? Почему, скажи?!       — Я не обязан отчитываться перед тобой. Или ты принимаешь то, что есть, или…       — Или? — смело спрашивает Хатори, хотя внутри всё клокочет от страха и волнения.       — Или можешь уходить.       Они молчат, глядя друг другу в глаза, и Ивата видит — чувствует, что мужчина врёт ей. Привычка быть преданным Акане так сильно укореняется в его сознании, что банкир не может избавиться от неё. Он путается в этих сетях, липких и крепких, как паутина, а призрак Акане будто гигантский плотоядный паук, готовый сожрать свою жертву целиком.       — Как много времени пройдёт, прежде, чем ваш второй номер поймёт, что он еблан? — с надрывным ехидным смешком спрашивает Хатори, а Хаджиме начинает часто моргать, не понимая к чему она это говорит. — А ты? Сколько тебе времени потребуется? Смотри, я живая, из плоти и крови, я — твоя. Я не тяну тебя на дно, заставляя заживо гнить, в отличие от призрака, которого ты никак не можешь изгнать из своей жизни. Я… Я люблю тебя, но тебе проще сделать больно нам обоим, чем наконец признать, что мёртвой ты ничего не должен.       Ивата жёстко усмехается, а затем отстёгивает ремень безопасности и открывает дверь машины.       — Я найду, где переночевать. Неси груз свой мнимой заботы сам, Хаджиме. Утром приду в офис, не сбегу, твоя совесть хоть здесь будет чиста, — она высказывает из машины прежде, чем мужчина успевает поймать её за руку и не видит, как по его лицу точно также текут горячие слёзы.       Коконой любит Хатори, вот только осознаёт это тогда, когда она уходит от него, скрываясь среди многочисленных людей, снующих по тротуару.

***

      Эти часы до рассвета Хаджиме будет помнить очень и очень долго. Перед глазами до сих пор стоит сцена, как Ивата выходит из машины, а мужчина даже слова вымолвить не может, глядя девушке вслед глазами брошенного щенка. Коконой чувствует, как грудную клетку разрывает — в ушах стоит фантомный треск костей и мышц, — а боль накатывает лавиной и погребает под собой.       Мужчина стискивает зубы, сжимает руки в кулаки и опускается на колени, чувствуя через брюки могильный холод мрамора — нет чувств, нет жизни. Нет ничего. Хаджиме приезжает сюда впервые не с тоской или скорбью, а злостью на самого себя. Он глядит на памятник, на лицо Акане и внезапно с кристальной чёткостью осознаёт: внутри больше ничего не ёкает.       Он столько лет тратит на глупые безответные чувства к мёртвой девушке, не замечая, как загоняет себя в ловушку. Инуи призраком кружит вокруг Коконоя, так он думает, только на деле выходит, что это Хаджиме загоняет себя в рамки, ложно внушая себе установку: он обязан любить Акане, потому что не смог спасти, а раз так, то не достоин любви от кого-то другого.       Желание увидеть Хатори немедленно становится практически невыносимым, однако Коконой понятия не имеет, где её искать. Он же вообще ничего о ней не знает, и это ощущение тяжёлым обухом ударяет по голове. А затем приходит стыд — тяжелый и липкий: всё это время мужчина пытается сделать из Иваты копию Инуи.       — Какой же я кретин, — Хаджиме вздрагивает от своего голоса, звучащего одиноким колоколом на пустом кладбище. — Прощай, Акане, мне пора идти дальше.       Мужчина кончиками пальцев касается холодного камня и встаёт на ноги, оставляя здесь свою прежнюю жизнь. Он наконец-то открывает глаза, просыпается от глубокого сна, и всё, чего хочется Коконою — Хатори. Живая, тёплая, своенравная и его. Она всегда была его, с первой встречи, и они могли бы уже столько времени посвятить друг другу, если бы не идиотизм мужчины.       Беспокойство сжирает всё сильнее, разгоняя волнение и страх по крови шипучим коктейлем. Девушки дома, ожидаемо, нет. Она не появляется всю ночь, и Хаджиме отправляется в офис один, теперь по-настоящему ощущая своё одиночество. Присутствие Иваты, даже если она просто молчала, было таким правильным и нужным, что лишившись его, мужчине чувствует себя самым несчастным.       Хуже, наверное, только Санзу.       — Господин, я…       — Хатори здесь? — перебивает Дана Коконой, как только показывается в офисе. Помощник на мгновение теряется, а затем кивает.       — Госпожа Ивата появилась час назад. Так вот, не могли бы Вы…       — Позже, а лучше отдай Мие, она разберётся со всем, — бросает на ходу Хаджиме, идя к кабинету Хатори, а Ким остаётся стоять на месте, потому что вопрос срочный, а обращаться сейчас к заместительнице банкира — не вариант, потому что у Мии в кабинете сейчас находится Ран Хайтани. И Дан не войдёт туда даже под страхом самой жестокой смерти.       Коконой распахивает дверь, совершенно не понимая, что скажет девушке, но все возможные слова застревают в горле, потому что он видит Хатори, что свернулась на диване чуть ли не клубочком. И только подойдя ближе, мужчина понимает, что девушка спит. Хаджиме нежно касается ладонью упругих колечек её волос, ощущая шелковистую мягкость пальцами.       — Спи, воробушек, и пожалуйста, прости меня, — ему хочется остаться здесь, но мужчина понимает, что Ивате нужен отдых — что вот она ночью делала? А ему самому всё-таки необходимо сосредоточиться на работе. — Скоро вернусь.

