Прошлое

      Поскольку это было первое посещение Мира Грёз у Топаз, её предупредили о том, что погружение… не всегда проходит гладко, но переживать по этому поводу не стоит. Головокружение, тошнота, судороги — стандартный набор для «новичков», и ей даже не стоит удивляться, если вдруг она приземлится в неожиданном для себя месте. В конце концов, все через это проходят и бояться нечего, главное — не паниковать, иначе в процессе может произойти что-нибудь не очень приятное.       Топаз не боялась, не переживала и не паниковала. У неё на удивление ничего не болело, а место, в котором она очнулась, выглядело вполне себе прилично и, кажется, безопасно — за исключением того, что это оказался лабиринт. Она начинает нервничать, лишь когда обнаруживает, что Счетовода нет рядом.       Видимо, во время перемещения его откинуло куда-то, или же он сам убежал, не дождавшись Топаз. Если этот лабиринт — публичное место, наверняка здесь можно найти какую-нибудь мелочёвку, которую так любит таскать свинка-копилка. Хотя Топаз уже много раз учила его, чтобы он не отходил от неё далеко, он всё равно не слушается. Счетовод ведь даже на фоне своих сородичей выглядит совсем маленьким — такого нельзя оставлять одного, мало ли, что случиться может?       Никогда не знаешь, что на уме у монстров… или у незнакомцев.       — Счетовод? — Топаз, начинает идти вперёд, удаляясь от тупика, где оказалась после пробуждения. — Счетовод! Маленький негодник… — она ворчит, запустив руку в набедренную сумочку, и выуживает оттуда круглую золотую монету. — Счетовод, а что у меня есть?       Хрю-хрюк!       Наконец свинка откликается. Топаз выдыхает с облегчением, поняв, что тот отозвался через стенку от неё. Значит, он совсем рядом. Она в спешке проходит ещё несколько шагов и заворачивает за угол. Пышная растительность не сразу позволяет ей разглядеть дорогу впереди. Топаз в удивлении приподнимает брови и замирает, уставившись на… ребёнка, из-за плеча которого выглядывает Счетовод.       Хрюк!       Счетовод снова издаёт хрюканье, видимо, обрадовавшись хозяйке, и ребёнок оборачивается.       — Ой, тётя, это твоя свинка? Я нашёл её здесь, думал, потерялась. Хорошо, что ты нас встретила!       Топаз моргает, никак не реагируя на услышанное. Воодушевлённый голос мальчика проникает в её мысли, но она ничего не говорит в ответ, только продолжает неприлично пристально пялиться вниз, вглядываясь в лицо незнакомого малыша.       Глаза. Она знает эти глаза, потому что видела их уже много раз. Такие яркие и необычные, их ни за что нельзя спутать ни с чьими другими. Таких глаз больше нет ни у кого, кроме него. Только, в отличие от его глаз, эти глаза, что смотрят на Топаз с детским любопытством, светятся живостью и ярко горят. Эти глаза, наверное, не знают боли и тягот бренного мира. Может быть, кто-то очень хорошо охраняет эти глаза от всех напастей и невзгод. Может быть…       — Тётя, ты почему такая грустная? Тоже потерялась? — мальчик клонит голову набок и дует губы, выпуская из худых рук увесистого для него Счетовода.       Свинка, цокая копытцами, подбегает к Топаз и начинает крутиться вокруг неё, выпрашивая обещанную монету, но Топаз всё так же продолжает молча глядеть на ребёнка. Это же не может быть он, да? Её не предупреждали о галлюцинациях после погружения в Мир Грёз… Да и может ли быть галлюцинация настолько… реалистичной?       Нет, нет, это просто какой-то бред. Топаз никогда не видела его в таком возрасте, а её воображение не могла нарисовать столь реальную картинку. Должно быть, она ударилась головой и сама не поняла этого, вот теперь и мерещится всякое, а мальчик — мальчик вполне реален, просто это она видит его искажённо!       Разумное объяснение, ведь так?       — Тётя, не переживай! Я этот лабиринт как свои пять пальцев выучил, я выведу тебя и свинку отсюда! — мальчик ей широко улыбается, подходя ближе, и вдруг берёт её за руку. — Не бойся, идём!       Когда он начинает вести её за собой, семеня впереди, Топаз реагирует заторможенно. Она опускает взгляд на его маленькие пальчики, обвитые вокруг её, и сглатывает. Да, ребёнок настоящий, всё-таки это не игра её разума. Он отвернулся от неё, и она наконец могла рассмотреть его получше, очнувшись от гипноза удивительных глаз.       