Часть 5. Прорыв.

Воздух богат на ароматы палёной резины, горелых волос, жареной плоти и копоти. Неподалёку от заброшенного двухэтажного здания солдаты, скинув рюкзаки, обливают друг друга из шланга ледяной водой, смывая с комбинезонов сажу и кровь. На ящиках у стены кто-то обрабатывает автоматы, методично протирая ствол и магазин тряпкой с неизвестным раствором. Из зияющего провала в кирпичной стене дома один за другим выходят высокие фигуры в противогазах и тяжёлых прорезиненных плащах плесневелого цвета. Они волокут в руках чёрные полиэтиленовые мешки с человеческими останками, некоторые выносят предметы быта. Следом за ними, не задерживаясь, внутрь движется вторая группа. На спине у каждого по металлической ранцу с двумя баллонами. Один соединён шлангом с противогазом, второй ведёт к распылителю — куску трубы с гашеткой и манометром. Как только последний мешок скинут в выгребную яму, вторая группа исчезает внутри. Спустя мгновение из всех окон и щелей начинает валить густой и едкий туман, расползаясь по земле. Воздух на улице резко меняется. Неприятный запах гниения, витавший здесь минуту назад, растворяется, перебитый резкой, удушающей волной хлора. Она чувствуется даже сквозь фильтр противогаза. Мы с Юрой стоим в сторонке, одетые в ОЗК, и мешаем в металлической бочке керосин с соляркой. К нам подходит боец и выплёскивает из ведра внутрь отработанное масло. Мы готовимся, хватаем за края и тащим качающуюся бочку до ямы, наклоняем. Содержимое хлюпнуло на груду тёмных, бесформенных останков, мешки зашуршали. Там, внизу, уже не разобрать, где руки, а где ноги. Боец в ОЗК рядом с нами пытается поджечь смоченную в керосине тряпку, намотанную на палку. Когда бочка оказывается опустошена, мы с Юркой возвращаемся на своё место и боец швыряет в яму горящий факел. Яма вспыхивает ярким огнём, обугливая брезент. Потом пламя присело, затрепыхало, будто захлебнулось… и возродилось уже другим — грязно-оранжевым, коптящим. Из ямы повалил густой, маслянистый, чёрный дым. Он клубится, тяжело поднимаясь в небо. Послышался новый звук — не треск, не шуршание, а шипение и чавканье. Тела начали плавиться Мы с Юркой переглядываемся, его голубые глаза видно сквозь маленькие стёкла ГП-5, взгляд тяжёлый и жалобный. Я жестом приглашаю его следовать за мной. Мы покидаем огороженную зону и снимаем противогазы, давая вспревшим лицам подышать воздухом. — Ну и денёк, а? — Не то слово… Я достаю из нагрудного кармана флягу и делаю глоток, после передаю Юре, он хватает и тоже делает глоток. Военный ЗИЛ принимает последнего солдата и громыхая выезжает со двора, быстро скрываясь за домом. Тучи сгущаются, начинает капать дождь. Я смотрю, как капли оставляют тёмные пятна на сапогах и стекают к подошвам. Трава под ногами пожелтела, мёртвая. К нам подходит коренастый человек, по жёлтой повязке на рукаве мы узнаём в нём старшего сержанта Звягинцева и встаём, выпрямляясь. — Вы, двое! За мной. И противогазы напялить. — Его голос звучит взволнованно, но строго. — Есть! — Отвечаем мы с Юркой в унисон. Мы снова натягиваем на головы резину и идём за командиром внутрь огороженной зоны. Бойцы с распылителями уже покидают здание, бросая на нас беглые взгляды. Старший сержант Звягинцев ныне руководит нашим звеном, в котором состоит он, мы с Юркой и ещё два бойца. Они сидят в открытом УАЗике без крыши и о чём-то сквозь противогазы пытаются беседовать. Звягинцев приказывает нам садиться в машину, а сам отходит к начальнику санитарного оцепления с бумагами. Мы с Юрой залезаем на заднее сиденье, я устраиваюсь посередине. Водитель от скуки бьёт ладонью по рулю, прогревая двигатель. Я переглядываюсь с бойцом напротив. Возвращается Звягинцев, оглушительно громко захлопывает дверцу, перелистывая бумаги и внося в отчёт последние пометки. Водитель снимает автомобиль с ручника, и мы трогаемся, выезжая из зоны через дворы на проспект. Только тут можно, наконец, снять противогазы и