Aus Liebe bis zum Tod

      2012 год, 1 марта, пригород Берлина.        Веки Билла дрогнули. Очередное пробуждение принесло ему отвратительное чувство безысходности, заполоняя каждую клетку мозга мыслями о том, насколько он жалок, настолько погряз в этой жизни. Едва он проснулся, как всё его тело отозвалось глухой пульсацией. На автомате, еще не открывая глаз, он стал слепо шарить рукой по постели возле себя, отчаянно пытаясь отыскать Мэллори, уткнуться в её плечо, поймать её кожу — просто чтобы прекратить этот внутренний зуд.        Эту мучительную абстиненцию.        Пусто. Простыня с её стороны успела остыть. Билл взял рваный, сиплый вдох, с усилием выныривая из липкого сна. В голове лениво, апатично заворочалась мысль: «Зачем я вообще проснулся? Зачем открыл глаза?» Мир казался бесцветным, плоским и невыносимо омерзительным. Ему нужна была она, срочно, пока депрессивные мысли на начали душить его изнутри. Он сонно прошептал: «Мэлло…». Не договорил — губы не слушались, а голос был хриплым.        — Я здесь, — донесся до него расплывчатый говор Вольф.       Билл с трудом сфокусировал взгляд. Она сидела на другом краю дивана, подогнув под себя колени. В своей белой помятой после сна платье-ночнушке она выглядела почти воздушно, несуразно, если бы не одно «но»: её силуэт был неестественно отклонен назад, а тонкие пальцы мертвой хваткой удерживали шприц у локтевого сгиба.       Внутри Билла что-то дико щелкнуло. Не обращая внимания на запутавшееся в ногах тяжелое одеяло, Билл пополз к ней по матрасу прямо на коленях, ведомый этой непреодолимой, удушающей тягой. Пластиковый шприц едва успел опустошиться и со стуком упасть на пол, как Билл рванул наперерез, нависая над Мэллори. Каулитц бережно, но крепко обхватил её лицо пальцами за обе скулы, заставляя запрокинуть голову, и припал к её губам. На неё обрушился тягучий, глубокий, оглушительно близкий поцелуй. Влажные женские губы испустили неожиданный рваный вздох. Мэллори подалась навстречу, полностью отдаваясь этому моменту и позволяя Биллу взять своё.       Он жадно, исступленно втягивал её дыхание, ловя губами горький, едкий химический привкус на её языке. Вещество, только что попавшее в её вену, уже разносилось током крови, и Билл забирал этот яд прямо из её слизистой. Проникновение эфедрона в его организм произошло мгновенно, как инъекция: язык обожгло знакомым металлическим холодом, который тут же превратился в жидкий, разгоняющий кровь огонь.       Билла повело. В ту же секунду серая пелена перед глазами взорвалась неоновыми искрами, изматывающая дрожь в конечностях утихла, а сердце испуганно, но мощно сделало первый ровный удар. Тошнота отступила, уступая место искусственной легкости. Он нуждался в ней как утопающий в глотке кислорода. Мэллори была его личной иглой, и пока эфедрон плавил его рецепторы, Билл продолжал держать её лицо, понимая, что готов сожрать её целиком, лишь бы этот кошмар внутри него больше никогда не просыпался.       Билл медленно отстранился. На его губах остался влажный, горький блеск. Зрачки, секунду назад бывшие сухими точками, стремительно расширялись, затапливая карию радужку спасительной темнотой.       Мэллори лениво улыбнулась, глядя на то, как расслабляются его плечи. Её собственное сердце уже пускалось вскачь, разгоняя по венам чистую эйфорию.       — Привет, — прошептала она, коснувшись его ладони на своей щеке. Её пальцы были холодными. — Ну как? Ожил?       Билл сглотнул, чувствуя, как в горле пересыхает, а мысли наконец-то выстраиваются в ровную, звенящую линию. Паника ушла. Вместо неё пришла привычная покорность.       — Ожил, — хрипло отозвался он, опуская руки и садясь на пятки прямо перед ней. Его взгляд упал на пустой шприц, валяющийся на ковре. — Снова эфедрон?       — Эфедрон, — подтвердила Мэллори и откинула голову на спинку дивана, прикрывая глаза. — Мне нужно принимать за двоих. С каждым днем ты все голоднее, — на её бледной шее лихорадочно забилась жилка. Она пыталась скрыть, насколько ее будоражит эта мысль. — К тому же, мы собирались сегодня убрать на кухне, и нам нужны силы.        Она произнесла это так обыденно, словно речь шла о самой заурядной семейной рутине. За последние недели этот глухой, отрезанный от вселенной дом стал для них обоих стеклянной клеткой, из которой никто из них не хотел выходить. Реальный мир за зашторенными окнами перестал существовать, потерял всякий смысл.        Мэллори уже много дней не проверяла почту, не отвечала на яростные, ультимативные звонки от Йоста и менеджмента лейбла, прекрасно зная, что её молчание и прогулы уничтожают её карьеру. Ей заблокировали пропуска в офис, её официально отстранили от всех финансовых проверок, связанных с фондом, её жизнь на виду у всех рушилась с оглушительным треском — но Вольф было абсолютно плевать. Вся её былая строгость, исполнительность и амбиции сгорели, оставив лишь одну уродливую потребность: не отходить от Билла ни на шаг. Контролировать каждый его вдох, растворяться и делить с ним этот кайф на двоих.        Они оба увязли в этом настолько глубоко, что даже мысль о том, чтобы разделиться хотя бы на час, вызывала у них животный ужас. Они добровольно замуровали себя в этих стенах.       Билл молча кивнул. Перед глазами встала разбитая в щепки кухня, осколки фарфора вперемешку со стеклом и пятна засохшей еды. Мысль о том, что придется часами оттирать этот погром, не вызвала в нем протеста. Под действием стимулятора это казалось даже... Правильным. Монотонная работа — лучший способ занять разогнанный мозг.       — Надо убраться до того, как всё это намертво въестся в паркет, — произнес он, поднимаясь на ноги. Его больше не трясло. Тело слушалось идеально, готовое выполнять любые приказы.       Мэллори приоткрыла глаза, пристально осматривая его фигуру сверху вниз. В её взгляде скользнуло удовлетворение.       — Именно, — она потянулась, как кошка, и спустила ноги с дивана, наступая на холодный пол. — И Билл...       Он замер по направлению к кухне, не оборачиваясь.       — Нам нужно нормально поесть. Я приготовлю что-нибудь, и попрошу тебя не отворачиваться от пищи.        — Хорошо, — тихо ответил Билл.        На кухне пахло хлоркой, застарелой влагой и сладковато-кислым химическим потом. Окна были плотно зашторены, и сквозь ткань пробивался лишь тусклый свет мартовского полудня.        Билл стоял на коленях посреди этого хаоса. На нем были простые серые спортивные штаны и растянутая футболка — домашняя одежда, лишенная всякого блеска. Эфедрон уже набрал силу в его крови: мысли звенели, как натянутые струны, а в теле появилось лихорадочное упрямство, которое заставляло его методично, осколок за осколком, собирать разбитый фарфор.       Хруст. Шуршание. Стук.       Острый треугольник от тарелки скользнул по его ладони, как раз по тому месту, где под бинтом скрывался еще свежий, глубокий порез от их «свадебной ночи». Билл даже не поморщился. Физическая боль сейчас существовала где-то на периферии сознания, заглушенная фоном. Он просто лениво перекинул осколок в пластиковое ведро и хотел было отвернуться, но Мэллори перехватила его руку.       