I'm a mess, I'm a loser

Её разбудил яркий свет, что всё намеревался прожечь насквозь веки, добраться до отравленного алкоголем мозга и спалить его к чертям. Она забыла зашторить окна перед сном, вот теперь настигло наказание. К лицу прилипли волосы. Один, особо целеустремлённый, проник в рот и осел на языке. Гадко. Во рту и без волос было противно, сухо и мерзопакостно. Девушка разлепила веки и сразу же зажмурилась. От резкости почти что ослепла. В виски словно гвозди забивали без анестезии. Во лбу пульсировало. Пожалуй, сегодня она будет с закрытыми глазами. В желудке болезненно урчало, внизу живота неприятно тянуло, будто органы скрутило узлом. Мозг отказывался работать, тело с трудом поддавалось командам и перевернулось на бок. Удалось сесть. Одеяло сползло, и прохлада коснулась кожи. Только сейчас пришло осознание, что спала она голой. Охренеть! Разленилась настолько, что даже не переоделась. Каждая клеточка вопила о боли и страдании. О пощаде: больше так не напиваться. Впрочем, она всегда говорила, что каждому поступку есть причина, а следовательно, и оправдание. Вчера казалось была не вечеринка, а день разгрузки товарного поезда. Почти такой же эффект. Хотя с чего ей сравнивать: она ни разу поезд не разгружала. Тогда она будет считать, что её палками побили. То же ощущение. Голова гудела и болела настолько, что мерцало фейерверками перед глазами. Она накрыла ладонью лоб – горячий. С титаническими усилиями удалось принять сидячее положение, чтобы не шатало из стороны в сторону. Как куклу-неваляшку. Пьяную куклу-неваляшку. Эту куклу сейчас вырвет содержимым вчерашней тусовки. Она подавила порыв. Силилась вспомнить последовательность событий, приведших к утру, но в голове пусто. Совершенно. Абсолютно. Последнее было – крыша и бутылка текилы, а после – утро и чувство, что она последняя тварь на земле. Воплощение мирового зла, что вернуло душу и теперь жалеет об этом. Под боком кто-то сопел. Даже чуть похрапывал. Она приоткрыла глаза, повернула голову и, увидев его голую спину, едва не вскрикнула. Брови взметнулись, рука взлетела к губам, чтобы не разбудить. Только бы не разбудить! Почему именно он? Он лежал на животе лицом от неё, по-хозяйски распластавшись на и так маленьком футоне. Спальное место рассчитано на одного. “А меня это ебать не должно!” — раздалось в её голове. Именно эта его фраза. Он правда это ночью сказал, или приснилось? Она отбросила одеяло, рывком встала с футона, превозмогая тошноту и головокружение, собрала свою разбросанную одежду и бельё, надела не глядя и на цыпочках выбежала из комнаты. Остановилась только когда оказалась в душевой для девушек. Без обуви. Повезло: все кабинки пусты. Вокруг ни единого признака чего-либо присутствия. Только тишина, пара полотенец и чувство стыда на плечах. Беседы на тему самочувствия и прошедшей ночи максимально хотелось избежать. Она повернула голову и встретилась со своим отражением. Взъерошенные цветные волосы, бледное лицо – ещё бледнее, чем обычно, – под глазами чернота, белки глаз красноватые, губы искусаны. На неё словно смотрел иной человек, а не Шото Тодороки. Внезапно горло сдавило спазмом, в животе грозно заурчало, подступила тошнота. Шото дёрнулась к душевым, её вырвало. Во рту была противная горечь, на глазах выступили слёзы. Стоя под горячими струями душа, нужно было не столько очистить тело, сколько прочистить разум. Не отшибло же память напрочь! Алкоголь, безусловно, раскрепощает, но не стирает же воспоминания, как ластик карандаш. В голове ни одной, даже бестолковой или абсурдной, мысли. Вообще не за что было зацепиться. Была же крыша, музыка с динамика телефона и бутылка текилы. А в какой момент появился он? А в какой момент они?.. Кто наклонился первым? Шото вышла из душа, обернув полотенце вокруг груди. Не поднимая глаз на своё позорное отражение, она схватила зубную щётку, щедро нанесла зубную пасту на щетину. Необходимо во что бы то ни стало избавиться от мерзкого привкуса во рту. Она не намеревалась возвращаться в свою комнату. По