Одежда ему явно не по размеру, больше раза в два, вся мятая, пыльная и штопанная-перештопанная не раз. Светленькие волосы висят сосульками. Он невысокий и болезненно худой, но при этом светится изнутри жаждой жизни. Дети — невинные и наивные создания. Такие хрупкие, что цветы без шипов. И даже если их кто-то обижает, они всё равно не становятся озлобленными и верят в лучшее, шагая по жизни с надеждой.       Дети просто ломаются не сразу.       Топаз не так много знаёт о нём из прошлого, но если это правда он… мог ли он в детстве быть таким жизнелюбивым, в отличие от себя нынешнего?       — Слушай, а… — она неуверенно зовёт, привлекая к себе его внимание. — Ты тут один?       Мальчик, не замедляясь, оглядывается на неё из-за плеча и кивает.       — Был один. Но теперь со мной ты, тётя, и свинка! Так что я больше не чувствую себя одиноко.       Цокающий копытцами следом за ними Счетовод хрюкает в подтверждение. Топаз чуть хмурится и делает широкий шаг вперёд, равняясь со своим юным проводником. Она опускает взгляд на шагающего вприпрыжку ребёнка и снова спрашивает осторожно:       — А… твои родители?       — Их нет, — тут же спокойно отвечает мальчик, качнув головой, и добавляет: — Мама и папа умерли уже давно. Сестрёнки тоже нет — она ушла недавно. А больше у меня нет никого.       Топаз молчит, обдумывая услышанное. Несмотря на то, что о его прошлом она знала очень немного и по большей части со слов Яшмы — для него разговоры о детстве и юношестве до сих пор чересчур болезненны — она знала, что его семью постигла печальная участь. Да и не только его семью, всех авгинов в принципе… И даже людей, которые когда-то помогли ему. Почему-то все, кто хоть как-то был дорог ему, заканчивали плачевно.       Может, для него это стало знаком, что он никогда и ни с кем не должен сближаться?       Топаз поджимает губы. Она покрепче перехватывает тонкую ладошку мальчика и чуть сжимает для уверенности. Она всё понимает — почти всё. Понимает, что что-то происходит, но не понимает, почему именно она видит это. С ним настоящим случилась беда? Топаз застряла здесь из-за него? Она должна найти выход, чтобы помочь?       Если отсюда вообще есть выход…       Мальчик ведёт её уверенно, будто правда изучил это место вдоль и поперёк. Он смотрит вперёд, ни разу не споткнувшись, и больше ничего не говорит. Топаз тихо вздыхает и поднимает взгляд, оглядываясь. Издалека доносится музыка — задорный мотив, свойственный Пенаконии. В воздухе пахнет Усладой и попкорном. Она задирает голову и видит тёмное звёздное небо, но больше ничего. Высокие каменные стены, окутанные искусственной зеленью, не позволяют разглядеть, что находится за пределами лабиринта.       — Тётя, — вдруг ребёнок снова подаёт голос, не глядя на неё, — ты хочешь что-то спросить?       Топаз в удивлении приподнимает брови, опуская на него глаза. Правда, хочет. Она бы хотела о многом его спросить, но боится задеть, сказать что-то не так, поднять запретную тему. Ей куда проще общаться с взрослыми чем с детьми, потому что взрослые более чёрствые. Взрослых, особенно помотанных жизнью, как, например, она или любой из КММ, сложнее задеть и поставить в неудобное положение. Дети же… такие ранимые бывают.       — Тебе не страшно здесь было одному? — наконец она осмеливается задать вопрос, стараясь прозвучать как можно мягче.       Мальчик кротко улыбается и качает головой.       — Что ты, тётя! К одиночеству быстро привыкаешь. Это не страшно, — он делает паузу и, немного погодя, добавляет, понурив голову: — Страшнее было смотреть, как сестрёнка умирает…       Топаз чувствует себя неловко.       Откровенно говоря, она совсем не умеет утешать. Она сама знакома и с лишениями, и потерями, и с болью — эмоциональной и физической — поэтому может войти в чужое положение и понять, что чувствует человек. Топаз может сочувствовать, редко сопереживать, но практически никогда успокаивать. Психология — не её конёк. Её — это цифры, сухие математические расчёты.       Цифрам больно сделать нельзя, зато ими сделать больно можно.       — Тётя, а я могу тебя спросить? — мальчик подаёт голос, потянув её за руку. Топаз молча кивает головой, осторожно посмотрев в его глаза, и он продолжает: — Скажи, а жить всегда больно?       У неё сжимается сердце.       — Пожалуй, не всегда… — тихо произносит она, опустив взгляд на убежавшего чуть вперёд Счетовода. — Просто… иногда кажется, что чёрная полоса бесконечна, и ты начинаешь сомневаться, что она когда-нибудь кончится.       — Но ведь однажды она кончится? И наступит белая?       