Глава шестая. Мы - "Ландыш"

      Луна была яркой и близкой.       Когда хосин пронёсся прямо под нею, горы и кратеры на мёртвой её поверхности показались Юн Лин руинами прекрасного города, размётанного стихией или чьей-то слепой звериной яростью.       Они всё ещё горели тихим печальным огнём.       Небо вокруг уже не было ночным, но не обрело и светлых росистых красок утра — застыло где-то меж светом и тьмою, в печальных вечных сумерках, в которых голоса кажутся глуше, очертания — длиннее, а чувства — лишь тенью себя прежних.       Да и небом оно уже, наверное, не было.       Хосин бежал, рассекая собою темноту, и Юн Лин казалось, что вокруг них плещется призрачное море.       Волны его рокотали, ударяя о камень, и в них серебрились тысячи чудесных сверкающих рыб.       Пахло солью и хвоёю с могучих сосен, проросших сквозь панцирь диких серых скал.       Юн Лин протянула руку, и волны окатили её ласковым теплом, а на ладонь ей прыгнула рыбка, ставшая в тот же миг не рыбкою, но нежным серебяным цветком… ландыша?       Она почувствовала тревогу.       Море уже не казалось ей морем.       Теперь вокруг расстилался огромный зелёный луг, в котором яркими брызгами сверкали бело-серебристые ландыши.       Ландыши, стойкие и нежные священные цветы, рождённые из следов Великого Небесного Тигра, что когда-то поднял эту землю с морского дна и горячим своим дыханием подарил жизнь каждому человеку, зверю и дереву на Полуострове.       Неудивительно, что Вождь назвал своё особенное подразделение именно в их честь.       «Мы — Ландыш».       Тревога Юн Лин усилилась, и она крепче сжала коленями звериные бока.       Происходящее… стало казаться ей неправильным.       Внутри — там, где раньше было сердце — заскребло что-то, закололо, зацарапало обрывками невидимой грубой верёвки.       Беспокойство её передалось и хосину.       Взрыкнув, он ускорил свой и до того стремительный, но плавный бег.       Будто торопился.       Куда торопиться… духу?       Призрачная трава, доходившая Юн Лин до плеч, окутывала их пряным душистым облаком.       Хосин нёсся сквозь луг.       Лепестки ландышей, потревоженных быстрыми его движениями, звенели торжественной неземной музыкой, раздававшийся, кажется, со всех сторон.       Они пели Юн Лин о загробных угодьях Великого Небесного Тигра Мин-Хо.       О духах-хосинах, малых подобиях бога, что спускаются за умершими с небесных гор.       О призрачном море и о могучих соснах, проросших сквозь панцирь серых скал.       О родных и близких, что ждут исстрадавшуюся душу там, за чертою вечности.       Впереди замелькали неверные покуда тени — много, очень много теней.       Они ждали её.       Встречали, как дорогую гостью.       Иные лица были знакомы ей по истёртым детским воспоминаниям и старым фотокарточкам, другие — по фотографиям в учебниках или газетным карикатурам товарища Джиён.       Древний старик в тёмном ханбоке — кажется, кто-то из отцовой родни, дед или троюродный прадед.       Нарядно одетая женщина маминых нынешних лет, похожая на неё лицом и статью, но с пронзительным взглядом и упрямой волевою линией рта. У мамы было одиннадцать сестёр, и Юн Лин не помнила по имени и лицу каждую, но лицо этой женщины особенно часто встречалось ей в подшивке дореволюционных карикатур, посвящённых развращённости двора тхандже.       Задумчивая девочка лет пяти, стоящая рядом с нею. В отличие от сестры, её на карикатурах обыкновенно не рисовали. Она смотрела с теплотою и недетской печалью во взгляде, и цветы на её лёгком заокеанском платье на мгновение показались Юн Лин штыковыми ранами.       Невысокий юноша в форме солдата революции, почти неотличимый от старых отцовских фотокарточек.       Строгий мужчина в роговых очках и халате военного врача.       Посмертие сделало равными всех.       Они ждали Юн Лин, и улыбались, и тянули к ней руки, и встречали так же, как она сама, как придёт время, встретит здесь отца, маму и, быть может, своих брата или сестру.       Родители… ещё очень молоды, и они могли бы стать родителями снова.       Юн Лин была бы рада этому.       Только вот… мама с папой, как и многие люди Севера, были ещё живы.       За них ещё стоило сражаться.       Их ещё можно было спасти.       Она ещё нужна им.       Нужна Северу.       Нужна Вождю.       Разве… имела она право на покой?       То, что было раньше связью, верёвкою, разломанной предателем невидимой цепью, вновь поднялось в её сердце.       Разрослось, оплело, окрепло.       С настойчивостью потянуло за собою — не навязанным извне приказом, но её собственной волей.       Тени были совсем близко, когда Юн Лин с решительностью спрыгнула со звериной спины.       Она не страшилась потеряться в высокой траве или утонуть в глубоких призрачных волнах, потому что её воля — её клятва, данная ей однажды и навсегда — стала ей путеводной нитью.       «Не бойся боли, не бойся испытаний, не бойся смерти».       Она бежала обратно, едва касаясь берцами росистой травы.       «Горы склонятся перед нами».       Она бежала туда, куда звал её долг.       «Океан разойдётся, уступая дорогу».       Она бежала, и призраки горестно кричали ей вслед.       Хосин, кажется, пустился за нею в погоню, но ни он, ни клыки сотни чудовищ, таящихся в тенях, не смогли бы сейчас остановить её.       Звон задетых её бегом цветов казался плачем, но ей было всё равно.       «Мы — «Ландыш». Живые или мёртвые».

