Часть 3

*** Проходит ещё четыре дня заключения, во время которого она старалась свести контакты на «нет» с Макото. Увы, тот не понял в первый день, но после импровизированного спарринга, — это был спарринг, а не избиение, учитывая что попутно она исправляла ошибки парня, даже если это и было насильно, — тот отстал от неё… До следующего дня. В нем будто-бы проснулась жилка мазохиста, которая вовсю требовала измывательств над тщедушным телом. Ее это напрягает. Не может человек полностью измениться в один миг, — кто бы что ни говорил. Она замечает чуждые до этого привычки, — и нет, она просто оч-чень наблюдательная, особенно в отношении своих мучителей, а не сталкер, — как он движется так, будто бы привык к другому центру тяжести, к более длинным конечностям, как с каждым недо-спаррингом он становился плавнее, будто бы осваиваясь в теле и как бормочет что-то себе под нос на неизвестном ей языке. И это точно язык, а не обычная белиберда или несвязанные друг с другом звуки. Парень злиться, — откровенно и яростно, даже если он и пытается быть тихим под покровом ночи, — когда его горло не может издать нужный и звук или издает его, но не достаточно чисто. Это даже не какой-то злой дух! В ином случае, печати бы взвыли в тот-же момент, как оно оказалось в теле Макото. (Но печати молчат, оставаясь статичными на протяжении, — сколько, он говорил, здесь находится? — трех месяцев.) И что же, несмотря на уверения других об её отсутствующем инстинкте самосохранения, тот у неё есть, так что страх поселяется в ней в первые дни подозрения. Только первые дни, учитывая как временами самозванец отдергивается от неё, будто бы вспоминая на сколько она описана. Это на столько же смешно, на сколько и грустно. Её не убили во время сна, а сам вселенец кажется на столько не компетентный, что это даже не подходит под театральный жанр комедии. Несколько раз она давит порывы что-то сделать, но это не её дело. Не её вина, что другие столь не компетентны, что пропустили все знаки и признаки. Что даже друзья и знакомые Макото не заметили настолько кардинальных изменений в нем. Аико наблюдает за ним из-под ресниц, на половине находясь в состоянии частичной медитации. Он в раздражении ерошит волосы, будто бы забыв, что они у него длинные и агрессивно поправляет прическу. — Паршивцы! — Противный голос матроны прогоняет то напускное спокойствие, что у нее было, заставляя судорожно дернуться на месте. — Ваше наказание окончено. Быстрее, марш отсюда! *** Аико моргает медленно и плавно, отрываясь от потрепанной тетради с тщательно записанными и оберегаемыми конспектами, — те давно вызубрены и слово в слово отпечатаны в ее сознании. Макото крепко сжав кулаки сидит на коленях напротив нее. — И ты хочешь… Спарринг? Вновь? Он кивает, напряженно смотря ей в глаза, а потом опускается ниже, касаясь лбом пола. Девочка фыркает, почти как от смеха и наконец откладывает тетрадь в сторону. — Я жду ответа. Мальчик колеблется секунды, прежде чем дать ответ: — Ты — самая сильная из нашего потока и… — Он замолкает, нерешительно замерев посреди предложения. — Давай, говори, — Она подталкивает его, с интересом смотря на эмоции, меняющиеся на лице. — Почему, к примеру, твои друзья не желают тебе помочь? Неужели…! — Она притворно задыхается, — и не скажешь даже, что это все игра, но интонация, с которой она говорит, все выставляет на показ. — Ох, бедный-бедный ребенок… Макото хмурится и дергается, будто бы желая резко огрызнуться или ответить девчонке что-то еще, но та, будто бы предвидев его действия аккуратно утыкает острые ногти-когти в макушку головы. Мягко расчесывает волосы, — и это было бы даже приятным, не будь в этом действии угрожающего подтекста. — Д-да, не желают. Сейчас я самое слабое звено и никто из них не хочет даже приближаться с этой идеей. Они думают, что в ином случае, меня придется подтягивать и по теории. Так не поступают друзья, так что… — Он сглатывает, тяжело, с силой проталкивая вязкую слюну вниз по глотке, поднимет