Перехватила жестко, но пальцы её при этом были удивительно теплыми. Она молча потянула его на себя, заставляя опуститься на край барного стула, и Билл безропотно подчинился. Мэллори аккуратно, подцепляя ногтем края, начала разматывать пропитанную кровью марлю. Когда обнажился сам порез — неровный, припухший, влажно блестящий красным, — она тихо выдохнула.       Наклонившись совсем близко, так, что её черные волосы коснулись его коленей, Мэллори осторожно подула на рану. Легкий, прохладный поток воздуха коснулся обожженной плоти, и Билл заметно вздрогнул, сжимая пальцы свободной руки. Сухой бумажной салфеткой она начала бережно, миллиметр за миллиметром, промокать выступающие капли, убирая лишнюю кровь, словно стирала помарку с дорогого холста.       Достав из аптечки чистый рулон, Мэллори принялась заново бинтовать его запястье. Шаг за шагом, слой за слоем, стягивая края пореза, но так бережно, чтобы не причинить лишней боли. Билл смотрел на макушку её головы, на её тонкие пальцы, обвивающие его худую руку, и чувствовал, как этот простой, бытовой ритуал заботы связывает. Она затягивала этот узел на его руке, а вместе с ним — затягивала петлю на его судьбе. Окончательно и бесповоротно. Искры в сознании превращали эти полосы марли в осязаемые кандалы. Под действием стимулятора ему казалось, что эта боль в запястье — единственное, что связывает его с реальностью. Мэллори причиняла ему вред, Мэллори же его и лечила, замыкая весь его мир, все его потребности на кончиках своих холодных пальцев. Ему не нужны были врачи. Ему нужно было, чтобы она продолжала держать его за руку, пусть даже для того, чтобы вскрыть эту вену снова.       Через пару минут Билл снова работал, а Мэллори села на барный стул, закинув ногу на ногу. Она чувствовала опустошающую усталость. Белая ночнушка была испачкана внизу серой пылью. В руке она держала дымящуюся сигарету, лениво стряхивая пепел прямо на пол — туда, где Билл еще не успел пройтись тряпкой. Её расширенные зрачки следили за каждым его движением.       Мэллори сделала медленную затяжку, и сквозь сизый дым ей вспомнилось, как всего пару дней назад, пока Билл спал на диване, она сидела рядом с ноутбуком и лениво, удерживая трубку телефона плечом, отдавала короткий приказ своим людям во Французской Полинезии: «Выжигайте всё. Серверные, жилой блок, архивы. Счета закрыть, активы перевести в Сингапур. Хвостов остаться не должно». Она говорила это ровным, леденящим тоном, даже не переводя взгляда со спящего парня. Ей было глубоко плевать, что одним коротким звонком она пускает псу под хвост месяцы работы Интерпола и стирает с лица земли огромный, укрепленный объект стоимостью в миллионы долларов. Ей просто нужно было обрубить их последнюю осязаемую связь с внешним миром. Чтобы никто не смел искать их. Чтобы никто не смел мешать ей.       «Интересно, — с полуулыбкой подумала она теперь, наблюдая, как Билл тянется за очередным мусором. — А там уже всё погорело? Или еще тлеет?»       Эта мысль доставила ей почти физическое удовольствие. Она сожгла целый мир на другом конце планеты просто для того, чтобы продлить их больной праздник в этом доме еще на пару дней. Здесь, на этой грязной кухне, она владела своим собственным Богом. И это была единственная ценность, которая имела значение.       — Под столом посмотри, — негромко произнесла она, указав кончиком сигареты в темноту под гарнитуром. — Там ножка от бокала. Я не хочу потом наступить на нее.       — Вижу, — ровно ответил Билл.       Он послушно опустился еще ниже, практически ложась грудью на холодный, грязный паркет, и вытянул руку, доставая прозрачное стеклянное острие. Никакого протеста. Под дозой Мэллори больше не казалась ему врагом, которого нужно перехитрить.       Билл стоял на четвереньках, выжал тяжелую половую тряпку в ведро с мутной, потемневшей водой. Вода пошла пеной от чистящего средства. Он принялся отмывать багровое пятно возле холодильника — след от бутылки, которую Мэллори всадила в стену во время своего психоза. Он тер сильно, до скрипа, вкладывая в это движение всю ту лишнюю, душную энергию, которую эфедрон выталкивал в его мышцы.       Каждое резкое движение отзывалось тупой, тянущей болью в груди и ладони. Раны после их сумасшедшей ночи в подвале едва затянулись, покрывшись уродливыми корками. Первую неделю они вообще не могли встать с дивана — спали дни напролет, опустошенные до дна. Билл до сих пор помнил, как проснулся посреди ночи в удушливой панической атаке от того, что случайно перевернулся во сне и содрал свежие струпья: помнил, как Мэллори, суетясь, накладывала ему новые повязки и пичкала Метаквалоном, превращая его в своего забинтованного спящего парня. Сейчас боль возвращалась с каждым взмахом тряпки, но эфедрон плавил рецепторы, заставляя Билла игнорировать сигналы собственного тела. Ему нужно было тереть. До блеска. До изнеможения.        На секунду кончик сигареты вспыхнул ярко-алым.       — Знаешь, а у тебя хорошо получается, — в её голосе скользнула сытая, ленивая издевка. — Кто бы мог подумать. Твой брат сейчас, небось, с ума сходит, ищет тебя по всей планете, а ты тут... Со мной. Убираешься.       Мужская рука с тряпкой остановилась в сантиметре от плинтуса. Имя Тома отозвалось внутри него странным, глухим эхом — как будто речь шла о персонаже из книги, которую он читал в глубоком детстве. Том остался там, в мире, где существовали законы, концерты и расследования. А здесь была только Мэллори, запах хлорки и ведро с грязной водой.       — Твоему брату полезно понервничать, — тихо добавила она, не дождавшись ответа. — Продолжай. Не отвлекайся. Скоро начнет темнеть, а я хочу, чтобы к вечеру здесь все блестело.       Билл медленно выпрямился, швыряя мокрую тряпку обратно в ведро. Серая пена брызнула на его штаны. Он поднял на неё потемневший, пустой взгляд, в котором сквозь наркотический туман отчетливо проступило опалительное раздражение.       — Если ты так сильно хочешь, чтобы здесь все блестело, — его голос прозвучал неестественно тихо, почти зловеще на фоне шуршания зашторенных окон. — Встань со стула и помоги мне.       Мэллори даже не повела бровью. Она лишь манерно перехватила сигарету тонкими пальцами и щелчком отправила окурок в угол, к остальному мусору.       — Нет, — отрезала она с ленивым превосходством. — Я устала. А ты — работай.       — Ясно, — процедил он, и мышцы на его челюсти сжались с такой силой, что побелели губы. — Тебе бы не помешало питать ко мне хоть каплю уважения, Мэллори.        Билл снова согнулся над полом, пряча смелый словесный выпад в шуршании тряпки и методично размазывая серую пену по дереву. На его шее под воротом футболки выступили мелкие капли пота.       Она закурила вторую, медленно спустила ноги с барного стула и сделала два бесшумных шага, вырастая над ним, пока парень стоял на четвереньках у плинтуса. Билл остановился, периферийным зрением видя её колено прямо перед своим лицом. Мэллори наклонилась и лениво, с издевательской нежностью положила ладонь ему на макушку. Её пальцы погладили его по растрепанным волосам, а затем резко, безжалостно сжались в кулак у самой макушки.       — Уважение?        Она с силой потянула его затылок назад и вниз, фиксируя Билла на коленях, заставляя запрокинуть голову и посмотреть на себя снизу вверх. Из его горла вырвался рваный, злой выдох. Этот жест — ласковый, но удушающий, как дрессировка — заставил Билла крупно вздрогнуть. Он замер в её железной хватке, чувствуя, как её ногти впиваются в его кожу, точно так же, как он сам любил держать её во время их безумных ночей. Внутри него, подстегнутый наркотиком, в упор запульсировал дикий, темный импульс: поменяться местами. Опрокинуть её. Зажать эти же черные пряди в своей перчатке и вжать её лицом в этот же паркет.       — Посмотри на себя, — негромко, с леденящим разочарованием протянула она, удерживая его за волосы и демонстративно, глядя ему прямо в расширенные карие глаза, стряхнула и отправила горячий сигаретный пепел прямо на тот участок пола, который он только что вымыл до блеска. Хотела, чтобы он прошел ещё раз, убирая за ней грязь. Серые хлопья медленно опустились на мокрое дерево прямо перед его коленями. — Интересно, если я сейчас прикажу тебе вылизать этот паркет языком, ты ведь тоже не откажешься, верно? Под дозой ты готов сожрать любое унижение. А уважаю я только своего Бога. Своего Билла Каулитца с бездонными зрачками и сильными руками. Если разбудишь его, поставь меня в известность. — она усмехнулась, не выпуская его волос, наслаждаясь, как он жмурится от боли.        Рука Билла с тряпкой окоченела. В звенящей тишине кухни было слышно, как тяжело и часто он дышит сквозь нос, борясь с оглушительным желанием рвануть её за бедра на себя. Сексуальное напряжение между ними сгустилось до физической боли. Она испытывала его на прочность, сознательно выжигая его израненную гордость, и Билл неосознанно принимал этот вызов. Каждая клетка его тела орала о том, что эта сука прямо сейчас напрашивается на жестокую, беспощадную расплату. Мэллори сделала глубокую затяжку и медленно выдохнула плотную струю сизого, горького дыма прямо ему в губы, мазнув кончиком пальца по его подбородку, прежде чем наконец разжать кулак и отпустить его волосы.       — Скажи, если он проснется, — вкрадчиво, почти шепотом повторила она, отступая на шаг назад.       Каулитц ничего не ответил. Билл медленно опустил голову обратно к полу, но костяшки его пальцев сжались с такой силой, что мыльная пена с тряпки брызнула ему на запястья, пачкая свежие бинты. Его челюсти свело судорогой. Напряжение в воздухе достигло той отметки, за которой начинается тотальное разрушение.       И это разрушение пустило корни внутрь него. Всю удушливую ярость от её издевок Билл вложил в работу. Он драил эту чертову кухню несколько часов подряд с одержимостью безумца, не щадя ни сил, ни собственного тела. Но человеческий ресурс не бесконечен: как только химия начала отпускать его рецепторы, запредельный разгон сменился мгновенным, сокрушительным истощением.       Когда последний угол кухни засиял стерильной, навязчивой чистотой, Билла повело в сторону. Хлористый воздух вокруг стал слишком тяжелым, а ноги превратились в вату.       Мэллори позволила Биллу завалиться на пару минут в сон. Он спал на диване в зале, свернувшись калачиком и уткнувшись лицом в холодную обивку, спиной к миру. Выдохшийся, бледный, с темными тенями под закрытыми глазами — его тело просто рухнуло в глубокий обморок, как только закончилась работа.       Эстафета перешла к Мэллори. Она стояла у плиты, лениво перебирая пальцами завернутые в целлофан куски хлеба, и чувствовала, как внутри нее разрастается ледяная пустыня. Эфедроновый пик прошел, оставив после себя абсолютное выгорание рецепторов. Мозг был сухим. Мэллори пыталась заставить себя делать то, что должно было имитировать «адекватную жизнь» после недели кровавого и наркотического хаоса — приготовить им подобие ужина. Сварить кофе, нарезать сэндвичи. Но простейшие бытовые действия казались неподъемной, бессмысленной каторгой.       Апатия давила на плечи. Ей было невыносимо, до тошноты скучно. Мир вокруг снова терял краски, превращаясь в плоскую серую картинку. Мэллори тупо смотрела на нож в своей руке, на кусок сыра, и понимала, что ни еда, ни эта идеальная чистота, ни покорно спящий за спиной Каулитц не приносят ей ни капли удовольствия.       Ноль эмоций. Чистый дефицит. Телу требовался новый стимул, резкий, болезненный электрический разряд, который заставил бы разогнанное сердце снова выбивать танго под ребрами.       Нужна была вспышка.       Мэллори швырнула нож на доску. Звук получился резким, но Билл даже не шелохнулся — спал слишком глубоко. Обернувшись, она перевела взгляд на чистый кухонный стол, где сиротливо поблескивал ноутбук. Потребовалась секунда, чтобы принять решение. Мэллори подошла и скользнула пальцами по тачпаду, открывая сохраненные файлы, предварительно подключившись к колонкам. Она не хотела тишины. Ей нужно было вернуть то безумное, неоновое чувство власти, которое у нее пыталась отобрать серая реальность.       Экран вспыхнул, заливая ее бледное лицо холодным светом. Мэллори нашла нужную папку и кликнула на видеозапись, запуская концерт, который они успели пересмотреть несчетное количество раз.        Через мгновение тишину мертвой кухни разорвал оглушительный рев многотысячной толпы, заставив Билла на диване судорожно вздрогнуть и приоткрыть глаза.       Колкий, полный ярости взгляд уставшего парня уперся в Мэллори. Она привычно закусила губу, приковав внимание к сцене, что разворачивалась на экране.       — Издеваешься? — громко протянул парень с дивана, наблюдая, с каким удовольствием она хлопнула ресницами, кокетничая с отражением записи Билла.       — Тише, — махнула рукой так, будто он отвлекал её от важной работы. — Какая пластика. Какая подача. Он ведь знает, что весь стадион готов сдохнуть у его ног, и пользуется этим.       Рев колонок заполнял вычищенную кухню грязными, тяжелыми басами. Электронный ритм буквально вибрировал в воздухе. Билл медленно сел на диване, чувствуя, как внутри, под ребрами, разливается горькая, удушливая злость. Ему хотелось тишины. Но Мэллори было плевать на его человеческие потребности. Ей не нужен был уставший, сломанный парень в растянутой футболке.        — Он неживой, Мэллори, — тихо, но отчетливо произнес Билл, и в его голосе прорезались опасные, циничные нотки. — Это просто пиксели. А я сижу здесь. И у меня раскалывается голова. Выключи это дерьмо.       Мэллори даже не повернулась. Её зрачки лихорадочно отражали синее неоновое свечение экрана. На видео сценический Билл в безупречном, футуристическом костюме вальяжно шагал по подиуму, бросая в толпу высокомерные, сытые взгляды хищника.       — Живой Билл слишком скучный сегодня, — лениво бросила Вольф, и эта фраза ударила Каулитца наотмашь, прямо по его израненному эго. — Живой Билл моет полы и спит лицом в подушку. А я соскучилась по настоящему Биллу Каулитцу. По тому, который умеет брать стадионы.       Она обернулась к нему, и на её губах заиграла безумная дразнящая ухмылка. Мэллори медленно подошла к дивану, скользнула взглядом по его серым домашним штанам и презрительно хмыкнула.       Этот мимолетный, брезгливый смешок прожег стабильность Билла насквозь.        Шагая по темному коридору к лестнице наверх, он чувствовал, как в нем закипает ядовитая потребность стереть эту усмешку. Ей нужен идол? Ей нужна звезда, которая умеет брать стадионы? Внутри его разогнанного мозга скрежетала одна-единственная мысль: он наденет этот образ. Он вытащит этот проклятый, пахнущий сценой пластик. Но если она думает, что сможет управлять этим монстром так же легко, как парнем в растянутой футболке, она чудовищно ошибается.