отдышаться. Звягинцев поворачивается, обращаясь к нам: — Мне доложили, что идёт прорыв внешнего контура со всех направлений. Вояки не справляются, нас тоже отправляют. На добровольно-принудительно основе. Едем за кордон, так что готовьтесь. — Он убирает бумаги в бардачок, внутри мелькает ствол. На ходу мы с бойцом на заднем сиденье натягиваем на каркас брезентовый тент, кое-как закрепляем его и возвращаемся на свои места. И вовремя — через пару минут хлещет как из ведра. Вдалеке мелькает молния, и через несколько секунд по округе раскатывается тяжёлый грохот грома… — Автоматы у нас есть? — Задаёт вопрос боец, который несколько минут назад помогал мне выдвинуть автомобильный настил. — В ящике под Прохоровым четыре штуки. Боекомплект тоже, но я надеюсь, он нам не понадобится, — отвечает старший сержант, не оборачиваясь. — Все надеются, — устало говорю я, глядя на мокрую, пустующую дорогу. Юрка уже уснул, уткнувшись лбом в холодное стекло. На его лице тенью отражаются стекающие капли дождя. Глядя на него, невольно вспоминаешь срочную службу — в кирзачах спать хочется всегда, в любой обстановке. Тело берёт своё, даже когда мозг кричит об опасности. Совсем скоро мы покидаем городскую черту, нас останавливает пост. Двое в милицейской форме, в накидках их брезента, с укороченными автоматами, свисающими на ремнях. Звягинцев быстро отваживает их, суёт им под нос документы, тычет пальцем в наши повязки. Те перебрасываются парой слов и отступают, махнув рукой. Мы снова трогаемся, теперь уже без остановок. Водитель давит на газ. Стрелка спидометра ползёт вверх, пока не замирает у отметки в 120 — максималка для этой развалины на колёсах. Автомобиль трясёт как эпилептика в припадке, но в пути ничего не происходит — только мокрый асфальт и редкие огни в темноте. Тряска прекращается только через час, когда водитель начинает сбавлять ход. Вдалеке, глухо, доносятся звуки боя: отрывистые очереди, глухие взрывы гранат, чьи-то сдавленные крики. Я толкаю спящего Юрца в плечо. С первого раза не выходит. Он жалобно мычит, бормочет. — Ещё пять мину… — Но, наконец открыв глаза, мгновенно выпрямляется и настороженно оглядывается. В его взгляде отчётливо читается разочарование от осознания реальности. Мы останавливаемся у КПП, в тридцати метрах от которого догорает грузовик. От него вверх вздымает чёрный дым, смешивающийся с дождём. — Прохоров, под сиденьем ящик. Достань, — говорит старший сержант, не оборачиваясь. Юра, всё ещё в полудрёме, шарит под сиденьем и вытаскивает тяжёлый металлический ящик. Мы с бойцом слева открываем его: внутри четыре автомата. Распределяем их и магазины между собой, Юрой и двумя другими. Старший сержант берёт из бардачка Макаров и накидывает капюшон прорезиненного плащах, выходя в дождь. Мы следуем за ним. Холодные капли тут же начинают барабанить по нам, приглушая далёкий шум боя. — А теперь, звено, слушай команду! — кричит Звягинцев, его голос режет мокрый воздух. — За мной, бегом марш! — Он переходит на бег, направляясь к небольшой казарме рядом с КПП. Мы бежим следом, сапоги шлёпают по лужам, разбрызгивая во все стороны грязь. У казармы собралась разномастная группа — несколько военных в грязной форме, пара таких же, как мы, сотрудников ГО и милиционер в порванной форме. У всех потрёпанный, затравленный вид. Они собрались вокруг входа в казарму, навалившись на дверь. Кто-то на секунду приоткрывает её, другой солдат дёргает чеку и швыряет внутрь белую цилиндрическую гранату. — Подпирай, бл… подпирай! Слепящая вспышка бьёт из щелей, и почти сразу из-под крыши вырываются первые языки огня. Изнутри несутся крики, отборный, нечеловеческий мат. — Ублюдки! Откройте! Вы что творите?! — Крики на секунду захлёбываются, переходят в хрип и вой. Тела, давящие на дверь снаружи, чувствуют, как удары изнутри слабеют, становятся судорожными, а потом и вовсе затихают. Подпирать уже нет смысла. Мы подбегаем к казарме как раз в тот момент, когда