***

      Она его кожей чувствует. Сердцем, сладко трепещущем в груди ещё до того, как дверь открывается, и Коконой входит внутрь. Вот только у Хатори нет сил сейчас объясняться или ссориться с мужчиной, поэтому она притворяется спящей.       Трусливо и позорно.       Сладкий импульс проносится по телу, когда девушка ощущает ладонь Хаджиме в своих волосах. И это касание наполнено не родственной заботой; оно нежное и трепетное, будто Ивата сокровище, которое нужно беречь. Девушка изнутри щёку закусывает до крови, потому что боится обмануться, выдав желаемое за действительное.       А затем Коконой тихо просит прощения и уходит, оставляя Хатори в полном раздрае. Она резко садится, как только замок щёлкает, и пытается прийти в себя, чувствуя бешеное сердцебиение в груди. Честно сказать, вчера Ивата совершает поистине героический для себя поступок: кто бы знал, каких моральных сил ей стоило сказать то, что услышал Хаджиме, а потом ещё и уйти!       Она даже телефон забывает в машине мужчины и только потом догадывается, как он нашел её: наверняка в гаджете маячок. Именно по этой причине Хатори проводит весь следующий день и ночь в квартире Симидзу. Там сталкивается с Акио, который приезжает за вещами своего мудака-босса, и они молча какое-то время смотрят друг на друга.       — Уехала? — тихо спрашивает Химура, и Ивата кивает, радуясь, что Акио хватает мозгов не спрашивать больше ни о чём. Больше они не говорят.       Девушка встаёт и подходит к рабочему столу, чтобы начать работать — иначе навязчивые мысли пробьют черепную коробку, но всё равно вздрагивает, когда через пару часов Коконой вновь появляется на пороге помещения и заходит внутрь, отрезая пути к отступлению.       Теперь не сбежишь.       — Мы можем поговорить? — однако он не оставляет ей выбора, потому что уже проходит вперёд и садится на диван, а Ивата только кивает, стараясь не смотреть на него.       Хаджиме слишком красивый. Недосягаемый. Запретный. Желанный.       — Твой телефон, — мужчина кладёт гаджет на маленький столик около дивана. — С тобой всё в порядке?       Хатори кивает. Язык к нёбу прилипает, и она не может вымолвить ни слова, просто смотрит куда угодно, только не на своего соулмейта: тошно. Он здесь, только руку протяни, а девушка не может этого сделать, потому что между ними стоит призрак Акане.       — Знаешь, воробушек, мне всегда было нелегко признавать свои ошибки, а с годами это только усугубилось. Когда я встретился с тобой, то разозлился, потому что не хотел иметь дела со связью, в которой придется избавиться от старых привычек, — девушка поднимает голову и смотрит прямо на него своими невозможными зелёными глазами. Не такими тёмными, не такими травяными. Самыми красивыми и обожаемыми. — Ты разрушила картину мира за один день, заставив меня снова чувствовать себя живым, а я, вместо того чтобы принять этот дар, пытался тебя оттолкнуть, построить границы, оставаться верным той, кому уже всё равно. Я так сильно тебя ранил, воробушек.       Хатори кажется, что она дышать перестаёт, жадно слушая каждое слово мужчины, сидящего перед ней. Он вроде бы всё тот же — роскошный и притягательный, но теперь в нём ощущается что-то новое: он чувствует, живёт, дышит.       — Прости меня, Хатори. Наверное, произошедшее с Санзу и эта ссора с тобой помогли наконец осознать, что я не двигаюсь в верном направлении. Я пытался бежать от тебя, а надо было навстречу. Ещё и поступал, как последний скот, пытаясь слепить из тебя подобие Акане, но не узнать настоящую тебя.       Он грустно усмехается, а затем поднимается и подходит ближе, но стол не обходит, оставляя между ними преграду.       — Воробушек, я хочу, чтобы ты знала: тебе стоит хорошенько подумать прежде, чем мы оба упадём в этот омут. Я алчен до всего что имею, а ты станешь венцом этой одержимости, если всё же решишься дать мне ещё один шанс. Но помимо этого, я просто забыл как это, быть с кем-то.       — Мне же это не снится? — с явным сомнением спрашивает Ивата, смотря на Хаджиме, а он пытается сдержать улыбку, потому что безумно хочется зарыться ладонями в густые кудрявые волосы и сжать их. Ему хочется поцеловать Хатори. По-настоящему.       — Нет, воробушек. Теперь последнее слово действительно за тобой, — мужчина ласково улыбается и уходит из кабинета, оставляя ошеломлённую девушку одну. Ивата смотрит на закрывшуюся дверь и совершенно не понимает, что ей теперь делать со свалившимся на неё счастьем.       Первой реакцией — разумеется! — было рвануть за мужчиной сейчас же и сказать, что она на всё согласна. Однако Хатори остается сидеть на месте. Она склоняет голову набок, размышляя о том, что поступи сейчас так, то выйдет, что весь сценарий снова строится по плану Коконоя.       Он дозрел. Сообщил. А Ивата тут же соглашается, и они живут счастливо.       — Да вот ещё! — тихо шипит Хатори, вытаскивая из памяти воспоминания о моментах, когда мужчина отталкивал её, не признавал их связь, пытался слепить их них друзей/родню и прочие глупости. Ивата безумно хочет вывести их отношения на новый — правильный — уровень, но кто сказал, что перед этим банкиру не придётся заплатить за свои выкрутасы?       Значит, Хаджиме даёт ей время подумать? Что ж, Хатори подумает. Хорошенько так.       Недели две минимум.