***

      Ранняя мартовская стужа за окнами берлинской квартиры Ховарда казалась вечной, но внутри временного штаба атмосфера была ещё мертвее. На столе — гора бесполезных распечаток, остывший кофе и ноутбук, транслирующий абсолютное цифровое ничто.       Том Каулитц сидел на диване, и каждый вдох давался с трудом. Две недели они с Ховардом строили иллюзию контроля. Две недели верили, что идут по пятам похитителей Билла.        На самом же деле они просто топтались на пепелище.       Ховард отошел от окна, медленно опустив мобильный телефон. На его лице, обычно непроницаемом, сейчас читалось глухое бессилие.       — Пожар, Том. Объект во Французской Полинезии зачищен. Серверные выжжены дотла, счета обнулены. Они поняли, что мы копаем под них, и просто растворились в воздухе. Мы в тупике.       Горло Тома сдавило сухим, острым спазмом. Внутри всё сжалось от дикого ужаса: если объект сожгли, если они бежали... Что они сделали с Биллом? Увезли? Накачали до беспамятства? Бросили там? Этот страх — не ментальный, а физический, ворочавшийся где-то в желудке — лишал возможности нормально дышать. Том чувствовал эту пустоту на каком-то биологическом уровне, словно от него самого отрезали половину.       Договорить он не успел — его собственный телефон на столе лихорадочно зажужжал. На экране горело имя: «Йост». Том едва нажал кнопку ответа, как динамик взорвался яростным, астматическим криком продюсера. Звук был настолько громким, что Ховард поморщился.       — Каулитц! Что вы устроили?! Мне только что звонили из юридического отдела лейбла! Интерпол завалил нас запросами из-за вашего паршивого неофициального фонда. Вы со своим ищейкой заблокировали нам любую возможность вести нормальные переговоры с похитителями! Из-за вашей самодеятельности они оборвали все контакты!       — Дэвид, послушай, Билла накачивают дрянью, его удерживают силой, у нас были счета… — попытался вклиниться Том, но его голос сорвался на сип. Ему хотелось орать, схватить Йоста за плечи, заставить его понять, что на кону стоит жизнь его брата, а не гребаные контракты лейбла.       — Заткнись, Том, просто заткнись. Вы доигрались, — рявкнул Йост, тяжело дыша в трубку. — Юристы перекрывают вам доступ к любым корпоративным ресурсам. Но самое главное — твоя пособница. Мэллори временно отстранена от всех проверок и от работы в принципе. Её чуть не уволили к чертям за то, что она помогала тебе за моей спиной! Ей закрыли доступы в систему, запретили приближаться к офису и заблокировали пропуска под угрозой расторжения контракта. Официальный приказ уже подписан: «За грубое нарушение внутренней безопасности и превышение полномочий». Она десятые сутки не появляется в отделе, заперлась у себя, дрянь, не отвечает на звонки менеджмента! Вы оба разрушили свои карьеры. Если с Билла упадет хоть один волос из-за того, что вы спугнули этих людей — лейбл сотрет вас в порошок.        В трубке раздались короткие, злые гудки.       Смартфон выскользнул из ослабевших пальцев Тома и глухо упал на ковер. В комнате повисла парализующая, звенящая тишина. Том поднял на Ховарда глаза, полные удушающей, ядовитой вины и абсолютного, черного отчаяния.       — Мы спугнули их, — мертвым голосом произнес Том, глядя в одну точку. Его пальцы задрожали, и он с силой впился ногтями в собственные колени, пытаясь удержать ускользающую реальность. — Ховард, мы сами... Своими руками перекрыли ему кислород. Они ведь избавятся от него. Зачем им Билл?        Внутренний монолог Тома превратился в сплошной адский круг. Перед глазами стояли кошмарные картины: Билл, запертый в какой-то душной, полутемной комнате, бледный, истощенный, с пустым взглядом, устремленным в потолок. Билл, которого ломает от психостимуляторов, пока его собственный брат, его защитник, сидит в сытом, безопасном Берлине. Том слишком хорошо знал брата. Билл не умел выживать в одиночку. Ему нужен был кто-то. Он был хрупким, зависимым от чужого мнения, от тепла, от заботы. Оставить его там, в лапах людей, которые зачищают серверные пожарами — это всё равно что подписать ему смертный приговор.       — Я не могу здесь просто сидеть, — Том резко вскочил, но тут же покачнулся, упираясь ладонью в журнальный столик. Голова кружилась от недосыпа и подступающей паники. — Ховард, должен быть еще один след. Какой-то мелкий перевод, хоть что-то... Пожалуйста. Я найду любые деньги.        Детектив молча подошел к магнитной доске, где были приколоты распечатки фальшивых снимков из Французской Полинезии. Ховард по очереди, с сухим, безжалостным шорохом, сорвал их все, оставляя лишь чистый, белый метал.        — У нас больше ничего нет, Том, — тихо, но твердо отрезал Ховард. — Ни одного рабочего счета. Ни одной зацепки.       Том медленно опустился обратно на диван. Силы оставили его. Он сжался, утыкаясь лбом в согнутые колени, чувствуя, как ледяной тупик окончательно смыкается на его шее. Ему казалось, что он подвел единственного человека, ради которого стоило дышать. Билл был где-то там — напуганный, сломанный, уничтоженный. А Том был здесь. Бесполезный.       И сквозь гул собственного разбитого сердца в голове Тома на секунду всплыли злые слова Йоста. «Отстранена от работы... Заперлась у себя и десятые сутки не выходит на связь». Том зажмурился сильнее. Мэллори Эйлер. Суровая по началу, но такая отзывчивая в итоге. Она ведь тоже была частью этой развалившейся цепочки. Строгая, исполнительная, вечно застегнутая на все пуговицы Мэллори, которая сейчас, должно быть, сидит в своей квартире, раздавленная несправедливым наказанием, выгоревшая дотла и задыхающаяся от одиночества в четырех пустых стенах. Он был уверен, что Мэллори прямо сейчас ломается от тишины и несправедливости этого мира.       Перед глазами стояли две невыносимые, удушающие картины. Билл — его хрупкий, напуганный близнец, который сейчас наверняка заперт, окончательно лишенный собственной воли и подчиненный чужой жестокости. И Мэллори — строгая, сильная Мэллори, которая из-за него потеряла всё. Из-за него. Том был уверен, что прямо сейчас она сидит и плачет.       Он искренне, до ломоты в зубах жалел их обоих. Он мысленно оплакивал брата, ставшего безвольной жертвой, и Мэллори, которую этот мир сожрал и выбросил на обочину, оставив ломаться в звенящей тишине.       Ховард с сухим щелчком закрыл крышку своего ноутбука, погружая комнату в серые сумерки.

***

      А на другом конце Берлина крышка ноутбука была открыта.       Экран горел ядовитым синим пламенем на чистом кухонном столе, динамики надрывно кричали, заполняя пустоту кухни тяжелым, вибрирующим басом Noise. Сценический Билл на видео продолжал бесчинствовать, собирая дань из обожания и криков стадиона.       Но Мэллори больше не смотрела на экран.       Потому что он уже стоял перед ней. Прямо здесь, в полумраке кухни, разрушая пространственные границы между видеозаписью и реальностью. Вольф судорожно втянула воздух сквозь зубы. Билл вернулся, полностью облаченный в образ её личного, недосягаемого древнего божества. Глаза, густо обведенные жирной черной подводкой, делали его взгляд бездонным и хищным, растрепанные, жесткие лакированные волосы едва выбивались из начеса, а из-за туго затянутого корсета его дыхание было сбитым, нетерпеливым, рваным.       Но главное — белые наплечники. Сами эти массивные, глянцевые латы вызвали в Мэллори подкосившую ноги дрожь, лавину воспоминаний о его былом величии. Каждая царапина, каждая вмятина на белом пластике кричала о том, что этот костюм принадлежал хаосу.       Только в этот раз Билл больше не пел: ни для фанатов, ни для Мэллори. Он стоял перед ней с мертвым, равнодушным лицом, в котором плескалась чистая, концентрированная ярость узника, получившего легальное право на жестокость. На нем не было лица послушного мальчика, который час назад ползал у её ног с половой тряпкой. Костюм на мгновение высвободил его изголодавшееся «я».       Мэллори завороженно сделала шаг назад, упираясь поясницей в кухонный гарнитур, но Билл настиг её мгновенно. Тяжелая, облаченная в жесткую перчатку рука Билла мертвой хваткой легла на её плечи.        — Опять устроим шоу, да? — хрипло предупредил он, вызывая в Мэллори крупную глубинную дрожь.        Белый пластик наплечника мазнул её по подбородку, обдав запахом дорогого парфюма и старой сценической техники. Мэллори не успела даже пикнуть, как тонкие лямки её помятой ночнушки жалобно сжались в его кулаках. Билл резко, бесповоротно надавил вниз, ломая её сопротивление и привычно опуская её на колени прямо на тот самый паркет, который он только что вытирал.       Вольф беспрекословно подчинилась. Её мозг плавился от восторга: она физически не могла выдержать этого великолепного напора белой статуи с абсолютно черными, огромными зрачками, в которых сейчас горела чистая месть. Она сама приказала ему надеть эти наплечники и была готова взять свою долю безумия.        Билл заставил её запрокинуть голову, грубо перехватив пальцами её волосы у самого затылка. Её колени с глухим стуком ударились о паркет, но Мэллори даже не поморщилась. Она подняла на него глаза — лихорадочно блестящие, полные готовности выбить из этого мальчика остатки разума. Вольф намеренно удерживала руки на его теле: сперва на белом пластике груди, а когда опустилась ниже, её тонкие пальцы, все еще пахнущие хлоркой и сигаретным дымом, уверенно успокоились на его бедрах.       Это касание мгновенно взорвало мозг Билла ядовитой вспышкой. Всего полчаса назад он сам стоял на этом же месте на четвереньках, задыхаясь от унижения, пока её пальцы точно так же безжалостно сжимали его волосы у мыльного ведра, а голос лениво требовал вернуть Бога. И теперь, когда он чувствовал, как жестко его собственная рука удерживает её затылок, у Билла перехватило дыхание от дикого, извращенного восторга. Он перехватил эту власть. Он опустил её на колени туда же, где ползал сам, и эта сладкая, карающая месть приносила ему острое наслаждение.        Он смотрел на её полуоткрытые губы сверху вниз, и внутри его разогнанного сознания зародилась пугающе четкая, будоражащая мысль. Он больше не позволит ей доминировать. Прямо сейчас он сотрет её высокомерие. Сделает этот издевательский, едкий рот послушным, безвольным. Инструментом, который будет служить только его удовольствию, пока он сам диктует правила в этой темноте. Билл едва заметно сглотнул, поражаясь, насколько яркой молнией его заводит картина сидящей у его ног Вольф. Настолько, что двинула его на подобное.       Раздался резкий железный звон раскрывшегося замка брюк. Песня из ноутбука всё еще рвала их барабанные перепонки, но этот интимный, металлический звук прозвучал для них обоих отчетливо.       «Глупая, наивная, — думал Билл, и эти мысли, пропитанные эфедроновой злостью, только усугубляли его сумасшедший, бьющий в виски пульс. — Заставила меня драить кухню после разрухи, которую сама же и устроила. Думает, что приручила».       Он направил Мэллори вперед. Горячее, влажное женское дыхание опалило его обнажившуюся кожу, заставляя Билла судорожно выдохнуть и вцепиться пальцами в её затылок еще крепче. Когда её губы впервые коснулись его плоти, Билл почувствовал, как по телу прошла буйная, неуправляемая дрожь. Её движения были тягучими, медленными. Она дразнила его, сознательно доводя до предела, и Билл слышал, как между её прерывистыми вдохами проскальзывает тихий, глумливый смешок. Она чувствовала, как сильно его ведет от одного её присутствия. Как твердо и нетерпеливо подрагивает его накопившееся желание.        — Как мальчишка, — протянула она, проводя пальцами по всей длине и радуясь ответной требующей дрожи в ответ. Подняла на него дерзкий взгляд.        Билл оскалил зубы. Эта сытая, хозяйская издевка жгла остатки его самообладания. Импульс, копившийся в нем за этот долгий, унизительный день, за секунду перетек в его ладони. Билл пальцами рванул её волосы назад, с такой силой вдавливая Мэллори лицом в себя, что она вмиг заткнулась, подавившись собственными фразами.       Он больше не собирался позволять ей играть в снисхождение. Теперь ритм задавал он. Билл жестко, до упора фиксировал её голову, заставляя Мэллори задыхаться от этой внезапной, грубой глубины, от вкуса его разгоряченной кожи и тяжелого сценического парфюма. Ей приходилось судорожно глотать воздух через нос, её пальцы впились в ткань его брюк, оставляя на них примятые следы, а на глаза навернулись слезы — не от боли, а от чистого экстаза подчинения. На экране ноутбука Билл Каулитц уходил во тьму под аплодисменты, а здесь, в тени кухни, реальный Билл с диким рвением забирал у неё всё, что она так неосмотрительно решила ему вернуть.       Её голова совершала рваные, ритмичные движения вперед-назад, полностью ведомая его рукой. Началась следующая песня — Human Connect to Human, вторая в сет-листе. Услышав знакомое певучее дыхание в начале трека, Билл исступленно перебрал в пальцах пахнущие гарью и химией черные пряди девушки, наматывая их на кулак у самого ее затылка, чтобы контролировать каждый миллиметр ее податливости. Каждое скольжение её влажных губ по его коже отзывалось внизу живота глухими волнами. Билл едва держался на ногах — эфедрон разгонял чувствительность до подкожного, болезненного предела, превращая происходящее в гипнотический танец.       Он поймал этот тяжелый электронный бит и начал двигаться в такт, изящно и плавно покачивая бедрами, но вбиваясь в неё со всей той прицельной точностью, с которой когда-то держал многотысячные стадионы.        Тяжелые басы вибрировали в самом паркете, ударяя Мэллори в колени, а глянцевый белый пластик лат Билла ловил синие неоновые блики от экрана, превращая его фигуру в полыхающий монолит. Хруст лакированной кожи его брюк мешался со звуками её собственного рваного, прерывистого дыхания. Жесткая перчатка на затылке безжалостно вдавливала её вниз, пальцы Билла путались в волосах с такой силой, что кожа на её черепе натянулась до боли, но эта боль эхом отзывалась в её паху жидким, невыносимым жаром. Это действо ломало её собственную волю, превращая в чистую, покорную эйфорию.        В этом узком костюме, подчеркивающем его тонкую талию, тело парня выглядело вызывающе, порочно красиво. Билл толкался до самого предела, заставляя Мэллори судорожно сжимать пальцы на его бедрах, и это абсолютное владение чужим телом сводило его с ума.       Его лицо в этот момент было шедевром извращенного искусства. Острое, андрогинное, оно дышало чистым, незамутненным триумфом. Губы Билла были полуоткрыты, обнажая ровный ряд зубов, а сквозь плотно сжатые челюсти вырывался невнятный низкий шепот. Глаза были полуприкрыты, но сквозь ресницы Мэллори видела этот блеск огромных черных зрачков, затапливающих карию радужку. На его бледных скулах проступил темный румянец, а по шее, затекая под тугой костюм, медленно катилась капля пота.        Когда пульсация начала в упор бить по оголенным нервным окончаниям, хватка Билла невольно ослабла. Контроль начал ускользать, растворяясь в чистом удовольствии. Он запрокинул голову назад, подставляя длинную шею синему свету экрана, позволяя грохоту Human Connect to Human поглотить свои рваные, громкие выдохи. Брови сошлись у переносицы от невыносимого, почти мучительного напряжения, идеальные черты лица исказились сладкой гримасой финала. Билл согнулся, его трясущиеся ладони в тяжелых сценических перчатках соскользнули с её макушки и слепо впились в худые, влажные от пота плечи Мэллори. Он был готов сдаться. Был готов заставить её захлебнуться его вязкой, обильной любовью, впустив её в самую глубь женского горла.       И Вольф жестоко воспользовалась этим секундным проявлением слабости.       Как только его рука перестала фиксировать её затылок, Мэллори дождалась, когда его дыхание сорвется на предельную частоту, и резко скользнула вбок. Влажный, хлесткий звук разорванного контакта звоном повис в пространстве кухни. Билл в ужасе распахнул глаза.       Увильнула. Обрубила подачу тока на самом пике, прямо перед бездной, вынудив его утонуть в собственном импульсе. Лишила его своих влажных, юрких губ, в который он нуждался до конца. Билл качнулся вперед, его пальцы с хрустом настигли край кухонного стола, спасая от падения, но разряд так и застрял внутри, превращаясь в судорожную боль неудовлетворенности. Белый пластик его лат глухо стукнулся о дерево.         