Bad guy

Двенадцать часов назад.

— Восходит солнце, наступает утро и город просыпается… — Денки сделал дурацкую интригующую паузу, бегло осмотрел присутствующих. — Город просыпается… без Мины. Мне жаль. Вместо ответа Ашидо раздосадовано, точно театрально, вздохнула, её плечи поникли. Отвратительно у нее вышло сыграть оскорбленную невинность. Она взяла карточку игры в “Мафию” и показала всем, что она мирный житель. Рядом сидящий ДерьмоВолосый, приобнял её за талию. Прям рыцаря из себя состроил. — Не расстраивайся, малыш, я отомщу за тебя, — подбодрил он и поцеловал свою девушку в щёку. Его едва не стошнило на пол от такого зрелища, но он всё же сдержался. ДерьмоВолосый либо чертовки умён, во что верилось с большущим трудом и громадными усилиями, или чертовски, беспросветно туп. А вот во второе верилось больше. Он что, болван так себя выдавать? Ему верилось слабо, что тот мафия: для этого нужно хоть какое-то внимание. А сейчас все остатки его ничтожного внимания потрачены на сиськи Мины. Им не выпита ни капля алкоголя, следовательно и мыслил он в буквально трезво. Да игра его не особо притягивала, его больше привлекало другое. Именно поэтому он согласился на бестолковую “Мафию”, чтобы была не выдуманная причина быть в одной комнате. Но смотреть на Деку невыносимо трудно. Он продолжал наблюдать по-прежнему невозмутимо с полным стаканом какого-то коктейля из разных по градусам видам алкоголя. Он сохранял маску полного безразличия с присущей ему каплей злости в сведенных на переносице бровях. — Да понятное дело, что она не мафия, — выдал “гениальную” мысль Серо. — Стала бы она сама себя убивать. Тупо же согласитесь. — Как вы думаете, кому понадобилось убивать Мину-сан? — задала вопрос Момо, на что получила жалобный писк от Ашидо. — Ничего не имею против, но Деку какой-то подозрительный, — приложив указательный палец к губе, озвучила пришедшую в голову догадку Тсую. — Есть в нём что-то такое. Вот и началось. Стадо всегда ищет самого удобного козла отпущения. И Деку, этот вечный “хороший мальчик” и “сын маминой подруги”, идеально подходил на эту роль. Хоть бы они его заживо сожрали. Потеха бы была! Хоть притащился бы не зря. Её тут же поддержали. Вторили ей “Да! Да!”. А вот сам Деку был против коллективного обвинения. Его улыбка в сто пять зубов тотчас поблекла, как солнечный свет в непогоду. Он выпрямился на диване, на котором сидел, поставил стакан с содержимым на столик. — Я мирный житель, ребят, поверьте, — проскулил он, отчаянно жестикулируя. — За все разы мне ни разу не попадалась мафия. Как вам не стыдно. — Он обратился к Тодороки: — Ты-то мне веришь, Шо? Он почувствовал, как по спине пробежал разряд ярости. Как мышцы напряглись. Его пальцы непроизвольно сжались на пластиковом стакане. Халфи даже не вздрогнула, не подняла взгляд со стакана. Она была далеко. И он видел, как её отстраненность режет Деку по живому. Приятно. Его губы невольно растянулись в улыбку. Халфи пребывала словно в трансе, казалось, она не слышала никого вокруг. Судя по её отсутствующему взгляду, мыслями она витала где-то далеко. Уставилась на остатки текилы на пластиковом дне. Пришла ради бесплатной выпивки, и чтобы забыться. Это же было очевидно: ни с кем не говорила и не играла в бестолковую “Мафию”. Лишь сидела и смотрела на дно стакана. Она не слышала как к ней обратился её драгоценный молодой человек. Тодороки оторвалась от стакана и наконец встретилась с его выжидательным взглядом хищного животного. Её гетерохромные глаза почти что светились при дерьмовом освещении. Короткой переглядки хватило, чтобы, одурманенная алкоголем и усталостью Тодороки, смутилась. Она отодвинулась, когда