глаза, встречаясь с янтарем напротив. Стылый холод плещется в девичьих радужках, настолько пробирающий, что даже здесь, — в месте с ярким светом летнего солнца, — он поддается ему. Желания хоть как-то взаимодействовать с этой припадочной почти нет, но сейчас? Сейчас это его лучший, — и, к сожалению, — единственный вариант. Тем более, если следовать нескольким правилам, которые он вывел со времени их совместного проживания, то все становиться намного легче. Не пытаться бычиться, не давить, а скорее предлагать и спрашивать, тогда в большинстве случаев она согласиться, а самое главное, — предложить ей что-то взамен. Услуга ли, предметы ли, знания ли… Не важно что она выберет, но это будет наверняка равноценно. Просто вести себя человечно и помнить, что любой труд должен быть оплачен. — Что с этого будет мне, Мальчик-полукровка? М-м-м? Или ты пришел даже не потрудясь это обдумать и уповая на мою благосклонность которой нет? Он фыркает и выпрямляется: — Вот поэтому никто с тобой и не хочет водиться, — твоя язвительность и враждебность до добра не доведут. Услуга за услугу и с моей стороны не будет никаких ограничений. Девчонка поддается вперед, ее глаза начинают подозрительно блестеть, а губы разъезжаются в сардоническую улыбку: — Никаких… ограничений? — Никаких. — Даже если я попрошу тебя убить кого нибудь? Украсть? Убить… Себя? Он вздрагивает на последнем, нервно улыбается: — Я бы предпочел сохранить свою жизнь, но на все остальное у тебя карт-бланш. Аико хмурится, встречаясь с незнакомым выражением, но пропускает это мимо ушей, даже не пытаясь уточнить, — из контекста и так понятно. Все равно не скажет, а лишь замкнется в себе. Она ухмыляется ярко и весело, наклоняясь вперед. — Тогда через два месяца, когда мы будем на ежегодном празднике, ты поможешь мне пробраться в кабинет Миобу-сама. *** Аико с трудом сдерживает волнение, перед первой встречей с Инари-уэ-сама. Матрона хмуро оглядывает их с высоты своего роста, вновь пересчитывая их по головам, — все пятнадцать штук, — и это только с западного детского дома, а там еще будут с северного, южного, восточного… Не стоит и говорить о детях, которые избежали участи сироты и тех, кто слишком молод или стар, чтобы участвовать в этом мероприятии. Будет хорошо, если их выпуск насчитает с сотню душ, а Инари-уэ-сама еще и дарует каждому свое благословение! Лично! Девочка с нетерпением ждет, когда та, кто даровал начало роду Аогитсунэ почтит их своим присутствием. Всех детей выстраивают в шеренгу на маленькой платформе, что стоит перед большой сценой с роскошным троном на ней. Тот сверкает и переливается бликами драгоценных камней, ее охватывает иррациональное чувство гордости только лишь из-за одного взгляда на это богатство и переполняет крошечное тело. Их усаживают на заранее подготовленные подушки, в определенном порядке. Сначала сироты, начиная с северного дома и идя по часовой стрелке, а потом только везунчики, чьи родители были либо достаточно сильны, либо удачливы, что бы выжить на заданиях, но Аико не сильно об этом жалеет, ведь иначе бы эти глупые взрослые стали бы ограничивать ее тренировки! Или устанавливать комендантский час, или звали бы покушать, когда она не голодна, или заставляли бы играть с другими детьми, когда можно было тренироваться или читать…! (Это… Не совсем не верно. Из-за некоторых странностей в поведении, — малышка слишком взрослая, слишком серьезная, слишком озабочена тренировками, — родители, нянечки или матроны даже не пытаются подтолкнуть других детей к общению с Аико, особенно если учесть слухи, что окружают крохотную фигурку.) Свет медленно начинает гаснуть, а родители и другие опекуны напряженно замолкают за детскими спинами. Вспыхивают голубые лисьи огоньки и ей так хочется прикоснуться к ближайшему. Всего в десяти сантиметрах от ее руки, но у нее совершенно нет желания нарушать торжественность момента и двигаться, — другие дети тоже сидят каменными изваяниями, даже громкий и противный Шоте-кун становится