Мэллори медленно поднялась с колен, ни на секунду не сводя с него глаз. На её бледном лице блуждало невероятно довольное выражение садиста, который вернул себе поводок на самом краю чужого триумфа. Ей нужно было сломать его сценарий, переиграть его нападающего на её же поле. Она неторопливо провела пальцем по нижней губе, размазывая влажный блеск.       — Что? Должно быть, не очень приятно, да? — в её хриплом голосе звенел откровенный, издевательский смех. Сияющие, безумные глаза упирались в него — шокированного, согнувшегося пополам и задыхающегося от собственной ярости и физического голода. — Думал, нацепил костюм и можешь диктовать мне свои правила? Если и так — будь настойчивее.        Она сделала шаг назад, скрестив руки на груди.       Экран ноутбука продолжал заливать кухню синевой, сценический образ Билла за его спиной брал очередной аккорд, а реальный Каулитц медленно выпрямлялся. В его карих глазах больше не было тумана. Проказ Мэллори сорвал предохранитель. Приумноженный эфедроновый психоз и чудовищный физический спазм неудовлетворения делали из него животное. Костюм божества окончательно сросся с его кожей, но теперь это было карающее, темное божество.       Он не собирался отвечать. Он просто пошел на нее.       И она попятилась — медленно, инстинктивно, как человек, внезапно встретивший в глухом лесу голодного хищника. Но её губы всё ещё были изогнуты в изломанной улыбке: безумие требовало продолжать этот фарс до конца. Билл шагал на неё, чеканя каждый шаг тяжелыми ботинками, испуская глухое, неровное, свистящее дыхание. В полумраке кухни его белый силуэт казался огромным, наливающимся грозовой силой.       Находила в себе смелость играть на его оголенных нервах, как на расстроенном музыкальном инструменте, упиваясь собственной неуязвимостью. Мэллори шагала назад, не спуская с него зрачков, и в своем слепом порыве не заметила, как настигла край дивана. Она споткнулась, на секунду потеряв равновесие, резко откинулась назад и схватилась рукой за матрас. А когда поднялась и устремила на него взгляд, Билл уже стоял вплотную, полностью перекрывая ей свет и воздух.       — Тебе всё весело, — как приговор повис его низкий, осипший голос, жутко контрастируя с тем нежным хрустальным пением, которое прямо сейчас рвалось из динамиков ноутбука. Он покачал головой: неодобрительно, строго. — Как же это достало меня, Мэллори. Представить не можешь, как достало.        — Сам же отпустил меня, — протянул женский голос, но уже звучал не так глумливо и уверенно. Осознание того, в кого она превратила его своим отказом, наконец эхом отозвалось в её теле легкой панической дрожью. — Надо было крепче держать.        Прежде чем она успела выдать новую колкость, Билл наклонился вперед. Его движение было настолько резким, что Мэллори даже не успела выставить руки — тяжелые перчатки намертво впились в её плечи. Вся его напускная элегантность слетела.        Его ведомый ломкой и яростью взгляд упал на её шею. Губы, абсолютно вразрез глазам, улыбались — Билл выдал эту нежную, полную желания улыбку, и Мэллори лихорадочно задышала. На её бледных ключицах, прямо под лямкой ночнушки, блестели крупные капли сладковатого пота — концентрата эфедрона, который её тело выталкивало наружу. Билл посмотрел на её кожу с ноткой обожания и зарылся лицом в её шею, дыша тяжело, как загнанный зверь. Без тени брезгливости, с каким-то остервенением он прижался губами к её горячей коже, слизывая эту горькую химическую капель с её ключиц. Он собирал остатки её кайфа, заправляя свои рецепторы прямо на ходу.        Мэллори судорожно выгнулась под ним, её издевательский смех мгновенно прервался, превращаясь в испуганный стон. Её вкус обжег язык Билла, мгновенно ударяя в мозг и выжигая последние тормоза. Голова пошла кругом, а в паху завязался тугой, разрывающий узел.       Билл отпрянул от её шеи, и его глаза были абсолютно черными. Он ласково провел по её талии ладонью, невесомо касаясь тремя пальцами. А затем одним мощным, рывковым движением он перехватил хрупкую поясницу и, словно тряпичную куклу, швырнул Мэллори на диван лицом в подушки — спиной к себе. Она распласталась по широкой части дивана, ахнув от неожиданности. Вся её власть рассыпалась в прах за одну секунду. Концерт в ноутбуке взрывался криками стадиона, а Билл, нависая над ней сзади, жестко вдавил ладонь между её лопаток, заставляя Мэллори окончательно вписаться в матрас.       Он больше не церемонился — одним движением с треском рванул тонкую ткань ночнушки вверх через её голову. С глухим звуком лямки запутались в густой копне волос и выдрали несколько черных волосков.       Мэллори в голос, до сорванного сипа прохрипела, когда он вошел. Осторожно, неторопливо, но до предела — в самую глубь. Билл зафиксировал её бедра своими тяжелыми, затянутыми в лакированную кожу коленями, намертво лишая её возможности даже шевельнуться под его весом.        — Поразительно, — прошептал Билл в её ухо, навалившись вплотную, так, что жесткий край его пластикового наплечника больно вдавился ей между лопаток. Его губы медленно, с изголодавшимся нетерпением поползли по её плечу, оствляя влажный след. Он слизывал каждый миллиметр, жадно собирая губами выступившие капли пота. — Эфедрон делает твою кожу очень сладкой. Это пугает, знаешь, — вкрадчиво, почти нежно шептал он в перерывах между глубокими, тягучими толчками.       Внутренности Билла скрутило раскаленной судорогой. Возбуждение, смешанное с чистым адреналином, творило с его телом страшные вещи: время замедлилось, превращаясь в густую, тягучую патоку, где каждый миллиметр её внутренней плоти ощущался кожей слишком отчетливо. В голове звенело.        Белые пластиковые наплечники костюма с тихим стуком соприкасались с её спиной, когда его грудная клетка ходила по инерции вперед-назад. Билл чувствовал, как под его ладонью, по-прежнему прижимающей её лопатки к дивану, лихорадочно бьется её сердце — с той же бешеной, рваной частотой, что и его собственное. Он замер внутри нее на несколько секунд, тяжело, хрипло дыша ей в затылок.        Билл скользнул рукой под её тело, бесцеремонно обхватывая женскую грудь. Пальцы отчетливо наткнулись на жесткие, плотные слои бинта, которыми были туго стянуты её ребра. Эта марля и раны под его ладонью мгновенно отозвались в его мозгу собственнической мыслью: она принадлежит ему. Мэллори была заклеймена его шрамами, забинтована его руками, распята под его весом. Билл с силой сжал пальцы на её влажной, горячей от пота коже, намеренно причиняя дискомфорт. Ощущение беззащитной, мягкой плоти груди в его ладони приносила ему неизмеримую дозу наслаждения и выбила низкий мужской смешок.        Мэллори дернулась под ним, из её горла вырвался недовольный вздох — её эго попыталось взбунтоваться против такой наглости, но Билл жестко пресек эту попытку. Её секундный протест лишь сильнее разжег в нем азартную смелость.        Билл качнулся назад и снова подался вперед — медленно, с тяжелым, влажным нажимом. Его движения были лишены суетливой спешки: в них сквозила леденящая, абсолютная уверенность хозяина. Он контролировал каждый её вдох. Свободной рукой в жесткой сценической перчатке он скользнул вперед, грубо, но как-то отчаянно-требовательно обхватил её за шею, фиксируя голову Мэллори в подушках, и её лицо впечаталось в ткани. Так, чтобы она не могла отвернуться от этой удушливой близости. Не могла уйти, оборвать контакт, запереть это удовольствие внутри него. Нет — на этот раз он собирался вписать её в этот матрас так, чтобы ни одно лишнее движение не лишило его разрядки. Текстура кожи на её шее казалась ему сейчас тончайшим шелком, сквозь который перекатывалась горячая, отравленная стимулятором кровь.       — Теперь я держу достаточно крепко?         