назойливый червяк полез целоваться. Халфи дёрнулась и едва не опрокинув стакан, потому прикосновение его губищ пришлось в уголок её рта. Она поморщилась. Не вовремя он со своими телячьими нежностями. — Ты же мне веришь, детка? — спросил Бестолочь у самого уха своей ненаглядной. Деку смотрел на нее своими зелеными глазами кота из “Шрека”. Его маска спокойствия бесила до чёртиков. Он нутром чувствовал, что внутри Деку живёт ублюдочная, слащавая, фальшивая сущность. И сразу же, словно по сигналу, в дело вступила Круглолицая. — Я тебе верю, Деку-кун, — встряла она и кончиками пальцев дотронулась до плеча Деку. Почему ему кажется, будто они только что переспали? Он обхватил подбородок Тодороки пальцами и собирался притянуть к себе, но Денки заметил и остановил его, сказав громко, почти вереща: — Так, ребят, давайте вы свой романтик оставите за закрытой дверью, а мы будем голосовать. Я тут как бы без отношений и моему сердечку больно на такое смотреть. Реакция Тодороки была мгновенной. Она зажала губы, пытаясь сдержать бушующие внутри эмоции. На лице девушки выступило раздражённое выражение, и она попыталась его скрыть за волосами. От него не ускользнул ее взгляд, полный такого отвращения, что он чуть не усмехнулся вслух. Халфи оттолкнула от себя парня, встала с дивана и, пошатываясь, направилась из комнаты. На вопросы друзей куда она уходит и на жалобные мольбы и нытьё Деку остаться, она процедила себе под нос, что идёт немного подышать свежим воздухом, а не перегаром и сигаретным дымом, уже потом – спать. Когда проходила мимо столика с запасом выпивки, захватила открытую бутылку текилы, что кто-то предусмотрительно заткнул салфеткой. А он неотрывно наблюдал, пока девушка не скрылась в темноте коридора. Почему-то он знал, куда именно Шото направилась. В комнате воцарилась неловкая тишина, которую тут же нарушила Круглолицая, прилипшая к Деку всем телом. Видимо, та поняла, что конкурентка скрылась из виду, так что пора идти ва-банк. — Деку-кун, как ты думаешь, кто мафия? — Она смотрела на него так, словно он был божеством. Девушка, закусив пухлую губу, придвинулась, к нему ближе. А тот урод, казалось, только этого и ждал и ни капельки не возражал. Он даже склонил голову, что-то отвечая ей. На ее щеках выступил румянец, глаза расширились и заблестели. Внутри зудела мысль: одно движение вперёд – и они поцелуются. Внутри вдруг у него зародился гнев. И почему он вообще обратил внимание? Теперь, когда она ушла, у него больше не осталось причин задерживаться в общей комнате. Он громко цокнул языком, встал: — С меня довольно этой бестолковой траты времени, — прорычал он и бросил на стол свою карточку полицейского. — Я сваливаю. — Бакубро, куда же ты? — икая спросил Киришима, прижимаясь к двум “глобусам” в тесном топике Мины. — Подальше отсюда, — отрезал он. Кацуки посмотрел на Эйджиро, но взгляд невольно сместился на содержимое лифчика Ашидо. Он скривил губы: крошечный топ был на пару размеров меньше, облегал так, что готов был треснуть по швам или скрутиться. И дело даже не в полноте девушки – полной она не была ни в каком месте, судя по слюнявым рассказам Киришимы, – а дело в банальном отсутствии вкуса. Сиськи хороши, но лишь в малых дозах. Ну раз, два раза на них глянуть, а потом уже глаза закатывать тянет. Он ушёл больше не сказав ни слова, прихватил бутылку вина с того же столика. Бакуго знал, куда держать путь. И он точно не собирался в свою комнату. В кармане тяжелела полупустая пачка сигарет, но без зажигалки. *** Бакуго мог расслышать музыку из-за закрытых дверей. У нее похоже там наметилась своя вечеринка. Медленно открыл тяжёлую дверь, и его сразу ударил