I'm obsessed, I'm embarrassed

Рей долго вглядывалась в неё. Щурилась, наклоняла голову на бок. Рассматривала нынешнее лицо столь внимательно, словно пыталась собрать пазл из знакомых линий, давно выпавших из памяти. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь жалюзи, золотил пылинки в воздухе и делил её черты на полосы света и тени. На живые и мертвые — Шото… — наконец повторила она. Тихо. Так тихо, будто страшно было произнести вслух и оно рассеется. Впрочем, в реальности всё так и было. Тонкие и изящные пальцы Рей, чуть дрожащие, потянулись к дочери. Шото не отстранилась, даже наклонилась ближе – и материнская ладонь легла ей на левую щёку. Тёплая. Нежная. Такая, какой Шото помнила её ещё с детства, когда мама мягко опускала ладонь на голову дочери. Когда гладила по волосам во время криков отца, приговаривая, что всё будет хорошо. Шепотом, в такт судорожным всхлипам малышки. Когда закрывала пятилетней Шото ушки, стоило отцу вспомнить об её присутствии. Для Шото подобные моменты маминой ласки невероятно ценны. Они мимолётны. — У тебя очень красивые глаза, — прошептала Рей, сама удивившись. Пальцем провела по скуле, по линии под глазом, едва-едва касаясь кожи, как проверяла, что Шото настоящая. Та лишь улыбнулась и прикрыла глаза, наслаждаясь, запоминая каждое мгновение с мамой, которой уже давно нет. У Шото сдавило горло. Хоть она и улыбалась, но улыбка вскоре стала натянутой и фальшивой, с которой обычно встречала боль. Маска, сросшаяся с кожей. — Да, — ответила она, прикрывая глаза чёлкой, чтобы скрыть блеск. — Прямо как у тебя, мама. Рей замерла, её светлые брови дёрнулись. В её взгляде мелькнуло что-то: слабая вспышка прежней себя, той, которая когда-то заплетала дочерям косички, смеялась над желанием Шото поскорее стать взрослой. Пальцы мягко скользнули к виску девушки, затем к уху. — Да… точно. Шото с трудом сглотнула. Не хотелось нарушать и так хрупкий мир между ними. Непрошенные слёзы подступали так быстро, совсем не спрашивали разрешения. Она отвела взгляд и заметила на подоконнике у книжного шкафа сине-фиолетовые цветы, чем-то напоминающие колокольчики. Горечавка. Любимые цветы Рей. Их первый разговор был в саду этих прекрасных цветов. Родителей Шото. Символ начала, ставший памятником концу. — Мам, он снова приходил? — спросила она, но голос дрогнул, выдавая ту самую девочку, что до сих пор жила в ней и боялась. Рей вопросительно хмыкнула, проследила за взглядом дочери и повернулась к подоконнику. Она прочистила горло, снова отвела взгляд на диван у стены, на кружку с чаем, на окно – куда угодно. Лишь бы не развалиться на части окончательно. — Да, он через день приходит, так медсестры говорят, просит прощения и цветы приносит. У Шото дрогнули губы. На неё накатила злоба, горячая и беспомощная, но все же не удержалась от короткого смешка. Цветы и извинения? Это всё, на что способен Энджи Тодороки? Купить прощение, как когда-то покупал их жизнь? Рей снова провела ладонью по щеке дочери, и в этот момент Шото вдруг поняла, насколько сильно устала держаться. Устала ненавидеть. Как страшно быть взрослой там, где когда-то была маленькой. Шото почти не дышала, боялась спугнуть этот короткий миг, в котором мама узнавала её, смотрела так, как когда-то давно. Она понимала, что это ненадолго. Совсем скоро ясность в глазах мамы пропадет и неведомо когда вернется. — Мидория хотел прийти к тебе сегодня. — А Мидория! Тот приятный мальчик, — она щурилась, стараясь поймать ускользающее имя. — Как он поживает? У него всё хорошо? Шото застыла, когда ладонь мамы исчезла. Она опустила