Билл сместил ладонь, безошибочно нащупывая подушечками пальцев её сонную артерию. Под грубой кожей перчатки её пульс бился с дикой, сумасшедшей частотой, словно пойманная в силки птица. Он надавил сильнее, перекрывая кислород, и почувствовал, как её дыхание под его пальцами стало слабым, прерывистым. Этот беззащитный сип завел его с такой пугающей, первобытной силой, что в глазах на секунду потемнело. Он держал в руках её жизнь. Один толчок, одно неловкое движение пальцев — и она перестанет существовать. И это осознание всемогущества, смешанное с эфедроновым угаром, выбивало из него остатки человеческого.       Мэллори рвано, судорожно втянула воздух сквозь сжатые зубы. Удушье накрыло её мгновенно: перед глазами поплыли сиреневые круги, а разогнанный стимулятором мозг взорвался лавиной чудовищного эйфорического восторга. Ей было страшно — по-настоящему, ведь Билл сейчас был абсолютно невменяем в своей ярости.        Но этот липкий ужас возбуждал её до ломоты в костях.       Каждый его толчок теперь отзывался в её теле ослепляющими вспышками. Мэллори беспомощно царапала ногтями обивку дивана, её внутренние мышцы судорожно сжимались вокруг него, требуя еще большей грубости, еще меньше воздуха. Билл понимал, что она на грани обморока, но не отпускал, вдавливая её лицо в подушки с каким-то садистским, изголодавшимся наслаждением.       Вся ледяная пустыня Мэллори, вся утренняя апатия сгорели дотла, сменившись чистым, концентрированным безумием. Она чувствовала жесткие стыки его корсета, давящие ей в спину, тяжесть его бедер, лишающую возможности пошевелиться, и этот контраст — между его яростными, глубокими толчками и вкрадчивой, собственнической хваткой на её шее — доводил её рецепторы до точки плавления. Ей не нужно было доминировать. Она видела, слышала по его рваным выдохам, что полностью уничтожила его, вытащив наружу это альтер эго.        Она слепо потянулась рукой назад, пытаясь нащупать его ладонь, поймать хоть какую-то опору в этом неоновом хаосе, который раскалывал её изнутри. Из её горла вырывались вопящие звуки, далекие от обычных девичьих стонов.        — Не двигайся, — произнёс Билл, перехватывая её ладонь и впечатывая в матрас. Ритм становился неотвратимее. Пик, который она так грубо оборвала на кухне, требовал завершения, выталкивая на поверхность всю накопленную за день злость на грязную кухню и на весь мир, оставшийся за зашторенными окнами.        Но каждый раз, когда его толчок выходил слишком резким, причиняющим боль, Билл тут же компенсировал это — он наклонялся ниже, прижимался губами к корке свежего пореза на её ладони, стянув бинты и оставляя там влажные, извиняющиеся укусы.        В колонках ноутбука концертный Билл брал финальную, оглушительную ноту под визг беснующейся толпы. Звук буквально вибрировал в половицах кухни.       Стены вокруг Билла начали плыть, заливаясь розовыми и синими искрами. Пространство сузилось до размеров этого дивана. Он чувствовал, как Мэллори под ним начинает мелко, судорожно дрожать. Её внутренние мышцы сжались вокруг него мертвой, пульсирующей хваткой, выбивая из него остатки контроля. Она доходила до предела — дико, беззвучно, широко распахнув глаза в темноту диванных подушек, выгибая спину навстречу его тяжелому весу.       Эта судорога её тела мгновенно сдетонировала внутри Билла.        Парень рванул её на себя, заставляя Мэллори неестественно, круто выгнуться в пояснице. Её лицо наконец поднялось с подушек и встретилось с кислородом. Сопровождаемый жадным, глубоким вдохом утробного стона, её позвоночник натянулся, как струна. Спина выпрямилась, обнажая острые, беззащитные лопатки. В этот секундный запредельный миг она была для него невероятно хрупкой. Все ее издевки сошли на нет, оставив на этом диване лишь изящную девушку с тонкими плечами и надрывными, горячими движениями бедер. Она была настолько сексуальна в этой своей вынужденной покорности, настолько беззащитна перед его физической силой, что у Билла перехватило дыхание. Он восхищался, как автор собственным творением. Держал в руках трещащий по швам хрусталь. Её судьба была в его руках: он мог убить её прямо сейчас. Мог вдавить ногти в эту соблазнительную влажную шею, отрывая её от доступа к воздуху. Навсегда покончить с кошмаром, в котором они сами себя заточили.        — Но я не задушу, — сам ответил собственным мыслям. Он приподнял её голову, все ещё сжимая пальцы на её шее, и поднёс к себе, глубоко вдыхая запах её волос. — Потому что…       Наркотический барьер рухнул, взрываясь в паху невыносимым огнем.        Почему?…       В эту секунду, когда сознание Билла окончательно затопило ослепительно белой вспышкой финала, из его груди вместе со сбитым, судорожным выдохом вырвалось грязное, неосознанное слово, отдавшее хрипом немецкого языка. Тягучий бархатный звук, в котором сквозь эфедроновый угар уродливым нарывом проступило та фраза, которую он месяцами выжигал в себе.        Билл издал глухой выдох, впечатался в неё до самого упора, изливаясь глубоко и необратимо. В глазах окончательно померк свет, сменившись ослепительной вспышкой.       Его пальцы на её горле ослабли, перчатка соскользнула, и Билл просто рухнул на неё сверху всей своей тяжестью, лицом в её мокрые от пота черные волосы. Латы глухо качнулись.        — Дай… Дай мне воды, — неожиданно прохрипела Мэллори. Громкость стонов в её голосе сменилась на испуганный сип. Она судорожно поджала к себе ноги, кашляя и хватаясь за шею, которая наконец лишилась оков в виде мужской хватки. — Я сейчас перестану дышать.        Он тяжело, загнанно выдыхал, уставившись на красные, наливающиеся багровым следы от своих пальцев на её белой шее. Сердце ухало в ушах, как отбойный молоток. Реальность возвращалась к нему рваными кусками: грохот колонок, синий свет, Мэллори, хватающая ртом воздух на диване, и он сам — в этом пластике, задыхающийся от собственного безумия.       — Черт... Черт, — в панике выдохнул он, и эта злая растерянность моментально выжгла в нем остатки доминации. Власть осыпалась невидимой пылью с его плеч. Билл рванулся на ходу, дрожащими, непослушными пальцами заклепывая пуговицы на брюках, и буквально полетел к кухонному гарнитуру.        Его расширенные до предела зрачки дико блуждали по поверхностям, и этот электронный рев песни из ноутбука стал невыносимым, он резал уши, мешая соображать. На грани срыва Билл подскочил к столу и резко, с глухим, яростным хрустом захлопнул крышку ноутбука, обрывая концерт. Тяжелые басы стихли в ту же секунду, сменившись давящим гулом тишины. Осталось только их общее дыхание.       Билл набрал теплой воды и вернулся. Он опустился на пол подле дивана — снова готовый служить. Наклонившись, он бережно, аккуратно поднес стакан к её искусанным губам, придерживая её затылок.       Мэллори сделала несколько жадных глотков, шумно втягивая воздух носом.        И затем произошло то, чего он так смертельно, до дрожи в коленях боялся: Мэллори откинула пряди с лица и посмотрела на него в упор. В её взгляде закипал сумасшедший коктейль из восторга, непонимания, вопроса и хищного нетерпения.        Она поймала его. Нащупала его самую сокровенную, неизлечимую опухоль.       — Что-что ты сказал? — тихо прошептала она. Медленно, до безумия медленно смахнула с нижней губы каплю воды кончиком пальца, не сводя с него взгляда.       Билл замер. По его спине пробежал ледяной мороз, но вместо того, чтобы сжаться, его взвинченность моментально перетекла в глухую, защитную реакцию. Он слишком хорошо знал этот взгляд. Понимал, что натворил, и эта собственная оплошность взбесила его до потемнения в глазах.       — Ничего я не говорил. Когда? — Билл включил максимальное притворство артиста. Его лицо исказилось высокомерием, но руки дрожали. Он судорожно снял первую перчатку, притворяясь, что не придает её вопросу значения. Это её любопытство жгло его изнутри, обнажая под собой испуганного, пойманного на месте преступления человека.       — Только что. Перед тем, как закончить. — она взяла его руку, останавливая эти резкие движения. Перчатка упала на пол с глухим шуршанием. — «Не задушу, потому что»… Что ты там прошептал мне? Скажи. Ещё раз. По слогам.        — Я не говорил ничего подобного, Мэллори, — оправдывался, грубо вырвав руку из её хватки. Его затрясло, он позорно тонул в леденящем страхе. — Наверное, твой эфедрон творит свое. Уже что-то чудится? Расскажи, что там подкинул тебе искаженный мозг?        — Нет-нет, ты скажешь это сам. Громче, — ее голос был таким вкрадчивым, что Биллу казалось, будто он проникает под его кожу сывороткой правды. Она упивалась этой паникой на мужском лице, медленно вкручивая этот невидимый нож в его каленое эго.       А он смотрел в её антрацитовые зрачки и понимал, что маски сброшены. Всё, что он так тщательно прятал за напускной яростью, за этим белым глянцевым костюмом — всё это Мэллори только что выпотрошила одним движением.       Память, подстегнутая тревогой, услужливо швырнула его на несколько минут назад. Туда, где в белой вспышке его гортань сжалась, и мозг выдал сорванную фразу на родном языке:       «...Weil ich dich liebe...»       Он произнес это тогда. Вытолкнул вместе с судорожным вздохом, прямо ей в шею. И она это запомнила.       Врать не имело смысла. Способность защищаться треснула.        — Ты же и так слышала, — глухо, надрывно произнес он. Его сломанный голос больше не принадлежал сценическому идолу.        В темноте кухни раздался сухой, резкий треск: он сорвал со второй руки лакированную перчатку и отбросил её в сторону вслед за первой. Его обнаженная ладонь — худая, с выступающими венами и белым бинтом на запястье — потянулась к Мэллори. Но он не ударил её и не схватил за горло. Лишь бережно, благоговейно прижался ладонью к её бледной, влажной щеке, призывая её смотреть на него.       — Повтори ещё раз, — она просила так настойчиво, так нежно, что Билл больше не владел собственным языком. Мужские пальцы скользнули по её горячей коже, и этот тактильный контакт окончательно добил его, с корнем вырывая остатки гордости.       — Потому что люблю, — глухо, надрывно произнес он, и это признание прозвучало как последнее слово приговоренного перед тем, как под его ногами выбьют табуретку.       Мэллори не шелохнулась. На её губах заиграла едва заметная, леденящая улыбка торжества. Ей мало было этой вырванной половины. Она хотела, чтобы он произнес это вслух, полностью, уничтожая последние рубежи своей неприкосновенности.       — Кого, Билл? — вкрадчиво, почти ласково потребовала она, и её пальцы на его запястье сжались сильнее, прощупывая сквозь бинт бешеный пульс. — Сложи слова вместе. Я хочу услышать имя.       Каулитц судорожно закусил нижнюю губу, почти до крови, чувствуя, как его тошнит от бессилия и этого позорного разоблачения. Внутри его отравленного сознания шла жестокая бойня: гордость рок-идола, привыкшего к поклонению стадионов, отчаянно умоляла замолчать и сохранить лицо, но ментальный яд, которым Мэллори пропитала его до мозга костей, требовал вывернуть душу наизнанку прямо перед ней.       — Я люблю тебя, — выплюнул он, и этот надрыв наконец прорвал плотину. — Тебя, Мэллори. Грёбаная катастрофа. Знаю. — его зрачки дрожали. В этих карих глазах, обведенных черным, плескалось такое пугающее, концентрированное обожание, от которого становилось жутко.       Билл отчетливо понимал, что прямо сейчас, на этом грязном полу, он заживо хоронит всё свое прошлое. Он заживо хоронит Тома, который, наверное, прямо сейчас мучается, пытаясь его спасти. Он предает их близнецовую кровь, предает всё, что они строили вместе. Мир снаружи перестал для него существовать. Если цена за то, чтобы Мэллори продолжала дышать — это его собственное проклятие и вечное забвение, он подпишет этот приговор не глядя.       — Если ты сейчас сдохнешь и перестанешь дышать, я не уйду отсюда. — продолжал Билл. — Я вскрою себе вены прямо на этом паркете, рядом с твоим телом. Мне плевать на всё, что осталось за этими стенами.       Мэллори замерла. Её ухмылка медленно растаяла, сменившись подлинным, глубоким шоком. Она хотела поддеть его, но встретила сдвиг — такую плотную, монолитную лавину его чувств, к которой её собственная покалеченная психика не была готова. Билл не просто сдался. Он добровольно принес себя ей в жертву.       Его корпус наклонился еще ближе, почти касаясь своими губами её губ, обжигая её своим быстрым, горячим дыханием.       — Я презираю тебя за то, что ты со мной сделала, — прошептал он, и по его щеке, смывая черную подводку, покатилась одна-единственная, уродливая темная слеза от слишком искренних слов. — И ценю сильнее всего на свете. Ты довольна, Мэллори? Ты услышала то, что хотела?       Он не ждал ответа. Билл просто уткнулся лбом в её плечо, пряча лицо в белом покрове ее кожи. Его плечи, закованные в массивные наплечники, мелко, судорожно задрожали. В звенящей тишине зала было слышно только то, как бешено, со сбоями, колотится сердце Мэллори, и как тихо, надрывно всхлипывает у её груди Билл Каулитц.       Прошел час, а может — вечность. Эфедроновое пламя внутри Билла медленно остывало, оставляя после себя пепелище, ледяную сырость и звенящую, физическую слабость. Безумный бог в латах умер. Остался только Билл — опустошенный, голый перед своим позором и своей любовью.       Он двигался как в тумане. Методично, с тихим, жалобным звуком расстегнул крепления корсета, сбросил на пол тяжелые белые наплечники, которые теперь казались ему кусками чужого, мертвого пластика. Костюм идола валялся под ногами грудой хлама.       Билл повернулся к Мэллори. Она лежала на диване, неподвижная, растрепанная, с темными полосами от его пальцев на бледной шее. И в этот момент, без наркотического пламени, внутри него заворочалась глухая, удушливая вина. Что он сделал? Он чуть не убил её. Собственными руками.       Смирение и трепетная, болезненная нежность затопили его изнутри. Билл опустился перед ней на колени, взял чистую влажную салфетку и принялся бережно, едва касаясь, стирать со шрамов на её ладони следы крови. Он целовал её холодные пальцы, шептал бессмысленные извинения в темноту, пока Мэллори лениво, сквозь тяжелую дрему, не притянула его к себе.       Он перебрался на постель к ней ближе к полуночи. Без одежды, без масок, они лежали обнявшись, словно пытались спрятаться от всего мира под одним одеялом. Мэллори спала глубоко, беспробудно — её тело, истощенное днями психоза и двойными дозами эфедрона, просто выключилось.       Билл не мог уснуть. Наркотический отход выворачивал суставы, но страшнее была ментальная темнота. В какой-то момент в тишине комнаты ему показалось, что Мэллори не дышит. Сердце Билла пропустило удар. Паника, острая и холодная, как скальпель, прошила его мозг. Он резко приподнялся на локте, вглядываясь в её бледное лицо в мартовской луне. Её грудная клетка не двигалась.        — Мэллори? — сипло, в полном отчаянии позвал он, и его рука, та самая, что сжимала её горло в ярости, теперь задрожала так сильно, что он едва смог прижать два пальца к её сонной артерии.        Секунда. Две.        Тишина. Биллу показалось, что он сходит с ума, что мир вокруг него рушится, оставляя его одного на этом грязном паркете. Если её не станет, у него не останется ни единой причины делать следующий вдох. Том, музыка, былая жизнь — всё это было пикселями. Мэллори была его единственным якорем в реальности, его воздухом.        Под подушечками пальцев наконец толкнулась слабая, редкая, но живая волна пульса. Мэллори судорожно вздохнула во сне и уткнулась носом в его ключицу, согревая кожу своим дыханием. Билл судорожно сглотнул, чувствуя, как по щекам катятся горячие, трезвые слезы. Он со вдохом прижал её к себе — крепко, до хруста ребер, пряча лицо в её волосах. Он держал её так, словно пытался силой своего упрямого сердца заставить работать её собственное. Его колотило от осознания того, насколько хрупким был их кокон.        Она принимала за двоих.        Её сердце работало на износ. И Билл, засыпая под утро в её ледяных объятиях, уже знал: он сделает всё. Он стерпит любую боль, любое унижение, он отдаст свою жизнь и свою свободу, лишь бы эта жилка на её шее — белой, хрупкой, отвратительной, но любимой — никогда не переставала биться.