в лицо порыв холодного ветра. Вечеринка на одного была у самого парапета. Перед ним развернулось захватывающее и одновременно жалкое зрелище. Халфи стояла полубоком к нему, раскачиваясь на каблуках у перил, пританцовывая, с сигаретой между пальцев. Бутылка текилы стояла у ее ног. Двухцветные волосы развевались, попадали в глаза и в рот. Но ей похоже было плевать. И она подпевала песне из динамика телефона. Это звучало так плохо, что Кацуки даже нахмурился и заткнул ухо пальцем. Увидев движение краем глаза, она резко обернулась, испуганно спрятав сигарету. Ногой она задела бутылку, та упала и громко звякнула о бетон. Пустая. Глупая привычка – прятать доказательства. В её глазах, широко распахнутых, мелькнула паника, будто ее родители застигли на месте преступления. Она даже задержала дыхание, застыв в неестественной, напряженной позе. — Чёрт, — вырвалось у Тодороки. — Думала это Изуку. Паники как небывало. Плечи, бывшие у самых ушей, разом опустились и расслабились, выдох вышел со свистом, сдавленным и хриплым. Но на смену тревоге пришло не спокойствие, а ядовитая смесь облегчения и озлобленности. Уголок её рта дёрнулся в нечто среднее между усмешкой и гримасой отвращения. Она медленно, уже без тени смущения, вернула сигарету в рот, затягиваясь так глубоко, будто пыталась вдохнуть в себя всё без остатка. Её взгляд, тяжёлый и испытующий, упёрся в него. — А я думал, что хорошие девочки не курят и не пьют, — произнёс громко он, чтобы перекричать какофонию ее плейлиста, делая шаг вперёд. Дверь с глухим стуком захлопнулась за ним, отсекая их от мира, что остался в общей гостиной. Она горько усмехнулась, бросила короткий взгляд на пустую бутылку у ее ног. Движения были размашистыми, неточными, когда она потянулась к карману джинс, чтобы включить музыку с телефона. Наконец стало тихо. — Значит, я не хорошая, — пьяно-саркастично выдохнула она вместе с дымом и облокотилась спиной о перила. Кацуки медленно подошёл ближе, как укротитель к опасному, раненому зверю. Он мог разглядеть всё: темные круги под глазами и бледную кожу, дрожь в пальцах, сжимающих сигарету, ту самую щемящую боль, которую она пыталась утопить в алкоголе и шуме. — Наконец-то дошло, — его губы тронула усмешка. Он достал из кармана пачку, ловко выбил одну сигарету и зажал её в зубах. — Дай прикурить. Она не сразу поняла суть его просьбы, смотрела на него с немым вопросом, но протянула свою тлеющую сигарету. Пальцы их коснулись на долю секунды. У нее ледяные пальцы. Он затянулся, не сводя с неё глаз. Тодороки снова затянулась, на этот раз уже не прячась, и выпустила дым в небо. Развернулась обратно к перилам и облокотилась на них. — Что, Принцесса, жизнь допекла? — выдохнул он дымом. Бакуго всматривался в нее. Ветер трепал его взъерошенные волосы. — Хреново выглядишь. Шото опустила голову и засмеялась каким-то пустым, бесцветным смехом. Она не смотрела на него, уставилась в огни города, что раскинулись внизу и в далеке. — Как же мне всё это надоело. Плевать уже, как я выгляжу со стороны. У меня уже зубы сводит от того, что всё вокруг хорошо и все вокруг хорошие. Кацуки просто слушал, не перебивая, даже старался дышать тише, чтобы не испортить момент исповеди. Когда ему ещё выпадет шанс увидеть столь настоящее? Он последовал ее взгляду, затянулся сигаретой и отбил пепел на бетонный пол. Он заметил, как она мелко дрожит. От холода или от переизбытка чувств – непонятно. Она вышла на улицу лишь в тонком свитере, плотно облегающим её стройную фигуру. Кацуки опустил бутылку вина на пол, снял с себя куртку-бомбер, зажав сигарету в зубах. Девушка вздрогнула от неожиданности, когда он накинул на плечи свою