крайней мере не сейчас. Пусть он проснётся и свалит в закат. Не славился он двумя клетками мозга: сам догадается, мол уходи и забудь дорогу. Вместо этого она спустилась в общую комнату и, сквозь нескончаемое количество пустых бутылок из-под алкоголя, упаковок еды и пластиковой посуды под ногами, прошла на кухню. И тут свезло: все словно вымерли после пьянки. Судя по состоянию её друзей, когда она уходила, возможно и вымерли. Тодороки открыла шкафчик над плитой, достала большую банку растворимого кофе. Кроме неё, ещё парочка человек из общежития пьёт кофе, так что его почти всегда достаточно. Достала из холодильника бутылку молока. Все движения доведены до автоматизма. Сахар, кофе, молоко, кипяток – вот рецепт начала утра. Внутри теплилась надежда, что напиток пробудит спящие нейроны, и она вспомнит произошедшее ночью. И что её опасения не оправдаются и всё окажется недоразумением. Голым недоразумением. Вот только верилось с трудом: её одежда насквозь пропахла сигаретным дымом и его одеколоном. Как же объяснить Мидории, откуда запахи?.. — Доброе утро, принцесса, — прошептали в самое ухо Тодороки. Шото настолько ушла в размышления, поэтому не услышала как сзади подошли. И где хвалённые папашины рефлексы? Она вздрогнула всем телом от неожиданности и развернулась. В следующую секунду оказалась прижатой к столешнице. Путь к бегству закрыт. Чужие руки по бокам, чужое дыхание опасно близко. — Я проснулся, а тебя уже не было, — всё продолжал хриплый голос. — Куда же ты сбежала? Давай вернёмся и повторим? — Бакуго… — только и смогла пробормотать Шото. В голове сердце стучало столь громко, что голос казался едва громче шепота. Грудь вздымалась от частого дыхания, на лбу выступили капли пота. В тесноте с ним стало вдруг слишком жарко. — Бакуго? Ночью ты называла меня Кацуки, — он замолк и лукаво улыбнулся. — Точнее стонала моё имя. Она малодушно отпрянула от взгляда собеседника, понимая, что ей нечего противопоставить обрушившейся на неё информацией. Слов Кацуки хватило, чтобы всколыхнуть в Шото воспоминания. Она вспомнила, пусть не всё. Встряхнула головой и крепче вцепилась в столешницу для равновесия. — Давай сделаем вид, что ничего не произошло. Забудь. — Не произошло? — изумлённо спросил Кацуки. В его голосе скользнуло нечто оскорблённое. — Ещё как произошло. И не раз произошло. И вот, что я скажу тебе, принцесса: это было просто охуенно. Эти воспоминания очень мне дороги. — Конец фразы он томно проговорил растягивая слова. Лицо Шото обожгла краска стыда, сердце бешено забилось о рёбра. Она смущённо избегала взгляда Кацуки. Его пальцы обхватили её подбородок, большой палец мягко прошёлся по нижней губе. Его пальцы в её волосах. Её ноги зажали его в плотное кольцо. Оглушительные стоны, искусанные до крови губы, цепкие пальцы, что впились в чужие бёдра, намереваясь получить всё. Отобрать всё. Поглотить без остатка. Его властный голос требовал назвать ещё раз по имени. Они оба сгорали от удовольствия. Каждый сильный толчок прошибал электрическим током. И как только общага не взлетела на воздух? — Воспоминаний никаких не будет, — Шото предприняла попытку оттолкнуть парня, но тот даже не шелохнулся. — Это было по пьяне, по глупости и больше не повториться. Никогда. — Зато у меня будет, — Кацуки хмыкнул и отдёрнул ворот чёрной футболки, показал мелкие ещё алые засосы. — Ты меня как будто пометила. Чтобы вернуться…или это твой хитрый план, чтобы своим сделать, а, принцесса? Засосы на его шее и груди оставила она? Шото потерялась в мыслях, и Кацуки уже опустил руку на её спину, сжал крепче. Его губы прижались к шее Шото и стали целовать. Его щетина щекотала кожу. Другая рука проскользнула под её футболку, исследовала мягкие изгибы. Тодороки откинула голову, с губ сорвался полустон-полувздох. Она готовно отозвалась, обняв его руками. — Изуку… я не могу так с ним… — Не произноси его имя, когда ты со мной. — ...