пятёрка отпрянула от двери и повалилась в грязь, выбившись из сил. У них один автомат на пятерых. — Старший сержант Звягинцев! Почему не встречаете? Где лейтенант Камышин?! — Нету твоего Камышина. Убило лейтенанта, и контура больше нет. — выпаливает уставшим, плоским голосом один из бойцов в белом шлеме. Дождь бьёт по стали, вода стекает по его рукам, смывая в грязь бурые разводы. — Как нет?! — Так нет. У этого спроси, — боец в белом шлеме мотнул головой в сторону молодого солдата с окровавленной повязкой на голове. — Что на других направлениях — хер знает, а у нас прорыв. Кровавая баня, мля… — Одно из стёкол казармы с треском взорвалось от жара, и пламя вырвалось наружу, осветив их грязные, пустые лица. — Где остальные? — кричит старший сержант как раз в тот момент, когда где-то совсем рядом в темноте строчит автоматная очередь. — Слышал? Вот там и остальные. Помочь хочешь? Иди, — хрипит сотрудник ГО, откидываясь на спину в грязь. — Пиздец нам… Звучит ещё один хлопок, крыша начинает трещать по швам. Сержант поворачивается к нам и смотрит на нас тяжелым взглядом. Паника в его глазах гасится привычной солдатской злостью. — Ну что, герои? Нас тут на хер бросили. Приказ был — на КПП. Его нет. Лейтенанта нет. Он плюёт под ноги. — Значит, теперь мой приказ такой: окапываемся тут и держим эту чертову дыру, пока не поступит другой приказ или пока все не сдохнем. Вопросы? — Что на счёт раненых? — Спрашиваю я. — Может там сейчас рук не хватает. Звягинцев молча смотрит на горящую казарму, потом на лежащих в грязи деморализованных бойцов. Он понимает, что держать дыру с такими людьми — чистый воды самоубийство. Он плюёт, но уже не от злости, а от осознания безвыходности. Он долго мнётся. — Ладно, может ты и прав, — бурчит он, сдаваясь. — Там ещё наши засели. Может, удастся кого вытянуть. Но сперва — связь. Он резко оборачивается к своим лежащим бойцам: — Эй, контуженные! Так и будете лежать? Нам радиоприёмник нужен. Он тут есть? — В казарме сгорел. — уныло отчеканивает ГОшник, не поднимая головы. — Ясно. — Звягинцев бьёт себя по бедру. — Аркадий, Витя, Юра — на ближний рубеж. Разведайте обстановку, помогите, если кто живой остался. Учтите — если там уже не наши, отходите сюда. Мы, — он кивает на лежащих, — поедем в город, подкрепление и связь выбьем. Вернёмся. Водитель сразу побежал заводить авто. Старший сержант еле уместил пятерых на заднем сиденье. УАЗ, перегруженный, как телега на базаре, черпанув колёсами из лужи, рванул в сторону города и быстро растаял в серой пелене дождя. Мы остались втроём и переглянулись. Виктор стоял непоколебимо, как столб, его лицо под капюшоном было каменным. Юра, в свою очередь, выпрямился и пытался всем видом показать, что его ничуть не трясёт, но подбородок предательски подрагивал. Дождь лил безжалостно, хотелось выпить. Весь этот день был таким утомительным, что можно было бы просто упасть здесь и больше не вставать. Но подсознание твердило, что нужно действовать. По хорошему ведь из нас никто не представляет, что же могло прорвать на этом отрезке целый контур. Мы ускоренным шагом проходим через шлагбаум, сбитый грузовиком. Сам грузовик, объятый пламенем ещё на подъезде к КПП, уже дотлевает, покрытый чёрной копотью. За рулём — обгорелое тело, упавшее головой на баранку. Повсюду лежат убитые люди в форме. Причины смерти разные, но у всех прострелены головы. У некоторых их и вовсе нет. Юра, который ещё недавно еле плёлся позади, сейчас опустошает содержимое желудка у обочины. — Надо было противогазы захватить, — метко замечает Виктор. Я лишь киваю в ответ. Юноша уже заканчивает и, вытерев рот, догоняет нас. Очереди из автоматов звучат всё громче, но становятся короче. Темп стрельбы явно сбавили — экономят патроны. Хмурое небо за час до ночи вспыхнуло гнойно-багровым закатом. В его сумеречном мареве мы разглядели низкое цельнобетонное строение — подобие дота. Неровность его острых краёв была заметна