руку на стол, и Шото уже скучала по прикосновению. Она корила себя за то, что упомянула Мидорию. Рей оживилась, едва заметно, и продолжила: — Да! Да, Мидория. — Она улыбнулась так, как улыбаются матери, которым приятно рассказывать о своих хороших детях. — От его улыбки становится так спокойно. У плохих людей не бывает таких улыбок. Шото на мгновение закрыла глаза. Перед внутренним взором проплыла эта улыбка: широкая, искренняя, но такая невыносимая. Она ненавидела улыбку Мидории. Её передергивало каждый раз, когда видела её, когда была адресована ей. Неужели она всегда не выносила его улыбки? Когда именно это началось? Мидория слишком добрый. Да. Слишком принимающий. Ещё как. Такой добрый, что давит этой самой добротой сверху, как бетонной плитой. Он душит своей добротой. Такой, с которым она должна быть счастливой. С правильной улыбкой, правильными словами, правильной жизнью, с правильными мыслями, с правильными поступками… Шото выдохнула. Почувствовала, как поднимается горечь к горлу. Как будто слова застряли в глотке и стали острыми. — У него всё прекрасно. *** Шото вышла из палаты в смешанных чувствах. С одной стороны, она рада, что мама хоть на миг ее узнала и вспомнила. А с другой... А с другой стороны, ее тошнило от самой себя. Ей было отвратительно от нахождения в собственной шкуре. Ей была противна эта вечная раздвоенность, невозможность просто чувствовать, не разрываясь на двое. Встреча с мамой оставила в груди знакомую, тягучую боль. Было ощущение, будто кто-то выскоблил дыру изнутри тупой ложкой, оставив лишь ледяную пустоту и щемящее чувство вины. Вины за всё: за болезнь матери, за своё редкое присутствие, за вчерашнюю ночь, за поцелуй Изуку, который до сих пор жёг её висок клеймом. Физическим, жгучим напоминанием о содеянном. Тишина коридора звенела в ушах, заглушая даже стук собственного сердца. Она слышала, как скрипят подошвы ее кроссовок по кафельному полу. Звук разрезал тонкую пелену тишины. Шото шла просто переставляя ноги: лифт, первый этаж, стеклянная дверь с надписью «Выход», – и вот она уже на улице. На свободе. Воздух обдал холодом открытые участки кожи без предупреждения. Шото поёжилась и упрямо натянула капюшон, засунула руки в карманы худи и пошла в сторону станции. На душе не стало легче. Путь до метро прошёл в какой-то прострации. Тени, люди, машины, рекламные билборды смешались воедино. В одно серое и грязное. Она только ловила себя на том, что шаг ускоряется, словно она пыталась убежать от чего-то внутри себя, но безуспешно. На станции стоял привычный шум. Гудели короткие объявления, стучали поезда по рельсам, отовсюду доносились голоса. Жизнь вокруг била ключом. Она включила музыку, ту же песню. Тот же голос пел, что она “ходячая катастрофа” и неудачница. А ведь певица права! Она истерично хихикнула, что даже пара пассажиров обернулись на неё и поспешили отойти. I’m a mess… I’m a loser… Певица наверное пела про саму себя, но слова идеально ложились на сегодняшнее состояние Шото, что та нагло присвоила музыку себе. Голос звучал для нее, о ней. Её личный саундтрек к саморазрушению. Песня заиграла с начала, и в этот раз слова впивались глубже, цеплялись за собственное отчаяния. «Я не доверяю никому вокруг». Да кому тут можно доверять? Себе? Она прекрасно доказала, что нет. Изуку? Предав его самым низким способом. Кацуки? Он – опасность, которую отныне следовало избегать. Он магнит, к которому неудержимо тянуло. Поезд подошёл. Двери открылись, Шото вошла в пустой вагон и села на место в углу. Рюкзак прижала к груди. Ей не было дела до людей, до вида из окна