Конец.

Разлепила глаза, резко крутанула головой — я в доме Хейлов. Возле моей кровати сидели все друзья, всматривались в моё лицо. Все выглядели перепуганными. Всё тело болело, билось в агонии. Лидия обняла меня за плечи, пытаясь успокоить. — Где он? Где он?! — закричала я. Скотт и остальные лишь молча переглянулись, слегка покачав головой. — Мы его не видели. — Как? Как вы меня нашли? Где? Почему вас не было? Почему вы не брали трубку? А ты, Скотт, — я выла, — я звала тебя! Ты же альфа, ты должен был услышать! Скотт слегка нахмурился, взял мои руки в свои: — Лидия услышала твой крик, и мы вместе с ней сразу побежали на помощь. Но ни тебя, ни твоего похитителя мы не нашли. Я пытался связаться с тобой, но ты не отвечала. — Где Стайлз? Сколько я пролежала без сознания? «Надо успокоиться. Сейчас не время истерить и плакать. Я жажду мести», — подумала я. — Ты пролежала чуть больше суток. По правде говоря, когда мы принесли тебя сюда, мы думали, что ты уже не выкарабкаешься. Тебя было сложно отмыть от крови. — Где… этот… сукин сын? Никто не отвечал на мои вопросы. Они просто сидели передо мной, продолжая смотреть с жалостью, словно боялись, что каждая моя эмоция может вывести меня из равновесия. — Что вы молчите? Где он? Скотт слегка покачал головой: — Мы его не видели. Я проверял территорию в радиусе нескольких километров, но ничего не нашёл. Запах тоже словно исчез. — Это из‑за дождя, — подал голос Дерек, слегка пожимая плечами. — Как? Как вы его могли упустить? Ведь это он сделал со мной! Если вы говорите, что я здесь больше суток, то получается, он издевался над мной почти двое суток? Они молчали ещё секунду, но потом наконец Дерек решился заговорить: — Да, боюсь, что так и было. Я всхлипнула. В мой оживший мозг врезались воспоминания — одно за другим. Самое главное — обрывки фраз. Я закрыла уши, заскулила: «Больно, больно, больно!» Лидия притянула меня к себе, крепко прижала к своему телу, пытаясь успокоить: — Тише, всё хорошо, всё хорошо. Он больше не коснётся тебя. Ты в безопасности. Я осмотрела всех присутствующих. Грудь больно разрывало от воспоминаний. Мне страшно, очень страшно. Они продолжали молчать, смотря на меня с жалостью. Лидия продолжала успокаивать, поглаживая по спине. Я резко встала с кровати. Неокрепший организм давал о себе знать. Все повернулись ко мне. — Ты куда? — удивлённо спросил Скотт. Лидия чуть нахмурилась и бросила на него взгляд. — Я в душ. В душ. Со мной всё будет хорошо. Я это переживу. Я всё переживу. Я не дам ему себя сломать окончательно. Он этого не достоин. Они неуверенно переглянулись. Скотт наконец медленно отвернулся, взял Лидию за руку и слегка кивнул. Я зашла в душ, выдохнула полной грудью — и заплакала. Слёзы смешивались с водой, стекали по подбородку, падали на грудь. Я провела ладонью по коже — она была скользкой от мыла, но мне всё равно чудился его запах. Тот самый. «Я не хочу об этом вспоминать». Каждое воспоминание било, как пощёчина. Я сжимала кулаки до боли в костяшках, впивалась ногтями в ладони — лишь бы не закричать. Но образы лезли в голову: его руки, его шёпот, его смех. «Я переживу», — шептала, смывая пену. Сердце колотилось о рёбра, будто пыталось вырваться. В груди жгло, в висках стучало: «Открой рот. Кричи. Давай». «Я смогу. Я всё переживу», — повторяла, ударяя ладонью по кафельной стене. Трещина расползалась, как паутина. Я провела по ней пальцем — холодная, острая. Такая же, как правда. Вода лилась на голову, но я всё ещё чувствовала его дыхание на шее. Холод и жар смешивались, превращаясь в тошноту. Раньше я любила горячий душ. Теперь он кажется тюрьмой. Удары по кафелю отдавались в запястьях. Я не чувствовала боли — только глухое удовлетворение, когда трещина становилась длиннее. Как мой страх. Как моя ненависть. Схватилась за голову, осела на пол. Струи били по спине, по плечам, по волосам — но не смывали то, что сидело внутри. Закрыла глаза — и снова увидела. Его лицо. Его улыбку. Его глаза, блестящие в полумраке. «Дааа, детка», — шептал голос в голове. «Открывай рот, Глотай!». «Давай, кричи сука!». И я закричала во все горло. Чувства смешались. Воспоминания, боль, страх, ненависть, страх, ужас — всё превратилось в мутную жижу. Я пыталась