Часть 1

*** В мире существует тысячи и сотни вариантов событий, так и отсчет этой истории может начаться с разных точек временной шкалы, будь то рождение героини или с ее незаметных и таких маленьких вмешательств во всем нам известную историю, что они накопились, напоминая снежный ком сотканный из снежинок-нюансов. Или может начаться с незаметного сдвига во вселенной, который замечает, может всего пара богов, но только один обращает на это внимание. Как бы то ни было, боги этой вселенной — высокомерные и тщеславные существа, что верят в свою непобедимость, но осознают смертность всего сущего, включая Шинигами. Так и богиня-лисица Инари слышит и все целостно ощущает поворот колеса судьбы. Женщина вздрагивает, судорожно втягивая воздух носом и оседает на покрытые татами полы. Аккуратно прикладывает руку к виску, что простреливает болью и вслушивается. Голос Зен’но вырезает слова в мозгу, на противоположной стороне век. Она застывает, почти в ужасе от слов. «О милое дитя, твое время… Прошло. Родился новый претендент на твое место, ибо нет ничего более вечного, чем линия преемственности богов, верно?» Курама, ее любимый сын, ее Хонкэ, — тот кто должен быть ее наследником, кто должен был стать новым богом, — что-то говорит, мягко прикасается, но не видя и не слыша ответа, подтверждения того, что слова были услышаны, а действия увидены поднимает богиню, перенося в покои. Молодой мужчина хмурится, с беспокойством смотря на Ока-саму. Инари взывает, совершенно не регистрируя окружение, тянется магией за ускользающее бытие, лишь бы привлечь внимание, задать вопрос… «О великий Зен’но-уэ-сама, сжальтесь над этой недостойной, прошу, молвите где же явилось это дитя!» Она чувствует взгляд — внимательный, изучающий. Присутствие всевышнего подавляет, заставляя трястись на подобии листа на ветру и будь у нее возможность, то пала бы ниц. Кажется, что богиня почти погребена под его безраздельным вниманием. Застыла, невидящими глазами смотря перед собой. «Клан Аогитсунэ почтило своим рождением новоявленное божество.» «Благодарю… Эта недостойная столь благодарна, что вы ответили.» Ощущение пропадает, позволяя вдохнуть полной грудью. Женщина вдыхает воздух больше напоминая голодающего, что не ел недели, месяца, года. Сжимает ткань на груди, облокачиваясь на сына. *** Аико фыркает, тихо, медленно, больше напоминая тяжелый выдох и продолжает стоять прямо, смотря матроне глаза в глаза. Рука девочки дергается, — пальцы почти судорожно сжимаются на рукояти тессена, что не ускользает от взгляда взрослых. Женщина прерывает нотации, хмурится и поджимая губы. — Руки вперед. — Но- — Без разговорчиков. Она проглатывает: «Но раны не зажили с прошлого раза…» и смиренно вытягивает руки вперед. (Она слишком хороша в исцеление, что бы женщины могли оправдано игнорировать. Сам факт, что конкретно её проверяют на постоянное наличие открытых ран, едва ли не сочащихся сукровицей говорит ей о многом) Плечи и предплечья напряжены со слишком большой силой, — мышцы горят, но из-за этого будет не так больно при ударе. Смотрит, как женщина удовлетворенно кладет прутик поверх старых ран, примеряясь, что бы попасть как можно больнее. — Госпожа, как думаете сколько будет достаточно ударов? Госпожа, — начальница этого приюта, — смотрит хмуро и до жути жадно для чужих страданий, прикрывая нижнюю часть лица красивым веером. Переводит взгляд с лица ребенка на руки, почти полностью покрытые затянувшимися кровавой коркой рассечённых ран. — Десять раз будет достаточно. Женщина кажется неудовлетворенной, но не смеет спорить с начальницей, с садистским удовольствием начиная: — Считай, отродье мононоке. Первый удар хлесткий и громкий, оставляет красные полосы на малочисленных остатках чистой кожи и рассекает нарывы, заставляя мелкие капли крови наливаться на поверхности кожи. Аико сдерживает крик, с силой стискивая челюсти. — …Один. Еще удар. Удар. Удар. Все больше корочек слезает с рук и теперь, вместо пары капель по коже стекают тонкие ручейки красной жидкости что едва не задевает закатанные рукава хаори и стремительно падают вниз. — Два. Три. Четыре. Пять… — Хватит. — Госпожа твердо приказывает, переводя нечитаемый взгляд золотых глаз с надсмотрщицы на ребенка. — Это ничего не дает, девчонка так ничему не научится, а мы лишь тратим… столь ценный ресурс — наше время. — Госпожа замолкает, а потом резко закрывает веер, кратко улыбаясь, — белые клыки мягко блестят в свете закатного солнца. — Как думаешь, ей пойдет на пользу… Это? Женщина говорит слово «Это» так, будто бы у него есть тайный и совершенно неприятный для