Глава 1

Осень 1986

Чертовы мигрени терзали Эйприл с самого начала лета. Во время очередного приступа, как рассказывала ей мама, она вовсе упала с лестницы, а очнулась уже в палате. Бабушка во всем винила громкий развод родителей и грядущий переезд, мама винила себя и весь мир. Тогда знатно все перепугались, правда, кроме нее самой. Ей были знакомы лица и имена — она знала, что женщина с буйными пушистыми кудрями, как у нее самой, и лучистыми глазами по имени Розмари — ее мать. А блондинку, ее ровесницу, с густо подведенными глазами и съехавшим с макушки на бог хвостом, звали Лиза. Она всегда приходила с букетом ромашек и коробкой печенья с шоколадной крошкой, уверяла, что они с Эйприл давние школьные подруги, а печенье — ее любимое. Все это не было для Эйприл открытием, оно существовало в ее голове, как факт, что небо голубое, а трава — зеленая. Но она совсем ничего не испытывала ни к матери, держащей ее за руку и называющей малышкой, ни к трепу Лизы с последними горячими сплетнями, ни к очаровательной старушке Эсме, хотя ее яблочный пирог ей нравился гораздо больше, чем печенье. Все это казалось Эйприл не принадлежащим ей, чужим, будто она по случайности выменяла свою настоящую жизнь, оставив далеко, на чью-то чужую. Вначале она пыталась выяснить насколько ее состояние нормальное. Ее врач, мистер Как-Его-Там, заверил, что это последствия травмы. А потом была череда сессий с психиатром. Пока все наслаждались каникулами, она проводила дни в госпитале Портленда, отвечая заготовленными фразами, чтоб ее не сочли сумасшедшей окончательно. К концу лета Эйприл все же признали здоровой, а ее мигрени — побочным эффектом, вызванным стрессом и переходным возрастом, всучили рецепт на экседрин, и отпустили. После вереницы одинаковых дней, сменяющих друг друга, Эйприл вздохнула. Даже скорый переезд в Индиану, славившуюся торнадо, не нагонял страха. Она представляла, закрывая глаза перед сном, как вихрь сметает ее с лица земли вместе с загадками ее собственного разума, а после проваливалась в темноту, которую сменяли рассветные лучи и трель будильника. Первый учебный день — всегда нелегко, первый учебный день в новой школе — еще хуже. Эйприл дала себе время собраться с мыслями после пробуждения, крепко зажмурившись, она сидела на краешке кровати, утопив ступни в ворсистом ковре. Осязание ее заземляло, давало чувство реальности происходящего. По утрам она всегда давала себе минутку другую, чтобы окончательно ощутить себя в себе. В бабушкином доме на окраине Портленда был уютный задний двор с изумрудным влажным газоном, по которому Эйприл последние месяцы любила бродить босиком. Щекочущий пятки ковер отдаленно напоминал траву, но сухая жара, стоящая в конце лета в Индиане, даже близко не могла сравниться с соленым запахом океана, смешавшимся с сыростью хвойных лесов. — Ты уже проснулась? — мутными от сна глаза Эйприл смогла разглядеть лишь растрепанный силуэт в махровом халате. — Как себя чувствуешь? — Угу, нормально, — промямлила она и повела плечами, разминая спину. Мама что-то еще сказала, перед тем, как исчезнуть в дверном проеме, но от зевка у Эйприл заложило уши и она услышала лишь кашу из букв. После быстрого душа, раскрасневшаяся, и с липнущими к шее кудряшками, выбившимися из наспех заколотых на макушке волос, Эйприл принялась воодушевленно перебирать вешалки в шкафу. Роль новенькой в старшей школе хоть и заставляла желудок ежеминутно подпрыгивать, все равно вселяла надежду. Ей не придется вглядываться в лица людей и жить с липким чувством, что она упускает что-то важное, помнит, но совсем не знает. Ученики старшей школы Хоукинса будут просто новыми людьми и воспоминаниями. А она постарается быть просто Эйприл Хейс, а не девчонкой с нервным срывом и больной головой, во всех смыслах этого выражения. От внутреннего подъема, который Эйприл внушила себе, подрагивали пальцы, которыми она пыталась подцепить крошечный язычок молнии на ее синих джинсах-клеш. Новую одежду к концу лета купить все же пришлось, старая местами сидела как мешок из-под муки, а в