куртку. Её гетерохромные глаза на мгновение встретились с его алыми. В них мелькнуло что-то неуловимое ему. Может удивление, может растерянность, может, даже искра благодарности. Кацуки никогда не мог до конца понять Шото. — Ты же не умеешь температуру тела контролировать. Замерзнешь и подохнешь еще, и твой ненаглядный придурок будет злиться, — буркнул он, отворачиваясь и делая вид, что снова поглощен видом на город. Сигарета ее постепенно догорала между пальцев. Шото потянула края куртки, укутываясь в остаточное тепло его тела. От ткани пахло дымом, дорогим одеколоном. — Спасибо. Он лишь хмыкнул в ответ, докуривая сигарету. Затушил о подошву своего кроссовка и метнул окурок в ночь. Он наклонился за бутылкой и сделал глоток. Алкоголь обжег рот и казалось, привел в чувства. — Ну что давай колись, что у тебя на душе, в сердце, — он поморщился от горького вкуса дешевого вина, — в печени, там, или в почках. — Заявил Кацуки прямо, без предисловий. Он ненавидел ходить вокруг да около. — Не от хорошей же жизни ты пьёшь в три горла. Тодороки закашлялась, и дым вперемешку с холодом вылетал у нее изо рта. Она повернула к нему голову. В уголках глаз выступили слезы. — Ты что несешь? — сиплым голосом от кашля спросила она. — С чего это мне тебе что-либо рассказывать? С какой это стати? Тодороки затянулась последний раз и выбросила свой окурок следом за его. — Да не с какой, — Кацуки пожал показушно плечами. — Просто мне никто не поверит, если я что-нибудь о тебе расскажу. А так будет жилетка, чтобы поплакаться. — Зачем тебе это Бакуго? А Халфи ведь была права. Образ злобного адреналинового мачо плотно укоренился за Кацуки. Его боялись все, даже кошки и собаки бездомные. — Давай так: если я расскажу, ты тоже расскажешь. — Ладно, будь по-твоему. — Она выхватила из его рук бутылку и сделала глоток. Кацуки не торопил. — Я ощущаю себя настолько жалкой и ничтожной, что не могу находиться в обществе обычных людей. Будто они сразу меня раскусят и прогонят прочь. Сочтут самозванкой и лицемеркой. Твоя очередь. — Я влюблен в одну девушку, и мне не хватает духу, чтобы ей признаться. Если всё-таки я отыщу где-нибудь свои яйца и скажу ей, то она пошлёт меня в пешее и надолго, да еще и пощечину влепит. — Как жалость, — Шото надула алые после алкоголя губы. — Чего? У Шото галлюцинации или она специально невпопад ляпнула, чтобы тему сменить? — Мне показалось, что эти слова подойдут. Мол так люди поддерживают. У Кацуки вырвался смешок. — И это всё, что ты можешь сказать? Ты как робот. — Ха, это бы многое объяснило, — задумчиво предположила она, обращаясь как бы к самой себе, затем она резко к нему обратилась: — У тебя есть сигареты, а то я последнюю выкурила? Кацуки кивнул достал пачку. Вот незадача: осталась всего одна. Какая подлость! Шото пожала плечами, мол одна так одна. Выкурят на пополам. Она щёлкнула зажигалкой, поднесла огонь к сигарете. В оранжевом свете пламени её лицо казалось хрупким фарфоровым, почти кукольным, на котором кто-то нарисовал тревогу и усталость. Двухцветные волосы растрепались и смешались между собой. И это в каком-то смысле её красило. — Так кто она? — спросила Шото, выпуская струйку дыма куда-то в сторону. — Та, в кого ты влюблен. Я ее знаю? Он фыркнул, отводя взгляд. Прям так просто он взял и ответил ей. — Нет, ты её не знаешь, — буркнул он уклончиво и взял из ее ледяных пальцев сигарету. — А твой... придурок в курсе, что ты тут на крыше травишь себя никотином и алкоголем вместо того, чтобы не целоваться с ним? Её лицо исказила гримаса, настолько живая и искренняя, что даже Кацуки было немного не по себе. Она сделала глоток из бутылки и зажмурилась. Дешевое