ухватиться за что‑то реальное: за шершавый край раковины, за скользкий кусокмыла, за собственное дыхание. Раньше я пела в душе. Теперь мои губы шепчут только проклятия. В тишине раздался лай соседской собаки. Обычный звук. Живой. Я прижалась ухом к стене, пытаясь уловить его снова. Это было как спасательный круг. Затем затихла. Шепчу: «Не прощу. Не прощу. Никогда не прощу. Я ненавижу тебя. Ненавижу!». Когда наконец успокоилась, боль угасла, оставив лишь, мою дрожащую фигуру. Я прижимала колени к груди, прикрывала голову — будто хотела спрятаться от всего мира. От себя. Всё смешалось. Затопило. Задушило. Разум оцепенел. Вышла из душа. Кожа горела, но внутри была пустота. Абсолютная. Каждый шаг отдавался болью в ногах, в спине, в шее. Будто он всё ещё был внутри меня. Спустилась на кухню. Тишина. Лишь кто‑то тихонько напевал себе под нос. Но стоило мне появиться на пороге — пение оборвалось. Это был Айзек. Он сидел на полу, помешивал что‑то в тарелке. Поднял голову, заметил меня — и тут же опустил взгляд. В его глазах мелькнуло что‑то неуловимое: жалость? Страх? Вина? Я замерла в дверях. Он знает. Все знают. Привет, — хрипло, севшим голосом поздоровалась я. Айзек кивнул. Казалось, он хотел что‑то сказать, но не решался. Наконец вздохнул, покачал головой и снова замурлыкал себе под нос спокойно‑медленный мотив — будто сам его сочинил. — Говори? — я придвинулась ближе. Он молчал, не отводя взгляда. В его глазах печаль и жалость. Он смотрел на меня, какна хрустальный кувшин: одно неверное движение — и разлетится на осколки. Но даже если бы захотел помочь, вряд ли смог. Лицо его оставалось пустым. — Не скажешь? Почему? Тебе меня жаль? Он опустил глаза, уставился в тарелку, снова зашевелил ложкой. — Да, — мягко улыбнулся, приподняв ложку с крем‑брюле. — Ты совершенно права. Я жалею тебя. — А что хотел сказать? Пожал плечами: — Ничего особенного. Просто хотел предложить тебе крем‑брюле. Но, кажется, тебе нужно немного посидеть со мной — и тогда сама захочешь отведать эту сладость. Я едва растянула губы в улыбке: — Я бы с радостью попробовала. Он усмехнулся, глядя на меня: — Я знал, что ты любишь сладкое. — Да… А где все? — я обвела кухню взглядом. Он кивнул в сторону окна: — Ушли. Вроде собирались поискать моего отца и… — запнулся, взглянул на меня, — не важно. Ещё кое‑кого. Но вряд ли что‑то найдут в лесу. Думаю, они сами в этом уже убедились. — Усмехнулся. — Так что… сейчас ты со мной наедине. Моё лицо исказилось. Последняя фраза заставила вздрогнуть. Я осторожно поднялась. Айзек нахмурился, следя за мной: — Что‑то не так? — Не подходи. Стой там, где стоишь. Он изогнул бровь, но остался на месте. — Почему? — Я тебе не доверяю. Хмыкнул, сдвинув брови: — Я знаю. Ты никогда особо мне не доверяла. С чего ты вообще взяла, что я хочу приблизиться? Ты не настолько привлекательна, чтобы я этого хотел. К слову, я вообще не люблю девчонок. С души упал камень: он — гей. — Какая замечательная новость. Пожал плечами, покачал головой, усмехнулся: — Да, это тебя удивило. Определённо удивило. — Хмыкнул. — Так что, не знаю, почему ты считаешь, что я хочу к тебе приблизиться. В его голосе звучала насмешка. — Уже неважно. Я очень рада, что я «страшная» для тебя и что ты — по мальчикам. Покачал головой, усмехаясь: — О, но я не говорил, что ты страшная. Просто не привлекательна для меня. — Пожал плечами. — Так что можешь расслабиться. Ты в безопасности. — Это хорошо. Теперь я тебе доверяю больше. Изогнул бровь, наблюдая за мной с лёгкой иронией: — О, правда? — спокойно спросил. — То есть ты теперь мне доверяешь просто потому, что я сказал, что я гей? — Да. Выставил руки перед собой: — Я не причиню тебе вреда. Мне известно, как трудно снова доверять. Но тебе не нужно этого бояться. — Мягко улыбнулся. — Не бойся. Мы друзья. Мы пили кофе. Он рассказывал смешные истории из детства. Его смех звучал как колокольчик, и я невольно улыбалась в ответ. Тепло пара ласкало пальцы, а в воздухе пахло карамелью и… безопасностью? Ещё час назад я била кулаками по кафельной стене, а сейчас просто слушала. Наблюдала, как свет из окна играет в его волосах, как морщится нос, когда он смеётся. На секунду мне показалось, что всё может быть… нормально. Вдруг резкий писк телефона разорвал тишину. Айзек поднял трубку. Я услышала голос Скотта: — Мы поймали Стайлза. Он теперь человек. Айзек медленно опустил телефон. Его лицо стало непроницаемым — ни улыбки, ни сочувствия. Только глаза, холодные и расчётливые, на мгновение задержались на мне. — Понятно, — произнёс он ровным тоном. Тишина после этих слов звучала иначе. Тяжелее.  