Часть 2. Город закрыт.

Пахло дымом.

Я проспал весь день. Глаза открылись сами по себе — будто и не спал я вовсе. Длинный коридор, куча хлама у правой стены. «Белочку уже поймал, пора бросать пить» — мелькнуло в тяжёлой голове. С трудом поднявшись, я пошатнулся, а в глазах поплыли тёмные круги. Скривившись от адской боли в висках, я поплёлся к выходу, бросив последний взгляд на своё ложе. На крыльце в нос вдарил едкий запах горелого, сознание его проигнорировало. Через минуту я стоял на заднем дворе. Прямо посреди лужайки возвышался небольшой земляной холмик, в который услужливо была воткнута лопата. Руки вцепились в голову мёртвой хваткой, в голову разом вернулись все события прошлой ночи. От самопожирания меня отвлёк навязчивый дым вдалеке. Я выбежал за пределы участка и посмотрел на горизонт. Солнце уже скрылось, но небо ещё тлело светом. Там, среди крыш старых советских многоэтажек, ползла к громадным облакам густая чернота. Она въедалась в вату, проступая в ней синяком. Я стоял, заворожённый, а картина на небе гипнотизировала и одновременно с этим навеивала какое-то беспокойство, от которого кровь в жилах стынет. Не успели ещё мои размышления уйти не в то русло, как за моей спиной послышались тяжёлые сапоги. Повернувшись, я увидел соседа. В памяти всплыла прошлая ночь. Он заходил ко мне, расспрашивая о криках… А в гостиной было тело. Мой сосед, Ефимыч, был в общем-то неплохим человеком. Но выпить с ним — ни за что. Уж слишком сильно он любил трепаться обо всём на свете. О знакомых, о секретах, о работе и рыбалке… Не люблю я таких. — Аркадий! — Окликнул он, хотя я уже давно его заметил. Меня, по правде скажу, каждый раз передёргивало в моменты, когда меня называли по имени. Мы поздоровались и пожали друг друг руки. Я, всё ещё не до конца соображая, указал рукой на клубы дыма вдалеке. — А это, Ефимыч, что такое? — В ответ сосед замычал, смотря на меня как на недалёкого. — А-а! Так ты что-же, ещё не знаешь, что в городе произошло?! — Нет. — В городе ввели этот… Как его… — Ефимыч нахмурился, пытаясь выудить из памяти казённое словцо. — Режим полной санитарно-эпиде… Ну, изоляции в общем. Выражаясь по-человечески, крышняк полный! Солдатики город и окрестности оцепили, кордоны наставили и сидят, кукуют. Никого не впускают и не выпускают. Ох, не самые добрые слухи, Аркадий, ползут, ой не добрые! Я всё ещё смотрел на дым. — А с этим-то что? — Ну так… Солдатики сами-то по зданию из артиллерии и лупанули! Всё дотла, к едрёной матери, сожгли! — И во сколько это всё произошло? — Ну как бы тебе сказать… Утром, часов в девять. До самого обеда по городу военные грузовики носились, менты всё перекрыли. Сейчас на машине вообще бесполезно куда-либо выезжать, по башке настучат и всё. Только спецтехника. — А что за здание-то хоть? — О-о! Самое интересное. По госпиталю удар пришёл, массированный. Бомбили наверняка, по-нашему. Да там никто выжить не смог бы, ад кромешный. — Ефимыч поник взглядом и перекрестился. — В страшное время мы живём, Аркадий, ой в страшное! Уже и не помню, куда сосед запропастился. Мой заворожённый взор припечатался к дыму. Потом солнце совсем ушло. Я вернулся в дом и прошёлся по скрипящему полу гостиной. Мой взгляд задержался на зияющей дыре в окне. Я совсем забыл о ней. У меня сейчас не было сил и желания заниматься ремонтными работами, поэтому я молча зашёл в свою рабочую комнату. Она представляла из себя просторное помещение с выглядывающей из стены кирпичной печью. По правой стороне располагался самодельный угловой стол. Самая обычная инженерная конструкция из досок, поверх которой мелкими гвоздями была приколочена ОСП-панель. На столе стояли радио, инструменты и пустая чашка, прилипшая к столу засохшим сладким чаем. Я включил радио, принялся настраивать частоту и совсем скоро настроился на волну для оповещения о чрезвычайных ситуациях. Голос из радиоприёмника