даже с расстояния. В траве перед ним залегли две фигуры в камуфляже. Они палили короткими, экономными очередями в сторону дороги. Хлёсткие выстрелы разрывали капли дождя на своём пути. Со стороны дороги к ним шли полчища неизвестных существ. Один из солдат периферическим зрением уловил движение и резко развернул ствол в нашу сторону. — СВОИ! — Успел лишь выкрикнуть я за миг до того, как мы втроём, не сговариваясь, рухнули в склизкую, ледяную грязь. Ожидаемой очереди не последовало — должно быть, крик был достаточно громким, чтобы пробиться сквозь ливень. Руки ушли по запястья в жижу, она тут же забилась под ногти. Я с трудом нашёл точку опоры и поднялся на одно колено, машильно подняв автомат дулом в небо. Товарищи не спешили подниматься и сделали это только когда поняли, что убивать нас никто не будет. А стрельба тем временем не утихала. Навстречу редким выстрелам двигались, покачиваясь, тёмные силуэты. Иногда в кого-то из них попадало, но без видимого эффекта. Они падали замертво от града свинца и им на смену тут же приходили новые. Мы на полусогнутых, цепляясь за ремни, быстро идём вперёд. Я смоирю на своих товарищей, их лица сосредоточены до предела, на лбах набухли вены. — Снимите автомат с предохранителя и переведите в автоматический режим. Правая рука дотянулась до ствольной коробки и нащупала рычажок, щёлкнув им вниз. Юрка с Виктором, переглянувшись, сделали то же самое. Мы приблизились к солдатам почти вплотную. Кричать уже было не нужно, но голос всё равно сам срывался на рёв, пробиваясь через грохот выстрелов. — Сколько бой ведёте? Раненые есть?! Солдат, ближний ко мне, не отрываясь от приклада, проигнорировал вопрос. Только его плечо вздрагивало от отдачи. — Вы меня слышите?! — Чего?! — рявкнул его напарник, ненадолго отрываясь от мушки. — Этот — глухой! Не слышит нихуя! И я в этой каше уже ничего не слышу! — Он снова припал к прикладу, прикрыл один глаз и послал короткую очередь в приближающуюся фигуру. — Вы бы лучше помогли, а?! А не разговоры разговаривали! У нас патроны конкретно так кончаются! — ЧТО?! — Кричит изо всех сил ближний. — НИЧЕГО! СТРЕЛЯЙ ДАВАЙ! Мы залегаем рядом, в мокрую траву. Наши три ствола оказывают заметную поддержку. Выстрелы косят передние ряды, тела падают, об них спотыкаются следом идущие. Иллюзия контроля длится не долго. Толпа начинает разбредаться в разные стороны, идя на нас огромной стеной. Заражённые в движении хаотичны, но даже в этой хаотичностм у них прослеживается некая тактика. Они расползаются как сеть, пытаясь взять нас в окружение. Душа леденеет при мысли о том, что они вполне осознанно идут на нас. Офицеров у них вроде нет, но кто тогда управляет ими?! Пока но им не удаётся добраться до нас благодаря оружию дальнего боя в наших руках, но лишь вопрос времени, когда нас прикончат. Резкий, громкий звон раздаётся прямо над ухом. Что-то резко оглушает, каска болезненно бьёт по голове. Я инстинктивно вжимаю голову в плечи. Рядом раздаётся сдавленный, хриплый крик, из уст Виктора льётся чистейшая русская брань. Я бросаю на него мимолётный взгляд, его лицо сморщенное и покрасневшее. Быстро соображаю, что в меня только что прилетела пуля. Она, отрикошетив от моей каски, вошла ему прямо в кисть руки. Он валится на бок, хватаясь за неё. Сквозь растерзанную кожу наружу льётся густая алая жижа. Я сильно вжимаюсь в землю, начиная тонуть в воде. Во рту неприятный металлический привкус. Мир сужается до клочка, в глазах темнеет, нарастает мерный гул, уши закладывает. Я слышу прибой, глаза закрываются. Волны бьют о скалы. Хочется прыгнуть со всего разбега в эту пучину, но от подобных суицидальных мыслей меня отвлекает Виктор, который пинает меня по ноге. — Кто по нам стреляет?! — Кричит в панике Юра, судорожно рвя упаковку с перевязочными бинтами. — Заражённые! Они не такое могут! — орёт слышащий солдат, его голос сиплый от напряжения. — Они и гранату при случае закинут! Бешеные, но не