и до смену станций. Она была в аквариуме собственных мыслей, а мир снаружи был размытым и неважным. Даже не рискнула поднять взгляд на собственное отражение в темном окне. В голове только хаос. Обрывочные воспоминания ночи так и норовили наружу, но Тодороки их гнала. Глушила музыкой. Но ни одна песня не устраивала, Тодороки зло нажимала на кнопку далее. Песня о том, как приятно играть с огнём. Нет, следующая. Песня о голосах в голове. Не сегодня. Следующая. Песня о том, что стоит поверить слухам ибо тот психопат. Пусть будет. На станции почувствовался запах сигарет… Мимолётные вспышки памяти. Кадр смеял кадр ночи. Он глубоко с удовольствием затянулся сигаретой, потом передал обратно Шото и лениво выдохнул дым ей прямо в лицо. Показательно. Издевательски. И она, вместо того чтобы отшатнуться, вдохнула, как глоток свободы. Их пальцы переплелись. Тодороки мотнула головой, сглотнула комок в горле. Запустила в волосы пальцы и сильно натянула их. Запах сигарет. Не её. Его. Смесь табака, пота и одеколона. Вкус дыма у нее на языке. Шершавая поверхность его футболки под пальцами. Резкий, не терпящий возражений голос: “Скажи ещё раз! — приказал он, когда его рука небрежно захватила волосы Шото в кулак и потянула их. — Назови меня по имени”. Шото резко открыла глаза, вскрикнула и выпрямилась на месте. Рюкзак свалился на пол. В вагоне по-прежнему было пусто, так что она осталась наедине со стыдом. Она сжала колени руками, обнаружила, что ноги мелко тряслись. Сердце неровно колотилось, отдавая эхом в горле. Подступала тошнота. Что же она сделала? Что же она натворила? Зачем? — Чёрт… — прокляла она, стискивая зубы. Воспоминания путались, разлетались на фрагменты. Ночь неотвратимо накроет, только придёт час. И она обязательно вспомнит содеянное. Её Судный день еще наступит. Это были не столько воспоминания, сколько призраки ощущений, которые заставляли её сердце бешено колотиться о ребра и одновременно вызывали тошноту. Она была не просто “ходячей катастрофой”. Она была эпицентром взрыва, который уничтожил всё, что ей было дорого. Поезд тормозил, двери открывались, прохладный воздух ворвался внутрь. Она не сразу сообразила, что пора выходить. Выскочила из вагона за секунду до закрытия дверей, едва не оставив рюкзак. Голова закружилась, и она прислонилась к стене, чтобы не упасть. В груди расползалась тягучая, вязкая тревога. Её маленький мирок трещал по швам. И всему виной – она сама и только. Коридоры общежития встретили её тяжелым воздухом бывалой вечеринки и давящей тишиной. Она проскользнула мимо общей комнаты, где скорее всего находились её друзья, но желание выяснять не было. Они являлось частью того мира, из которого она сбежала. Она так и не ответила на сообщения Изуку, что буквально синим пламенем горели на экране блокировки. Они мертвым грузом висели в “непрочитанном”. Дойдёт до комнаты там и ответит. Соврёт. Скажет, что всё хорошо. Но мир, казалось, решил, что она ещё недостаточно наказана. Тодороки подняла голову от экрана телефона и остановилась на полушаге. Бакуго Кацуки стоял у её комнаты, прислонившись спиной о дверь. Как обычно взъерошенные волосы, хмурое выражение лица, сложенные руки на груди. Голова чуть наклонена, словно он был начеку. Услыхав шаги девушки, он резко открыл глаза, не дав ей возможности сбежать. На нём была та же чёрная футболка, и Шото с ужасом заметила всё те же следы засосов на его шее, которые он даже не пытался скрыть. Он выглядел свежим, собранным и абсолютно уверенным в себе. Хищник, дождавшийся свою добычу. И получающий от этого удовольствие бонусом. — Что