Я тебе серьёзно говорю, — послышался звонкий голос из общей комнаты. Голос стремительно приближался. — Я проснулась в обнимку с банкой фасоли и бутылкой вермута. Лучше так, чем с кем-то в обнимку. — Меня будто грузовик на полном ходу сбил, — вторил второй голос. — Накой так нажираться, ребят? — подхватил третий. Тодороки резко оттолкнула Бакуго, что тот отлетел и почти впечатался в стол позади себя. Она отвернулась и, стараясь унять дрожь во всём теле, доделывала кофе, который уже успел остыть. Надеялась, волосы спрячут алый румянец, а кофе смоет поцелуй. На кухню вошли Ашидо, Каминари и Киришима. Выглядели они ничуть не лучше самой Тодороки. Такие же помятые. Один Бакуго на их фоне пылал свежестью, здоровьем и трезвостью. Либо он скачал чит-код от похмелья, либо он не пил вовсе, а лишь делал вид. У Шото в голове крутился третий вариант, озвучивать который – пусть даже среди своих тараканов в голове – самооценки недостаточно. — Ха, а кто тут у нас на отходняках? — саркастично спросил Денки и пошатываясь прошёл к холодильнику. — Вот это тусэ. Ещё одну такую моя печень не выдержит. — Он обратился к Кацуки и Шото: — А вы, ребят, как? — Лучше всех, — ответил Бакуго, не отводя взгляда со спины Тодороки. Его блетящие от слюны губы растянулись в улыбке. Мина села за барный стол и положила голову на стол. Холодная поверхность гранита отлично снимала похмелье. — Тодо-чан, а ты как? Вы вчера рано ушла – точнее уже сегодня – и многое пропустила. Шото продолжало трясти, на коже ещё ощущались приятные, крышесносные прикосновения Кацуки. Она дышала через раз, чтобы унять тахикардию. Работало слабо. Какая-то часть её тщедушной и безвольной личности желала вернуться в тепло тела Бакуго, повернуться и броситься ему на шею. — Я…я в норме. Только голова сильно болит, — она вцепилась в кружку. — Ты же по воскресеньям навещаешь маму, верно? — подал голос Эйджиро. Тодороки как ледяной водой окатило. Сегодня же воскресенье! Вместе с событиями ночи, у неё из головы вылетела встреча с мамой. Наскоро попрощавшись с друзьями, даже не посмотрев на Кацуки, Шото отправилась собираться. На часах было начало одиннадцатого, так раз в это время она уже была в пути. Ну опоздает чуток, мама не расстроится. Хотелось верить. У её двери стоял Мидория с занесённой рукой, готовый постучать. Увидев Шото, он просиял лучезарной улыбкой, от которой у неё скрутило в животе и подступила новая волна тошноты. Её волновал вопрос с момента их знакомства: почему он вечно улыбается? — Шото, доброе утро, — он вмиг очутился рядом и впечатался сухим поцелуем ей в губы. Да что же вы заладили с этим добрым утром?! Ни хрена оно не доброе. — Доброе утро, — она натянуто улыбнулась; совсем не хотелось сейчас быть в его объятиях. — Знаю, ты сегодня маму навещаешь в клинике. Хочешь вместе поедем? А после съедим мороженного где-нибудь? Только не это! Только не ты! Ни за что! — Не стоит беспокоиться, — вместо этого вслух произнесла Тодороки, — я съезжу сама. К тому же о гостях следует предупреждать заранее. Она понятия не имела правда это или нет. Пусть Мидория поверит. По крайней мере сегодня стоило держаться от него на расстоянии. — О, точно! Не хочу твою маму обременять, — погрустнел Мидория. — Тогда можем просто… Тодороки была не в состоянии слушать и тем более отказывать Изуку. Поэтому приняла отчаянное решение: — Давай сегодня вечер кино устроим. С попкорном и всем таким? — Звучит заманчиво, — Изуку оставил мокрый поцелуй на виске Шото. Тодороки выпуталась из его рук, сказав, что она опаздывает на поезд. Она боялась, что ещё мгновение – и он учует запах сигарет и чужого парфюма. Изуку намеревался пойти вместе с ней помочь собраться (или понаблюдать, кто его знает), но Шото чуть ли не криком запретила ему входить. У неё видите ли там бардак, ужасный срач, что не описать словами. На самом деле, Тодороки боялась, мол Бакуго намеренно оставил следы своего пребывания. Мидория не стал вдаваться в подробности её отказа и ушёл к себе. Первое изменившееся в комнате – запах. Пахло мускусом и жженым сахаром. Обычно здесь витал в воздухе запах цитрусов и цветочных духов. На полу разбросаны остатки одежды, одеяло