Глава пятая. Хосин

      Принюхавшись, зверь рассердился.       Ощерился, вздыбил шерсть, заколотил по бокам длинным призрачным хвостом, как если был бы живым тигром, из плоти и крови.       Может, его злила Ками-но-Кицунэ.       Может — то, что предатель посмел призвать его, могущественного духа-хосина, не приготовив подношения.       Юн Лин слышала: до революции люди Полуострова, тогда не разделённого ещё на Север и Юг, на всяких похоронах оставляли у изголовья покойного кусок сырой оленины — не то хосин, пришедший за его душою, рассвирепеет и вонзит клыки в призрачную плоть. Пожрёт душу вместо того, чтобы отнести её в угодья своего владыки, и никакому чхукквану, даже самому искусному, не достанет силы умилостивить его.       Впрочем, предателя хосин послушал.       Перестал глухо ворчать, кося сверкающим жёлтым глазом в тени, похожие на девять лисьих хвостов.       Спрятал призрачные, но от того не менее страшные клыки.       Подошёл к Юн Лин.       Опустил огромную голову, фыркнул раскатистым горным эхом.       Юн Лин сидела на земле, лицо её было на уровне звериной морды, и дыхание хосина на нём показалось ей треском тысячи шаровых молний, сплавленных воедино.       Но опасным оно не было.       Зверь скорее… звал её куда-то?       Ждал?       Поторапливал?       Юн Лин поняла, зачем.       Поняла: так должно быть.       Она упёрлась слабыми ещё руками в звериную спину, забираясь наверх.       Так же, как малой девчонкою с опаской забиралась в седло лохматой лошадки-чеджу в столичном парке в праздник Триединства, и небо полыхало сине-багровыми росчерками салютов, и отец был рядом, не давая упасть, и мама, печальная в тот день отчего-то, потерянная, похожая на скорбную тень, вдруг тихо улыбнулась, глядя на них обоих.       Юн Лин знала, что однажды встретит их там, за чертою вечности, и могла лишь надеяться, что это случится не слишком скоро.       Впрочем, может, там, куда понесёт её хосин, время течёт по-иному — высветом молнии, взмахом лёгкого крыла бабочки или же, напротив, тяжкими движеньями реликтового насекомого, застывающего в капле смолы.       Юн Лин… лишь предстояло узнать это.       Она устроилась удобнее, уцепившись за призрачную шерсть на звериных лопатках, будто за гриву лошади.       Подняла глаза на предателя.       Тот, конечно, не видел ни зверя, ни её саму, но выдохнул отчего-то с облегчением, утирая со лба пот, и с осторожностью поднял на руки мёртвое тело, обёрнутое занавескою.       При жизни… им не довелось поцеловаться, но сейчас предатель склонился к её мёртвому лицу, словно бы желая коснуться губами губ в горестном прощании, однако так и не решился.       Не посмел.       Будто понимал: прощание это не станет прощением.       Будто считал себя не вправе требовать от убитой им девушки того, что могла бы разделить с ним лишь живая и любящая.       Они не успели узнать друг друга и не успели полюбить.       У них было слишком мало времени.       Юн Лин подумала: это к лучшему.       Оглянувшись на готового лопнуть от злости лейтенанта, предатель с бережностью опустил труп в могилу.       — Покойся с миром, достойная дочь Севера. Твоя смерть не станет напрасной. Я клянусь.       Кажется, он действительно верил в то, что говорил.       Или — хотел верить.       Предатель совершил злодейство, которому не было и не могло быть прощения, но он всё же не был предателем до конца, и теперь подсознание его, желая спасти погибающий от чёрной вины разум, пыталось вытеснить злодейство в благо, в отсутствие выбора или же в осознанную необходимость.       В обстоятельства или в вину кого-то другого.       Она подумала вдруг: её отец бы понял предателя и, быть может, сам бы рассказал ему многое.       Юн Лин — не её отец.       Хосин переступил лапами по камням — легко, словно бы Юн Лин весила теперь не более сорочьего пера — и сорвался в небо, стремительно набирая высоту.