нее, — Аико, — смысл. Садистка расцветает. — Ох, Госпожа! Как-же вы мудры! Но увы, Это место уже занято — мальчишка Макото в последние месяца слишком распоясался, хотя эту неделю он присмирел, пусть и не до конца… — Для этой — компаньон наоборот минус, а для мальчика… Раз он идет на поправку, то можно и поощрить, ты так не думаешь? Как жаль, что такой примерный до этого ученик как Макото-кун будет делить место с этой, но ничего не попишешь. — Конечно, Госпожа! Сейчас я все сделаю! Надзирательница грубо хватает ее за запястье, — рука постоянно норовит выскользнуть, смазанная кровью и сукровицей, — тащит ее за собой. Ноги детские, короткие по сравнению со взрослыми не поспевают за размашистым шагом. Они проходят первый коридор, второй, третий, пока не оказываются в неизвестном для воспитанников месте, грубо говоря запретной территории. Пахнет затхлостью и убираются здесь явно реже чем в других местах приюта. Ее пихают вперед, проталкивая в дверной пролет, — именно дверной и это заставляет ее насторожиться, ведь в остальных местах используются сейдза (кроме личных покоев взрослых). Девочка не успевает разглядеть что-то конкретное, как дверь запирается. Запирается с другой стороны. (Дверь полностью литая, — и не жалко им было тратить столько ценного металла на каких-то сирот? — с окном посередине, достаточно большим, чтоб через него можно было бы пролезть, но увы. Увы — решетка не позволяет этого. В самом низу конструкции есть отверстие, примерно в два десятка сантиметров, куда, видимо, просовывается еда) В голове… Пусто. Она почти подлетает, — на столь высокой скорости движется, — хватается за прутья решетки с силой их дергая и рычит. За последнее, ей, скорее всего влетит. Ну и пусть. Всяко лучше, чем провести неизвестно сколько времени взаперти с другим ребенком, — «примерным учеником», особенно, когда это словосочетание является синонимом для человека, что ненавидит ее до глубины души. Вспомнить пацана по имени она точно не сможет — слишком много недоброжелателей по всему приюту, что бы выделять кого-то конкретно. — Выпустите меня! Сумасшедшие твари! Миобу-сама знает, что вы здесь делаете?! Вероятно, да, в противном случае она не хочет думать, как они получили такую дорогую и, — она на пробу еще раз дергает прутья, напитывая мышцы маной, — прочную дверь, что скрепит и скрежещет под напором, но не поддается, в пользование. — Задкнись отродье! — Женщина визжит и просовывает прут сквозь решетки, едва не выколов ей глаз. Девочка шипит и тявкает от режущего слух голоса, больше напоминая животного, чем человека, зубами острыми от природы вцепляясь в прут, едва его не перекусывая. (Да, грешна. Иногда в порыве эмоций не получается удержаться от инстинктов, которые в их клане развиты по максимуму. И именно их выбивают из людей с «сильной» кровью, у таких, как она. Хотя всем воспитанникам втирают, что нужно таким гордиться. Гордиться синими волосами, что под стать клану Аогитсуне, золотым глазам с тонкой ниточкой зрачка, когда человек взбудоражен, немного заостренными ушами и зубами, — абсолютно животными и острыми клыками. Ли-це-ме-ры. Как они пытаются вытравить из тебя то, кем они являются?) — Дикарка! Когда выйдешь, то поплатишься за это! Аико тяжело и загнанно дышит, пристально смотрит как женщина уходит, с силой сжимая железо. Фыркает, а потом вздрагивает, когда слышит позади себя тихий и неуверенный голос. — Гм, привет…? О, этого парня она знает. Он кроткий и мягкий, но ведет себя подражая другим, ну а как иначе? Не так уж и часто человеку на дне пищевой цепи получается почувствовать себя выше. И в одиночку он на нее не пойдет — слишком слаб. Девочка не отвечает, просто пристально наблюдает за ним и, судя по дрожи, что сотрясает тело Ма-что-то-там, ее зрачок вытянулся по вертикали, поддается вперед, так четко осознавая запах страха и неуверенности от мальчика. Что, без толпы не такой смелый? Он отходит на пару шагов назад, заводя руку за угол, откуда пришел, а второй крепко сжимает край одежды. — Э-э-э, меня зовут Макото, а тебя? Аико фыркает, а потом не выдерживая смеется, но в звуке нет ни грана юмора. Мальчика передергивает. Есть что-то в поведении девочки… психоделическое. Нестабильное. Хотя на это и указывает до боли знакомый прут, что сломан и разорван почти посередине длинны ненужными ошметками валяется на полу, кровь, что стекает по рукам девочки тонкими ручейками на пол. Те резко вспыхивают целительным лимонным цветом, будто бы в ответ на его мысли, мгновенно зарастая, оставляя в напоминание лишь кровь, часть которой застыла на коже, превращаясь в липкую плёнку, а другая