скомкано, футон съехал, простынь неизвестно где. В углу у балкона пара пустых бутылок. Напоминало место преступления, только без тела. Жаль. Место, где Изуку оставил поцелуй, неимоверно жгло. Словно кислотой плеснули. Шото вытерла его тыльной стороной ладони. Под ногами что-то зашелестело: упаковки от презервативов. Две, три, четыре штуки. Тодороки обреченно закрыла глаза ладонями, запустила пальцы в волосы и натянула их. “Произошло. И не раз”. Ублюдок похоже был прав. Не заметив куда ступает, ногой пнула пластиковое нечто. Предмет с громким стуком влетел в комод. Оказалась бутылочка смазки. И в какой момент комната превратилась в минное поле? Время беспощадно шло, поэтому она оставила моменты сокрушения по случившемуся ночью и сосредоточилась на реальности. Из шкафа достала чистые на вид штаны, худи. Обула кроссовки. В рюкзак закинула кошелёк с проездным внутри, наушники, бутылку воды и телефон. Внутри обнаружилась пачка мятной жвачки. Так она хотя бы будет дышать маме не перегаром в лицо, а мятой. Шото сунула в рот сразу половину пачки. Собрала пустые упаковки из-под презервативов, бутылочку смазки – тоже пустую – и сунула всё в карман худи. Решила выбросить по дороге, на случай если кого-то будет раздирать от любопытства и он заглянет в мусор Шото. Отойдя на достаточное расстояние от общежития, она избавилась от улик своего преступления. В груди всё продолжала жить надежда, что её никто не видел. И уж тем более – не видел Бакуго выходящим из её комнаты утром. Но паранойя кошкой скреблась внутри. Уже в вагоне метро она достала из кейса наушники, поочередно вставила в уши, включила в плейлисте режим "случайного воспроизведения”. Заиграл мелодичный гитарный ритм и женский голос пропел: I'm a mess, I'm a loser I'm a hater, I'm a user I'm a mess for your love, it ain't new. I'm obsessed, I'm embarrassed I don't trust no one around us I'm a mess for your love, it ain't new Тодороки спрятала подборок в вороте, поглубже закуталась в худи, вслушивалась в слова песни. *** Клиника, где находилась Рей Тодороки, совсем не походила на больницу в общепринятом смысле. Не было противного больничного запаха – смеси лекарств, хлорки и уныния; все работники одеты в обычную одежду, а сама клиника выглядела, как дом престарелых. Маме Тодороки было всего сорок восемь лет. И уже с серьёзным диагнозом. Шото подошла к стойке регистратуры, спешно убирая наушники и выключая музыку. — Здравствуйте, я к Рей Тодороки, — сказала она, вытирая мокрый от пота лоб и виски. — Вы сегодня опоздали, — вместо приветствия сразу накинулась работник клиники. — Вы же понимаете, как важна стабильность посещений с её-то диагнозом? Тодороки стиснула челюсти, едва не заскрипели зубы. Голова всё ещё гудела и тошнило в добавок. Пусть скажет “спасибо”, что вообще пришла. Она бесшумно выдохнула через нос и спокойно ответила: — Всё понимаю, но я студентка университета и у меня много дел. К тому же к ней прихожу не только я. Они некоторое время мерили друг друга пристальными, суровыми взглядами. После Шото направилась в гостиную, где с чашкой чая в руке у окна сидела женщина. Она обладала немыслимой красотой: изящные черты лица, серые глаза, аккуратные ротик и носик. Длинные платиново-белые волосы спадали на плечи, подчеркивая белизну тронутой возрастом кожи. Волосы совсем как правая половина волос самой Шото. Хоть Рей и выглядела хрупкой, словно тростинка, Шото знала, сколько в ней силы. Сколько она смогла вынести и не сломаться. Но болезнь оказалась безжалостнее. Шото подошла сбоку и мягко опустила руку маме на плечо. — Мам, здравствуй, — она улыбнулась. Женщина подняла на неё голову и поставила чашку на блюдце. Во взгляде не было узнавания, губы неподвижны, брови тоже. На незнакомку словно смотрела. — Фуюми? — неуверенно спросила Рей, прищурившись. У Шото в глазах защипало, но она скрыла волосами это. В груди больно защемило. Она натянуто растянула губы в подобие улыбки, нашла позади себя стул и устроилась рядом. — Нет, Фуюми старшая твоя дочь, а я младшая – Шото.