ты тут делаешь? — спросила Шото, пряча телефон в карман худи и вынимая из ушей наушники. — Очевидно, что тебя жду, Принцесса. — Не называй меня так. Тодороки нахмурила брови. Ей ничуть не нравилось это прозвище, но почему тогда в животе “бабочки” порхали. Или Шото может просто голодная, и никаких бабочек нет? Кацуки наклонился к ней, когда Шото подошла к двери своей комнаты. — Тогда как ты хочешь, чтобы я тебя называл? — на его губах заиграла единая улыбка. Шото проигнорировала его вопрос и ехидство. Она лишь его обошла и стала искать ключ от комнаты в кармане рюкзака. Руки двигались коряво, выдавая её с потрохами. — Зачем ты здесь? Кацуки приподнял подбородок, глядя на неё так, как будто мог прочитать её мысли. Те самые, от которых пока удавалось прятаться. — Потому что ты явно не в порядке, — бросил он хрипло. — Я не собираюсь оставлять тебя одну. Тодороки могла почувствовать, как он скользнул пытливым взглядом по её усталому лицу. Она поджала губы и саркастически выпалила: — Сколько же в тебе благородства. Да ты просто мой герой. — А ещё потому что нам нужно поговорить. Сердце упало куда-то к ступням. Руки задрожали, что ключ не вставить в скважину. Он оттолкнулся от косяка и сделал шаг вперёд, сокращая и без того крошечное расстояние между ними. Он не касался её, но она чувствовала исходящее от него тепло. У Тодороки трусливо тряслись пальцы, но ей всё же удалось открыть дверь и втолкнуть Кацуки в свою комнату. Дверь с щелчком захлопнулась за ними. — Нам не о чем говорить, — Шото устремила взгляд на Кацуки, стараясь звучать убедительно. — Я же сказала тебе забудь, что было и живи дальше. — Что ты заладила со своим “забудь”, — Кацуки сделал шаг вперед. — Как ты себе это представляешь? Скажешь “забудь” и я, как собачонка, выполню команду? Я не Деку, мне эту ложь не впаришь. Он говорил спокойно, почти шепотом, но каждый звук был отточен, как лезвие. И это пугало больше его обычной злости. — Ты хочешь, чтобы я забыл, как ты ко мне прикасалась? Как ты меня звала? Или как смотрела на меня вчера? Так, будто ненавидишь и хочешь одновременно? Что именно, Тодороки, я должен выкинуть из памяти? Только скажи. Шото зажмурилась. Она не хотела этого слышать. Не хотела, чтобы он вытаскивал наружу эти обрывки, придавал им форму слов. Она мотала головой, безмолвно шевеля губами “Нет”, как загипнотизированная. — Это ничего не значит, — прошептала наконец она, но голос предательски дрогнул. — Пиздеж, — отрезал он, сделав ещё шаг. — Это значит всё. Позволь мне прояснить. Ночью ты, самая хорошая девочка на свете, напилась в стельку, набросилась на меня, а сейчас пытаешься сделать вид, что это был психоз? Слишком банально. Он презрительно усмехнулся, оглядывая ее с ног до головы. Его рука резко дернулась, и пальцы впились в ее подбородок, заставляя поднять взгляд. — На твоём симпатичной личике написано “Я по-крупному облажалась. Прошу, казните меня”. И знаешь что? Тебе чертовски идет. Наконец-то с тебя слез этот фальшивый лоск. Шото сжала зубы. Она попыталась вырваться, но его хватка лишь усилилась. В его алых глазах стояло то же опасное, заразительное безумие, совсем как ночью. Оно звало на дно, и часть её уже была готова упасть. — Что ты хочешь от меня? — она наконец вырвалась из его пальцев. Кожу подбородка болезненно покалывало. — Я хочу, чтобы ты перестала врать. Ты ни капельки не сожалеешь о случившемся. Ты сожалеешь, что это случилось со мной, а не с твоим милашкой-Изуку. Потому что с ним правильно. А со мной… — Он наклонился к ее уху. — ...неправильно. А тебе чертовски понравилось быть со мной.