других — трещала по швам на появившихся изгибах тела. Эйприл накинула на плечо рюкзак и задержалась у двери, чтобы обернуться и окинуть разведенный ей беспорядок в розоватых лучах рассвета взглядом. Нет, этот город не сможет сломать ее окончательно. Он обязательно станет для нее домом, — она верила. На одном конце кухонного стола уже стояла тарелка оладий, щедро политых сиропом, за другим сидела мама и уплетала свой «французский завтрак», как она его шутливо называла, состоящий из черного кофе и красных мальборо. Поморщившись от запаха табачного дыма, Эйприл присела за стол и принялась ковыряться в тарелке, чтобы избежать дальнейших расспросов о своем самочувствии или, упаси боже, не оказаться в местной больнице вместо первого учебного дня. — Очень вкусно, — Эйприл отодвинула тарелку, все еще справляясь с последним кусочком во рту, который никак не хотел пережевываться и комком неприятно лип к языку. Мама бросила скептичный взгляд на тарелку. но промолчала. — Я написала тебе свой рабочий номер, — она потушила сигарету и подвинула указательным пальцем розовый стикер в сторону Эйприл. — Обязательно позвони мне, если тебе вдруг станет плохо, ладно? — Угу, — большой глоток сока помог Эйприл наконец избавиться от каши во рту. — И я тебя подвезу. — Ма-а-ам, — она застонала, стакан громко звякнул по столу. — Малышка, один единственный разочек! Мама тут же оказалась рядом, сжав Эйприл в своих объятиях. И снова она ничегошеньки не почувствовала. Что вообще ей надлежало чувствовать, кроме рук, обвивших ее талию? Их отражение на поверхности микроволновки толком не позволяло различить кто из них где. Невысокий рост, каштановые непослушные кудри — все одинаковое. При ближайшем рассмотрении, Эйприл знала, найдутся те же ореховые глаза с зеленцой и изгиб губ. У нее не возникало сомнений, что Розмари — ее мать, от внешних сходств до детских воспоминаний. Но и они были лишь безликими картинками, лишенными красок эмоций. Что она испытывала тогда? Счастье? А должна ли она была испытывать его сейчас? Путь до школы оказался недолгим, пришлось вытерпеть немногим больше пяти минут радио с помехами и маминой болтовни. Эйприл порадовалась, что сможет прогуливаться пешком после уроков, ходьба и свежий воздух отвлекали от вечного жужжания в голове. С тех пор, как она очнулась, — а именно с этого момента ею была проведена условная черта, — редко удавалось побыть в тишине даже наедине с самой собой. Мама ободряюще улыбнулась и шепнула «Я люблю тебя», пока Эйприл резким нервным движением поправила свои кудри, прижатые лямкой рюкзака. Парковка кишела первогодками — их было видно издалека, водительских прав у них еще не было, но в свой первый день в старшей школе все дети любили сновать туда-сюда, ощущая свою взрослость, и слишком были заняты тем, что красовались друг перед другом. — И я тебя, — рассеяно бросила Эйприл, когда уже вышла из машины. Ожидаемо, первокурсники не обратили ни капли своего внимания на новенькую. Это придало немного уверенности и спокойствия, волоски на руках улеглись, а внутренности перестали хаотично меняться местами. — Эй, ты чего тут встала? Вопрос незнакомца, подтолкнувшего ее пинком в плечо, остался без ответа. Парень поспешил вперед и Эйприл поняла, что разглядывает свое расписание прямо посреди переполненного коридора, а ее пальцы оставили влажные следы на бумаге. С опаской она подняла глаза, но все занимались своими делами. Компании старшеклассников сновали туда сюда, обнимались, обменивались новостями, искали свои шкафчики и совсем никому не было дело до новенькой. Первым уроком значилось естествознание, кабинет которого оказался поблизости, и Эйприл с облегчением побрела в класс. Звонка еще не было, как и учителя, что давало надежду избежать публичной пытки. Эйприл помнила, как в ее старой школе новеньким приходилось представлять себя классу, ей не нравились эти неловкие воспоминания. В классе было так же шумно. Мало кто занимал свои места, все топтались вокруг парт или сидели на них, парни приобнимали своих подружек. И снова никто не заметил