всё же вино, просто гольный спирт. — Не называй его так, — прошипела она, но в её голосе не было злости. Была скорее обречённость. — И нет, не знает. Он думает, что я уже сплю и вижу десятый сон. Как и положено правильной девочке. Он верит в тот идеал, который сам же и придумал. А я... я просто заебалась. Она сделала глубокую затяжку из протянутой ей сигареты, словно пыталась вдохнуть в себя всю горечь мира. Шото в ответ жестом предложила ему вино, но тот отказался. От выпитого ее язык заплетался, речь стала развязной, слова словно удлинялись и растягивались. Но понимать все еще было возможно. — Так ты не ответил кто она? — спросила Шото, покачиваясь на каблуках, и игриво улыбнулась. — Та, в кого ты влюблен. Должно быть она крутая, раз уж свела с ума самого Великого Бакуго Кацуки. Он усмехнулся, уголок его рта дрогнул. Сигарета снова оказалась в его пальцах. — А с чего ты взяла, что я сошёл с ума? — Как минимум ты тут со мной, с сигаретой и дешевым вином, вместо того чтобы заняться чем-то действительно полезным. У тебя определенно, поехала крыша. Он шагнул ближе, сокращая дистанцию до опасной. Теперь их разделяли сантиметры. Мог разглядеть каждую ресничку, каждую веснушку, каждую трещинку на её потрескавшихся от ветра губах. — Может и так, — выдохнул слова ей в лицо вместе с дымом. Он поднял руку и мягко, почти невесомо, смахнул пепел с ворота своей же куртки на ее плече. Его пальцы на мгновение задержались на ткани, ощущая напряжение ее тела. Кацуки медленно, давая ей время отпрянуть, грубовато, почти по-хозяйски, заправил прядь белых волос за ухо. Пальцы, шершавые от постоянных тренировок, на мгновение коснулись её кожи, оставив странное, жгучее тепло. — Твой придурок когда-нибудь говорил, что ты сводишь с ума? Шото замерла, по ее щекам заметно разлился жар вопреки холоду. Его пальцы всё ещё касались её кожи, и она будто не замечала. Её огромные гетерохромные глаза не сводили с него взгляда. Она проверяла: на самом ли деле всё это происходило. — Он…я не… Бакуго наклонился ближе, и их тела соприкоснулись. Он мог почувствовать, как колотится сердце в ее груди. Как она источает тепло. Как она в своей пустой от алкоголя и никотина головушке предпринимала жалкие попытки что-либо придумать в ответ. Но ее ответ волновал его в самую последнюю очередь. Кацуки не собирался давать время на раздумья и ждать. Ее сдавленное мямляние – всё, что ему нужно было услышать. Он наклонился, сокращая последние сантиметры между ними, и его губы грубо, но точно нашли ее. А сигарета, как третий в их компании, полетела с крыши в ночь. Поцелуй вышел совсем не нежный, не робкий. Он захватил ее губы. Заявил о себе. Его рука переместилась на ее шею, большим пальцем проводя по линии челюсти, заставляя ее запрокинуть голову. Она пахла сигаретным дымом, мужским одеколоном в перемешку с вишневыми духами. На языке появился привкус дешёвого алкоголя. Шото на мгновение застыла, но затем с горячностью ответила на его поцелуй. Ее пальцы, все еще сжимавшие рукава его куртки, разжались и впились в его взъерошенные волосы на затылке. Она жадно целовала, кусала его нижнюю губу, тихо стонала ему в рот. Это опьяняло, будоражило и, уж точно, сводило с ума. Язык вторгся в ее рот, требуя, завоевывая, и она отдалась этому, отвечая взаимностью с отчаянной силой. Ее руки соскользнули с его волос на плечи, впиваясь в твердые мышцы, удерживаясь, чтобы не упасть, потому что колени подкашивались. Он отстранился ровно настолько, чтобы их лбы соприкоснулись, дыхание смешалось, образуя облако пара на холодном воздухе. В ее глазах плескался голод. Губы были соблазнительно красными. — Пойдём отсюда, — выдохнула