продолжает капать на пол. Наверняка под всем этим алым находятся полоски розоватой кожи, что свойственна новым шрамам. — Меня? Ты… серьезно? — Он недоумевает. Неужели он ее знал до того как- — Д-да, а что-то не так? Я же не должен знать имена всех- Макото не успевает закончить предложение как на него набрасываются. Бритвенно-острые, даже не ногти, а когти едва не режут тонкую кожу шеи. Только инстинкты, слабые, но все еще действующие позволяют ему увернуться. Он издает панический писк-тяфканье где-то в горле и шарахается вглубь комнаты. Смотрит дикими глазами, как девчонка которую с ним заперли- Зачеркните, его заперли с ней. Он дергается в сторону, наворачиваясь и снося за собой низенькую табуретку которую забыл убрать, чертыхаясь во время полета. В голове нет ни одной цензурной мысли. Макото бежит на четвереньках, толкая пяткой стул в девчонку и резво поднимается, начиная кружит вокруг столешницы. Сумасшедшая, — слишком сильная для ребенка десяти лет, Какого черта-, — перепрыгивает через высокий стол в больше чем половину ее роста, когда он проскальзывает под ним. Мальчик не успевает убежать, как что-то, — точнее, та девчонка, — сбивает его с ног, крепко удерживая одной рукой его шею и упираясь ногтями в нежную кожу затылка. Она замахивается, сжимая ладонь так, чтоб впереди находились острые когти, что в любую секунду готовы пробить грудную клетку и добраться прямо до сердца. Почти психоделическая галлюцинации мелькает перед глазами, где эта-же девчонка пожирает сердце, полностью обмазанная кровью. В голове проскакивает шальная мысль: «Да она-же реально меня прибьет!» и в последнем порыве храбрости кричит, пусть и приглушенно из-за того что лицо упирается в татами. — Стой-сто-стой! Дай я-я объясню! Он чувствует как тело над ним замирает, а собственное сердце бьется до смешного быстро — девчонка это тоже ощущает, рука, удерживающая его шею лежит прямо рядом с артерией. Терпения у нее до ужаса (Макото, конечно-же) маленькое. — Я н-ничего не помню. Девчонка медленно встает с него, но Макото даже не думает двигаться. Его голову резко вздергивают вверх, заставляя смотреть глаза в глаза. В золотых радужках больше нет ни намека на психическую нестабильность, лишь пронизывающий холод. Не должно быть у детей такое выражение лица. — Поясняй. — В с-спарринге меня ударили по голове. С тех пор н-ничего не помню и, как говорят л-лекари — не вспомню. Голову отпускают и Макото вновь утыкается носом в пол. Он не сдвинется. Не-а. До завтра так точно. Аико не слишком обращает внимание на тело на полу, рассматривая обстановку. Пустовато. Два стула, стол, шкаф встроенный в стену и две двери. Еще окно — достаточно большое, но опять-же с решетками. Она заглядывает в первую дверь. Ванна, самая обычная с унитазом (треснутым и из непонятного материала, будто простоявший здесь не одно столетие), душевой, и раковинной над которой висит грязное зеркало. За соседней дверью полностью пустая комната. Не густо. Девочка подходит к распластавшемуся пацану и легонько пихает его ногой. Он что-то нечленораздельно стонет, поворачивает голову, сквозь прищуренные веки на нее смотрят самые обычные карие глаза без капли золота. — Аико. — А…? — Макото тупо моргает, не совсем понимая к чему это. — Ты спрашивал мое имя. — А. Она фыркает и присаживается на корточки у лица мальчишки. Тыкает ему в щеку пальцем, дожидаясь пока он вновь откроет глаза. — И чем я тебя обидел…? — Тебе в хронологическом порядке рассказать? — Он фыркает от смеха, но останавливается, когда понимает абсурдность слов и полное отсутствие юмора в них. — Ты серьезно? Я? Тебя? Аико моргает и спокойно смотрит в ответ. Кивает, как само собой разумеющееся, будто бы говоря: «Да, конечно. Ты мне скажи, а кто нет?» Она что-то высматривает в его выражении лица, и, видимо, остается довольной. Отходит, открывая дверцы шкафа и достает футон вместе с постельным бельем. Вполне спокойно раскладывает на полу у свободной стены. — А-но, Аико-кун, если хочешь помыться, то в шкафу у душа в самом низу лежит сменная чистая одежда. — Девочка застывает, кратко кивая и уходи в ванную комнату. Микото наконец выдыхает, переворачивается на спину и смотрит в потолок. Знакомство с товарищем по несчастью прошло… Плохо. Ужасно. Он надеялся, что попадется кто-то адекватный, — вероятно это так и есть, после того как девчонка успокоилась, она казалась в принципе нормальной, но первое впечатление всегда самое сильное. Он встает и так же достает футон, раскладывая его на противоположной от Аико стороне. Лучше со всем разобраться завтра — все равно никто из них не сможет убежать. ***