***

      Тоси — город-символ, город-знамя, город-надежда — был построен Партией на костях.       На месте поражения Полуострова в жестокой битве, случившейся меж войсками тогдашнего тхандже и захватчиками из Степи, ведомыми волею самого страшного бога из всех когда-либо существовших.       Бога войны.       Имена этого бога и свирепых воинственных жён его, живых и мёртвых, потерялись в веках, но теперь Юн Лин видела ясно: в парках и высотках Тоси до сих пор жила древняя чёрная сила, пропитавшая эту землю до самого ядра.       Партия не сумела уничтожить её, однако научилась использовать.       Юн Лин стояла на плацу рядом с прочими своими братьями и сёстрами, ещё живыми и… такими же, как она.       Среди сосредоточенных их лиц не было ни одного старого или даже зрелого.        «Ландыши», обманчиво-хрупкие цветы со стальными лепестками, выращенные в Тоси, никогда не цветут долго.       А ещё — несут свою службу и после смерти, привязанные к Вождю нерушимой чёрной клятвою на крови.       Юн Лин сумела понять это, только умерев.       Ещё при жизни, обучаясь смертоносному Гёксуль, изобретённому товарищем Хин Гвисин для своих бойцов, Юн Лин подмечала, что боевые искусства Полуострова мешаются в нём с имперскими, а мастерство застенных монахов — с ножом, пистолетом, автоматической винтовкой.       Теперь же она понимала: товарищ Хин Гвисин обожает системный подход во всём.       Даже в делах потусторонних.       Клятва «Ландыша» с выверенной точностью была собрана ею из клятвы хваранов, прежней элитной гвардии тхандже, замешана на чёрной силе степного бога и настоена на старых заклятиях со всех рассветных земель, что навек приковывали дух к месту или человеку.       Впрочем, для Юн Лин это не имело никакого значения.       Она тут по своей воле.       Товарищ Хин Гвисин, прямая и тонкая, будто штык, шла меж их стройными бесконечными рядами.        Страшные глаза её, светлые и подвижные, как ртуть, видели каждого.       Поймав взгляд Юн Лин, товарищ Хин Гвисин улыбнулась ей.       Улыбка её была нервной и острой, и пахло от неё не страхом, но злым предвкушением.       До того армия Севера лишь отступала, но здесь, в Тоси, в средоточии людской надежды и древней чёрной силы, Принцу Хорьку больше не победить.       Даже с предателем, ставшим правой его рукою.       Даже с Ками-но-Кицунэ.       В грядущем сражении живые будут биться с живыми, а вот им, мёртвым бойцам, придётся взять на себя древнее чудовище о девяти хвостах.       И пусть каждый призрачный «Ландыш» поодиночке опасен для демонической лисы не более, чем был бы опасен малый воробей, но… как там говорили древние?       Когда воробьёв сотни, они и тигру могут глаза выклевать.       Мёртвых «Ландышей» — были тысячи.       — Победа будет за вами, мои бойцы! — крикнула товарищ Хин Гвисин.       Металлический голос её разнёсся по продрогшему бесснежному плацу.       Царапнул горечью где-то внутри, дёрнул за невидимую нить.       Застучал в висках приказом, воодушевлением, отчаянной надеждою.       — Иначе и быть не может! Вы — надежда Севера! Вы — «Ландыш»!       Юн Лин запрокинула голову, вглядываясь в прозрачные струи воздуха, и почувствовала, как голос её становится частью громового, слитного, сплавленного воедино:       — Живые или мёртвые!