Топаз слабо улыбается, не в состоянии снова взглянуть на ребёнка.       — Ну конечно, — она почти не врёт.       Тут в другом вопрос — сможешь ли ты дожить до конца чёрной полосы?       Пока они идут вперёд, между ними вновь виснет тишина. Поворот налево, потом десять шагов прямо, потом направо и снова налево. До выхода остаётся совсем чуть-чуть. Уловив перемену в настроении своей спутницы, мальчик задирает подбородок, чтобы посмотреть на Топаз. Он дует бледные губы, вглядываясь в её задумчивое мрачное лицо. Даже топот копытц Счетовода звучит совсем тихо, не нарушая воцарившуюся атмосферу.       Ребёнок дёргает её за руку, вырывая из мыслей.       — Тётя, я расстроил тебя?       Топаз моргает и смотрит на него. Мальчик выглядит настороженно и даже серьёзно. Сведённые на переносице брови, вытянутые губы, пристальный взгляд — такое знакомое выражение лица. Уголки её рта дёргаются, и она смотрит на него как-то виновато.       — Прости, — извиняется, сама не понимая за что. — Я вдруг подумала… хочешь, мы останемся здесь с тобой ненадолго?       «Чтобы тебе больше не было одиноко», — но это она вслух не договаривает.       Ребёнок изумлённо ойкает, а после лукаво щурится и хихикает. Топаз недоумённо моргает, а после у неё розовеют щёки. Наверное, потому что вспоминается его фирменный взгляд. Видимо, даже повзрослев, он не избавился от привычки корчить рожицы.       — Тётя добрая! — довольно реагирует мальчик. — Но тебе нельзя тут оставаться. Ты должна идти дальше.       Видимо, ему известно то, что не известно ей. Надеясь узнать чуть больше, Топаз интересуется:       — Почему же?       Он прислоняет палец к губам и возводит глаза к небу, как будто задумывается. Его шаг замедляется, но и Топаз никуда не торопится. Она терпеливо ждёт ответ, медленно шагая рядом с ним, а сама тоже снова погружается в мысли. Кажется, она всё-таки понимает, что здесь происходит — кажется, потому что не до конца уверена.       Всё это — результат развернувшейся на Пенаконии войны, но эти события сосредоточены вокруг конкретного человека. Топаз не имеет никакого отношения к первому и, формально, никак не связана со вторым. Должна ли она вообще быть здесь? Может, это всё предназначено вовсе не для неё?..       С другой стороны, случайности не случайны тоже, особенно если учесть все обстоятельства. Она отправилась на Пенаконию для того, чтобы помочь. Если это — часть её миссии, она обязана пройти её до конца. Лишь бы ошибку не совершила.       — Тебя, тётя, ждут, — наконец произносит мальчик. Больше ничего не сказав, он начинает торопиться, чуть ли не бежит вперёд, утягивая Топаз за собой. Она едва поспевает за ним, не понимая, что за неожиданная спешка. Её ждут? Но кто? Он? Или она должна познакомиться с кем-то ещё?       Если рассуждать логически, сейчас она видит перед собой его из прошлого. Значит, остаётся настоящее и будущее. Но с настоящим она уже знакома и так. Значит…       — Тётя, выход здесь! Мы пришли!       Топаз только и успевает, что моргнуть, как вдруг перед ней оказывается конец лабиринта, впереди — белый свет, и больше ничего.       Хорошо, что это не конец туннеля, иначе было бы чересчур символично.       Топаз переводит взгляд на мальчика и садится на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с ним. Счетовод тоже останавливается рядом и тихонько похрюкивает, когда мальчик гладит его по белой макушке.       — Значит, мне пора идти, — произносит Топаз, внимательно глядя на ребёнка. — А ты… останешься здесь?       — Не, — он качает головой, — я тоже пойду. Только в другое место.       — Вот как… — Топаз кивает, не решившись уточнить, куда именно он отправится, и протягивает к нему руки. — Может, тогда обнимемся на прощание?       Он сияет замаранным лицом и охотливо бросается в её объятия. Топаз, не испытывая ни капли брезгливости, крепко-крепко прижимает его к себе, осторожно поставив подбородок на хрупкое плечико. Теперь она может быть уверена в том, что сам ребёнок хоть и настоящий, его больше нет — он вырос. Он уже пережил всевозможные потери и невзгоды и наконец дождался свою белую полосу. Поэтому отпускать этого мальчика ей куда проще.       Топаз отстраняется и заглядывает в его глаза, стирая подушечкой большого пальца с его щеки грязное пятнышко.       — Ты ведь так и не сказал мне, как тебя зовут.       Мальчик широко улыбается и упирает руки в боки, заявляя:       — Я Какаваша, тётя!       Сердце Топаз пропускает удар.