тише, чем шелест травы в безветренную погоду. Инари-уэ-сама прекрасна…! Богиня мягкой, бесшумной походкой выходит на середину сцены, осматривает их с чем-то, напоминающим самодовольство, в глазах, а потом аккуратно садится на трон. Все десять великолепных хвостов колышутся за спиной госпожи, бледно-голубые волосы, почти белые, заплетены в сложную прическу высоко на голове, а венчают ее, — как корона, — два больших уха с солидной кисточкой на конце. Сложно смотреть на одежду, когда тот, на ком она надета столь прекрасен, — да Аико и не пытается, просто с нетерпением наблюдая за Инари. — В столь прекрасный день мы собрались здесь, дабы отпраздновать Сьюбун-но хи, даровать свое подношение Господину Зен’но-уэ-сама! Богиня немного резко, но все еще элегантно складывает веер, прикрепляя его к расшитому оби, встает и за ней следуют остальные дети, поднимаясь будто бы волной, один за другим. Она откашливается, а потом, вместе со взмахом изящной кисти сямисэн начинает свою игру, а богиня — напевает текст святой песни, которую с каждой нотой подхватывают все в этом зале. — Sekai yo, watashitachi no yobikake o kiitekudasai, [Мир, услышь наш зов, ] Watashitachi ga taisetsu ni shite ita mono o jibun no karada no naka ni ukeirete kudasai. [Прими то, что мы так лелеяли в своих телах: ] Watashitachi no mahō. [Нашу магию.] Watashitachi no chakura. [Нашу чакру.] Ukeirete tsuyoku naru. [Прими, и стань сильнее.] Tamashī o takameyo [Вознеси наши души, ] watashitachi hitorihitori wa shisubeki sonzaidakaradesu [Ибо каждый из нас смертен] soshite anata no kodomo-tachi ni shukufuku o ataete kudasai. [И даруй благословение своим детям.] Песнь постепенно будто бы что-то высасывает из них, оставляя слабыми и вялыми под конец. Они обратно усаживаются на места, только богиня подает знак. Истощение магии, — крайне неприятный момент, с которым Аико, увы, уже сталкивалась несколько раз, так что для нее не представляет проблем создать видимость бодрости. — Склоните головы, ибо дарую я вам свое благословение. Аико бросает краткие взгляды на то, как происходит это самое «благословение», — как волосы детей практически светятся, как глаза наливаются блеском расплавленного золота. Она быстро склоняется, когда до нее остается всего один ребенок, — короткие, синие волосы аки завеса отрезают ее от внешнего мира, — и вот наконец…! Богиня… Колеблется. Даже не прикасается к ее макушке, а сама ее атмосфера выражает одно единственное нежелание, — прикасаться, быть рядом и тем более одаривать ребенка, — долгие секунды ничего не происходит, прежде чем хрупкая, но такая холодная ладонь на секунду прикасается к ней. Волосы девочки не вспыхивают светом, а просто бликуют, будто бы отражая солнце, глаза остаются самыми обычными, без искр золота. Что…? Почему? Не совсем тихий шепот взрослых заполняет тишину комнаты. Она слышит отрывки о каком-то Маччаи Хякки Яко, о том, каким же все-таки проклятый было её рождение… Почему? Почемупочемупочему? Инари-уэ-сама, за что? Она поднимает взгляд на богиню, которая продолжает даровать свет другим, (Не ей, не ей, не ей- Никогда она…!) совершенно забыв об Аико. Мягкие улыбки богиня раздаёт всем, — всем, корме Аико. Острые, осуждающе и частично испуганные взгляды кинжалами втыкаются в её спину, но девочка поджимает губы, переводя взгляд на пол перед собой. Сжимает в кулаках ткань праздничных, ярко-алых хакама, сверлят доски перед собой. Дети вокруг неё начинают шептаться между собой, весело и ярко посмеивается, обмениваясь впечатлениями и криво глядя на Аико. Всегда, всегда именно она отличалась, чаще всего в лучшую сторону, но сейчас? Сейчас она бы предпочла провалиться сквозь землю, а не сидеть здесь под взглядами. (— Инари-ока-сама, это было обязательно? Так выделять этого ребёнка? Женщина хмуро стискивает веер, наблюдая за единственной блеклой головешкой девчонки, поникшая усевшаяся в отдалении от всех: — Оя, мой дорогой Курама-хонкэ, я не позволю какой-то выскочке занять твоё место, не волнуйся.) ***