хрипло у самых его губ; прозвучало не как вопрос, а как требование. — А то холодно. Замерзнешь и подохнешь ещё. Он ухмыльнулся и кивнул, не в силах выговорить ни слова. Шото переплела их пальцы и потянула его за собой, отрывая от перил. Они почти бежали по темному коридору, спотыкаясь о собственные ноги, стукаясь об углы и дверные косяки, но не отпускали друг друга. Мир сузился до точки, до жгучего прикосновения ее губ, до тяжести ее руки, до навязчивой, пульсирующей потребности добраться до постели незамеченными. Она плечом толкнула дверь своей комнаты, они ввалились внутрь, и тьма поглотила их, отсекая последние остатки здравомыслия. Шото бесцеремонно толкнула его на футон, расстегнула на себе джинсы и сняла, стянула свитер вместе с курткой. Кацуки наблюдал с нескрываемым желанием на ее тело. Шото молчала. Только нагло и пьяно улыбалась с чуть опущенными веками, демонстративно прикусывая губу. Села на него сверху и за шею втянула в страстный поцелуй. И так Кацуки победил окончательно. Он обнял её и запустил пальцы в волосы, язык скользил по ее губам. Одним движением он расстегнул лифчик. Снимая его с плеч, он на миг замер и прошептал Шото на ухо: — Ты уверена, Халфи? И лифчик упал на пол. Шото рывком поцеловала его, нетерпеливо сняла с него футболку и стала расстегивать ширинку штанов, но пальцы совсем не слушались, поэтому парень решил ей помочь. Одежда разлетелась в разные стороны. Бакуго перевернул Тодороки на спину и навис сверху, расположился между пригласительно разведенных ног. Наклонился и провел губами по одной ее груди, обхватив розовый сосок, а Шото застонала и пальцы снова запустила в его волосы. Ногти с силой вцепились в ее бедра. Он чувствовал, как член напрягся в трусах, стоило Шото выгнуться и потереться о его пах. — Ну же давай, Кацуки. И он почему-то подчинился. Внутри Шото было горячо, влажно и тесно. Она протяжно стонала от размашистых, неумолимых толчков, пока у нее не задрожали ноги и она не попыталась свести колени. Но Шото не собиралась заканчивать всё одним раундом, поэтому продолжала сама двигать тазом, прося большего. Она встретила его новый напор с таким же желанием, её ноги обвились вокруг его поясницы, впиваясь пятками в ягодицы, заставляя войти в неё ещё глубже. Тодороки запрокинула голову, как бы намекая Бакуго. И с нежностью, которую он обычно не позволял себе, он стал покрывать ее поцелуями. Сердце девушки яростно билось под его губами. А Деку вообще ее хоть кормил достойно? Она и не думала с ним сдерживаться: продолжала кричать, стонать и томно дышать, запрокидывая голову и цепляясь за простыни. Её стройное тело покрылось тонким слоем пота. Одна искра – и все могло взлететь на воздух. Он чувствовал, как её тело снова начало сжиматься вокруг него, волны наслаждения становились всё сильнее, приближая её к оргазму. Бакуго не в силах был держать себя в руках, видя перед собой столь прекрасное зрелище. Слыша пошлые влажные звуки. Ему раз за разом сносило крышу от того, как Тодороки его царапала, когда член проходил по ножкам клитора; как сжимала его внутри, когда накрывал очередной оргазм; как целовала его и оставляла засосы на шее; как стонала его имя, когда он переходил на бешенный темп. — Кацуки, ещё…пожалуйста… Его имя на её обветренных губах прозвучало как самый мощный в мире наркотик. Вид лица Шото блаженно-искажённого в посторгазменной усталости, её вздымающаяся грудь, её напряженные мышцы стали последней каплей. Он наклонился, чтобы поймать её губы во властном, без намёка на нежность поцелуе, поглотив его, сделав своим. Кацуки знал, что завтра на его коже останутся багровые полосы – следы их безумия. Но ему было плевать.