монотонно зачитывал призывы направляться к ближайшей станции санитарного досмотра для принудительного освидетельствования. Было названо 6 адресов подобных участков в разных концах города. Пробивались и другие фразы: о недопустимости препятствовать действиям военных и милиции, а также о закреплёнными за ними правами стрелять на поражение, если они сочтут это необходимостью. По всему видимому главный городской госпиталь был обстрелян потому что очень мешал работе милиции и солдат. Монотонный голос также говорил и о режиме полной санитарно-эпидемиологической изоляции. Мне стало понятно, почему простаку Ефимычу столь длинное название было так тяжело произнести. Однако информация стала повторяться. Да, это была просто запись, которая крутилась по кругу, пока кассетная лента не лопнет или пока её не сменят. С досадой я щёлкнул выключатель и отошёл от стола. Было ясно, что идти на станцию сандосмотра не было хорошей идеей, так что пока это не стало обязательной процедурой, я решил повременить с походами. На работе всем было плевать, есть ли справка об освидетельствовании у работника, или её нет. И это при условии, что закон о прохождении сегрегации в санитарных станциях был выпущен сразу как они появились. Начальству в целом было плевать на нас, и пока надлежащие инстанции ещё не успели их трахнуть, нас не донимали. Жизнь шла своим чередом с поправкой на то, что моих коллег стало ещё меньше, а зарплата теперь выдавалась дополнительными талонами на еду. Информация о бомбёжки госпиталя подутихла, словно и не было этого. Это здание просто пропало с лица земли. Порой мне казалось, что и вправду его никогда не было, что это просто миф. Действия солдат оспаривать было категорически запрещено, да трепаться у нас желания и не возникало. Лопата, кирка и тележка были нашими лучшими друзьями. Улицы опустели, машины на дорогах тоже теперь не встретишь. Только изредка проезжающие военные бобики давали о себе знать светом круглых фар. Было в этом что-то поэтическое, словно душа сейчас запоёт. На деле же вдохновляющие мысли быстро стихли, а им на смену пришли лишь две лучшие подруги - уныние и тоска. Начались дожди, они лили каждый день, не давая мне просохнуть. Не то, чтобы я когда либо просыхал, но теперь мок я и снаружи. Часто вспоминал о том безумце, которого мне пришлось прикончить. Мой мозг быстро нашёл оправдания случившемуся. Он вломился в мой дом и я его убил. Это была вполне справедливая плата. Сомнений никаких не осталось, топтать себя за этот поступок не было в моих планах. Чёрствость хоть и мешала мне на протяжении последних пятнадцати лет, но определённо не давала удавиться от чувства вины. Меня не поймали, тело закопано, кровь отмыта, а окно заделано досками. Словно ничего и не произошло вовсе. Ливень давал о себе знать. Грунт размяк, месить говно сапогами уже порядком надоело, как и падать в эту жижу. Всё доконало. Однажды, возвращаясь после работы домой, мой взгляд остановился на листовке, приклеенной липкой лентой к металлическому водостоку. Яркая, агитационная. «Вступай в ряды Гражданской Обороны!». На красно-огненном фоне мужик в форме, чем-то похожей на пожарную, протягивал мне руку. Сверху — жирными буквами: «ПРИСОЕДИНЯЙСЯ!». Чем-то напоминала она мне старые-добрые Советские плакаты, от чего застрял в горле ком. Веяло от неё фальшью и напыщенностью. Внизу мелко перечислялись адрес и все блага службы в ГО: двойной паёк, добротная форма и, конечно, почёт. Что же ещё нужно простому, но уже не советскому, гражданину? Я задумался. Чести от моей работы было не слишком много, да и радости тяжёлый труд ныне не приносил. А так хоть мой паёк будет больше, а то штаны уже сваливаются с ихудавшего тела. Все мы здесь стали похожи на скелетов. Моё сердце жаждет хотя-бы малейших перемен, иначе совсем скоро скисну. Я сорвал листовку и положил её во внутренний карман пальто. Сохраню, подумаю.