Прошло две недели — и я так и не увиделась со Стайлзом. Мне отчаянно хотелось его увидеть, но страх сковывал каждую мысль. Я боялась: стоит мне взглянуть на него — и я сорвусь в истерику. Слышала, что он мучается, терзается воспоминаниями. Тёмный дух покинул его тело, но следы остались — въелись в сознание, как кислота. Эти две недели тянулись бесконечно. Каждый день — вечность в одиночном заточении. Каждая секунда — боль. Боль от того, что его нет рядом. Боль от невозможности увидеть его лицо. Я рвалась к нему — но собственные страхи держали крепче цепей. Я любила его. Любила своего друга. А он… Он не спал, не ел, мысли обо мне не давали покоя. Мой образ стал частью его сущности — он не мог жить без меня, но не позволял себе приблизиться. Боялся снова причинить боль. И всё же чувства оказались сильнее. Он решился. Я пока жила в доме Хейла. Возвращаться домой было опасно — воспоминания накрыли бы с головой. Дерек не возражал — в конце концов, я его племянница. Стайлз шёл ко мне, не раздумывая. Ноги сами несли его туда, где была я. В сердце — калейдоскоп чувств: любовь и радость, страх и волнение. Наконец он добрался. С замиранием сердца постучал в дверь. Ждал. Я подбежала к двери. Никогда не проверяла, кто за ней, — просто открывала. Думала, это Дерек. Но это был он. Сердце рвануло вскачь. В глазах — ужас. Я резко захлопнула дверь — но он удержал её рукой. Он не ожидал такой реакции. Чувствовал, как сбивается моё дыхание, как пульсирует страх, тревога, но и — едва уловимая — сладостная радость. Ему хотелось успокоить меня. — Подожди, — его голос был мягким, почти шёпотом. Он постучал в дверь, удерживая её ладонью. — Послушай… — Не хочу. Ст… Уходи… — мой голос дрожал. Его сердце сжалось. Он слышал эту дрожь, чувствовал запах страха, пропитавший воздух. Уйти он не мог. — Нет, пожалуйста, подожди… Малия, — он старался говорить спокойно, хотя внутри всё кричало. Пальцы сжали край двери. — Можем мы просто поговорить? — Не о чем. Уходи… Он вздохнул, провёл рукой по лицу. — Я не могу уйти. Не после всего, через что мы прошли… Малия, прошу. Мы не можем просто игнорировать это, понимаешь? Я отпустила дверь. Он почувствовал это — и открыл её. Нахмурился, замер на пороге. Не хотел вторгаться, но шагнул вперёд — медленно, осторожно, боясь спугнуть. — Тс… — его голос обволакивал теплом. — Могу я… могу я обнять тебя? — Нет. Его плечи опустились. Сердце сжалось — он не мог поверить, что даже прикоснуться ко мне нельзя. Он чувствовал мою боль, мой слом, бурю внутри. Хотел обнять, успокоить — но не знал как. — Хорошо, я понимаю… — он опустил руки. — Ты не понимаешь. Он покачал головой, закрыл глаза, пытаясь унять боль в груди. — Я хочу тебя обнять. — Зачем? Он снова покачал головой, не находя слов. — Я хочу успокоить тебя, — наконец выдохнул он, и голос дрогнул. — Хочу обнять, чтобы ты забыла всё ужасное, что случилось. Я не виноват, Малия… — слёзы покатились по его щекам. Он опустился на колени. — Прости меня… Прости… Пожалуйста… Я хочу, чтобы ты почувствовала: всё хорошо. То,что было — в прошлом. Слёзы хлынули и у меня. Он смотрел на меня с такой болью, с таким сочувствием… Хотел видеть мою улыбку, а не слёзы. — Тсс… Всё хорошо, — он поднялся, шагнул ближе, прижал меня кгруди. Его губы коснулись моих волос. — Я здесь. Всё в порядке. — Стайлз… Это и правда ты? Он слегка наклонил голову, не размыкая объятий. — Да. Это я. И я разрыдалась — уже не от боли прошлого, а от радости. От того, что он здесь. Что это он. Он прижимал меня к себе, гладил по спине, чувствовал мою дрожь, мои слёзы. Чувствовал, как бьётся моё сердце — будто пытается вырваться из груди. И хотел успокоить. — Тсс, Малия… Всё в порядке. Тсс… Всё хорошо, — его губы снова коснулись моих волос. — Всё позади. Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы ты забыла о нём… Потому что я тебя люблю.