Эйприл, несмотря на то, что пару раз она случайно толкала одноклассников, протискиваясь к свободной парте на последнем ряду у окна. Они бросали на нее короткие взгляды и произносили удивленное «Привет», будто бы она всегда тут была, как полумертвый фикус на учительском столе. — Доброе-доброе утро! Громкий голос учителя разлетелся поверх голов школьников, засуетившихся в поисках своих мест. Когда все наконец уселись, Эйприл увидела высокого мужчину лет тридцати, перебиравшего бумаги у стола. Она задумалась, что не так с этим блондином в черепаховых очках, когда по классу раздались перешептывания такой скорости, что в их гуле тонули обрывки фраз. — И снова рад приветствовать! — он коротко постучал по столу костяшками пальцев, но этого хватило, чтоб гомон голосов стих и все обратили свое внимание на него. — Меня зовут мистер Келли, Дэвид Келли. В этом семестре я буду преподавать у вас завершающий курс естествознания… Остаток урока Эйприл провела в своих мыслях, изредка лениво царапая заметки в своей тетради. Она теребила кольцо на указательном пальце, как делала всегда, когда глубоко проваливалась в свои мысли. Кажется, появление молодого симпатичного учителя взбудоражило здешних подростков, куда сильнее нее, и Эйприл почувствовала себя спокойней. Остаток учебного дня подошел к концу без сверхъестественных происшествий. Некоторые ученики даже бегло с ней здоровались в перерывах между уроками. Она списывала это на свою заурядную внешность, не позволявшую отличить ее от множества других девчонок в школе. Учителя же короткий миг пристально всматривались в ее лицо, когда Эйприл подходила к ним в конце урока, чтобы они подписали формуляр. Одна из них, Миссис Джонсон, меллированная блондинка средних лет в очках-половинках, рассказала ей о своем факультативе по истории искусств. Она была такой милой, что Эйприл не смогла отказать ей и после уроков побежала в канцелярию, чтобы присоединиться. В кабинете густо пахло кофе, сладкими мармеладными духами и лаком для волос. Секретарь болтала по телефону, игриво накручивая провод на палец, и не сразу заметила появление Эйприл. Ей начинало казаться слегка смешным, как все легко упускают ее из вида. Шальная мысль обнести местный ювелирный магазин крепчала как недурный план на выходные. — Чем-то могу помочь? — секретарь прикрыла нижнюю часть трубки и слегка отодвинула ее от уха. — Да, — Эйприл постаралась придать своему выражению лица более дружелюбный вид. — Я бы хотела записаться на факультатив Миссис Джонсон. Женщина коротко угукнула и, пообещав перезвонить позже, упорхнула копаться в ящиках. Голова слегка кружилась — Эйприл списывала это на смесь запахов, бьющую в нос, и пропущенный обед. — Вот, заполните форму и, должна сообщить, занятия начнутся со следующей недели. Эйприл коротко кивнула и принялась скорее заполнять еще более неаккуратным почерком бумагу, чтобы скорее оказаться на воздухе. В душном кабинете ей становилось все хуже, сердце ускорило ритм и ее рука дрогнула, когда висок прострелила острая боль. На секунду ей показалось, что она услышала треск, от которого заложило уши, а потом картинка перед ее глазами дернулась и на секунду зависла, будто реальность замерла, чтобы перезагрузится. — Мистер Байерс, чем могу вам помочь? Голос секретаря прозвучал тихим эхом, зато зрение полностью вернулось. Эйприл на миг взгляну через плечо на бледного парня, застывшего в дверях. Она не смогла вспомнить, видела ли она его уже сегодня, и продолжила дрожащей рукой выводить буквы, чтобы убраться как можно скорее. — Да, я… Я хотел бы записаться на факультатив по истории искусств, — незнакомец звучал растеряно, но Эйприл поняла, что теперь она обрела слух. — О, снова? Я боюсь, факультатив рассчитан только на один год. — Да, я знаю, но мне так понравилось в том году, что я хотел бы… Эйприл не дослушала, к горлу подкатил тяжелый ком тошноты и она, резко отодвинув от себя заполненную бумагу, вылетела в коридор. Уже у самого выхода она почувствовала, как неприятно липла к ее спине футболка, и поспешила прочь из школы.