тупые же они! Юра трясущимися руками пытается намотать бинт на хлещущую кровью руку Виктора. Тот сквозь стиснутые зубы шипит и стонет, его лицо залито потом и дождевой водой. И словно в ответ на слова бойца, продолговатое нечто, описав короткую дугу, шлёпается в воду в пятнадцати метрах от нас. Время сжимается в точку. Оглушительный хлопок недоброшенной гранаты раздаётся вокруг, убив нескольких заражённых. На этот раз нам повезло. — Валить нужно к чёртовой матери! Они не кончаются! — кричу я, едва откашлявшись, голос звучит чуждо, приглушённый собственным звоном в ушах. — ЧЕГО?! — ревёт глухой солдат, глядя на меня пустыми глазами. — ПЕТРУХА! — орет ему прямо в ухо его напарник, показывая большим пальцем за спину. — СЪЕБЫВАЕМ! Виктор, стиснув зубы от боли, и Юра, бледный как полотно, хватают свои автоматы и навешивают их на плечо, поднимаясь и пятясь назад. Солдаты тоже встают, как по команде. Их руки начинают передаряжать автоматы. Правая бьёт по защёлке магазина, левая ловит падающий рожок. Новый уже достаётся из разгрузки и вставляется, затвор передёргивается. Движения идентичны друг другу, словно они братья-близнецы. Хотели мы было бежать в сторону КПП, к городу, как поняли, что путь этот ныне отрезан толпой. Дорога тоже перекрыта, единственный путь — за нашими спинами, в сосновом лесу. Солдаты, не раздумывая, принялись сваливать в лес, кинув напоследок в толпу осколочную гранату. Взрыв я уже не видел, лишь слышал шуршание травы, что была мне по пояс. Мы пробирались сквозь неё вперёд, пуская за спину короткие очереди. Уже успело стемнеть, поэтому тёмный лес принял нас в свои мрачные объятия не гостеприимно, я споткнулся об ветку и падая выпустил в дерево неподалёку очередь из автоматаю. Я поднялся и отряхнулся, мои новые спутники смотрели в сторону дерева. Облакотившись на него сидел труп в белой каске и комбенизоне, в голове была проделана свежая дырка. Его пояс был туго перетянут ремнём, вокруг оставалась запёкшаяся кровь. Рядом лежал заваленный листьями военный радиоприёмник. В трупе мы не сразу, но всё-таки узнали лейтенанта Камышина. Гримаса ужаса осталась посмертно запечатана на его остывшем лице. Глухой пошарил по карманам убиенного, достав оттуда пару магазинов для Калашникова и сигареты. Второй боец предложил тягать радиоприёмник. Юра помог ему схватить тяжёлый прибор. Виктор с перевязанной левой рукой заведовал двумя автоматами на плече, а я с глухим, как я понял, Петрухой, прикрывал группу. Мы шли через лес, то и дело пытаясь не споткнуться об услужливо торчащий из земли корень. В лесу был неменее крупный бой, и в темноте становилось ещё страшнее от увиденного. Гнилые тела лежат на некоторых участках целыми кучами, навалившись друг на друга. Наш путь продолжается ещё долго, останавливаться мы и не думаем. Мы промокли до нитки, измождённые голодом и долгим боем. Прохладный ветерок понемногу повышает шансы умереть от воспаления лёгких. Мы утыкаемся в тёмный силуэт на фоне такого же тёмного леса. Мы предположили, что это дом лесничего. Сделанный из цельных кусков брёвен домик имеет массивную деревянную дверь, которая, однако, вопреки всем законам жанра, оказывается открыта, так и маня войти. Немного пораскинув, глухой Петруха входит внутрь и тут же из глубины, из кромешной черноты, вырвался сдавленный хрип, глухой удар тела о пол и треск ломающихся досок. — ПЕТРУХА, МЛЯ! Что-то огромное, тёмное, навалилось на солдата в темноте. Юра ахнул, и приёмник выскользнул у него из рук, упав на ногу солдату. Виктор, стиснув зубы от боли, перехватывает автомат в свою перебинтованную руку. Ствол дрожит, выписывая в воздухе круги. Мы замерли у порога, стволы нацелены в темноту, из которой доносится только звуки борьбы. Дверь медленно, со скрипом стала закрываться сама собой, отсекая нашей группе последний обзор. Солдат, прыгающий на одной ноге после неприятного приземления на неё приёмника, напрыгнул на дверь, ввалившись внутрь…