Двадцать четвертая весна

      2012 год, 16 марта, пригород Берлина.        Мотор черного Audi истошно ревел каждый раз, когда Том Каулитц вдавливал в педаль газа. Под его темными очками и повязкой на лоб не было никаких эмоций — только ненависть и хладнокровная, искренняя жажда мести. Кожаный чехол руля поскрипывал: он вцепился в материю пальцами до хруста костяшек, круто дергая руль в стороны при каждом повороте. Во второй руке, упокоенной на раскинутых бедрах в широких джинсах, глянцем блестел пистолет с тонким дулом.        Вальтер.        Пальцы крепче взялись у основания, и указательный протиснулся в отверстие для снятия спускового крючка. Том глянул в зеркало заднего вида из окна — сильный мартовский ветер трепал его черные косицы, и в отражении показалась едва заметная, расчетливая ледяная ухмылка.        Он ехал убить её.        Он ехал убить ту длинноволосую худую тварь, что забрала у него и его брата месяцы нормальной жизни и каждый спокойный вдох. Ту тварь, что водила его за нос, играя в хорошую помощницу. Он ехал приставить дуло прямо к её лбу, пустить пулю и прошить её гадкий, извращенный череп насквозь. Так, чтобы кровавые брызги полетели во все стороны, так, чтобы Том больше никогда не испытывал того страха, что сковал его легкие на все полгода.        В окне проносились тысяча магазинов, ставших одним цельным размазанным потоком красок от запредельной скорости. Мелькали люди, но когда Том выехал на шоссе далеко за чертой Берлина, весь вид сменился на пустые тротуары, сухие деревья и пыль. Красным выбивающимся пятном показалась столовая «Herzhaft» — та самая, в которой когда-то Билл умолял продавщицу о куске хлеба и о телефоне. О телефоне, чтобы позвонить Тому. Пожаловаться ему на девушку, что силой удерживала его без еды мучительные десять суток.        Это было раньше. Это было тогда, когда Билл ещё верил, что ему нужно спасение. Теперь Том не ждал никаких звонков. Том ехал к ним сам, игнорируя то, как машину качало в стороны из-за камней под колесами, ехал и был уже очень близко.        Сигнал. Ревущий, бьющий по барабанным перепонкам. Билл смотрел широко открытыми глазами в окно со второго этажа и видел слепящие фары. Ладони впились в окно, ноги стояли в почве из горшков с цветами, которые они с Мэллори опрокинули два дня назад. Его сковал отвратительный, парализующий страх. Фары.        Этот ксеноновый свет уже пробивался сквозь плотную штору окна. Его грудная клетка ходила ходуном, а пальцы до боли впились в подоконник. Слишком близко. Брат уже здесь. В его воспаленном сознании заметались дикие, безумные мысли. Он не хотел быть найденным, не хотел, чтобы его «спасали». Животный ужас сковал внутренности от четкого, осязаемого видения: Том врывается в дом, Том вскидывает руку, и этот проклятый черный Вальтер плюется пулей прямо в голову Мэллори, не успевает она подать удивленный вдох.       «Надо уходить, — пульсировало в висках раскаленной тревожной сиреной. — Нужно спрятать её. Прямо сейчас. Через черный ход, в подвал, уехать, раствориться в лесу». Билл дернулся назад, едва не повалив торшер. Готовый бежать вниз, схватить Вольф в охапку и закрыть её тонкую фигуру своим телом от карающих пуль брата. Каждая клетка его тела орала о том, что он обязан защитить её. Защитить свой больной, грязный рай от нормального мира.       Билл судорожно, до рези зажмурился и нажал ладонями на веки, прерывисто хватая ртом воздух.       Когда он открыл глаза, ослепляющие фары исчезли, оставив лишь тусклый, серый мартовский рассвет. По пустой пригородной дороге далеко внизу, лениво вздымая пыль, протащился обычный грузовик снабжения — именно его клаксон в голове Билла отозвался часовым кошмаром. Ревущий мотор Audi был всего лишь призраком. Очередной уродливой галлюцинацией, которую наркотики вытолкнули наружу.       Том никуда не ехал. Он спивался в пустом номере в центре Берлина, не выдерживающий сокрушительного поражения, разрывая в клочья фальшивые снимки из Французской Полинезии. Настоящий Том Каулитц — тот, что не был плодом очередной галлюцинации — понятия не имел, что Билл находится всего в тридцати минутах езды, не знал, что Мэллори, которую он так наивно жалел, была той самой тварью, которая загнала его в запой и тяжелую депрессию. Билл физически, на каком-то ментальном, близнецовом уровне ощутил это бессилие в легких Тома, сожженных бездумно опустошенными пачками Marlboro.       И Билл любил его. До безумия любил своего брата, умирая от мысли, как сильно Том сейчас страдает по его вине. Но именно поэтому понимание, что Том никуда не едет и ничего не знает, приносило Биллу истрепывающее, противоестественное облегчение. Билл сам ужасался этому чувству, но он панически, до дрожи в коленях боялся приезда брата. Потому что Том ворвется сюда со своей правильной, трезвой реальностью, в которой Мэллори — монстр, а Билл — жертва. Том заставит его спасаться. А Билл уже не знал, как жить в том, нормальном мире, где никто не сжимает его горло и не делит с ним одну дорожку порошка на двоих. Ему было до омерзения легко от того, что Том бездействует. И эта трусливая, больная радость пугала Билла больше любой ломки — он предал брата.        Билл обессилено прислонился затылком к стене, чувствуя, как по шее катится крупная капля пота. Страх быть найденным, эти видения — они больше не поддавались никакому контролю. Его разум, еще способный на редкие вспышки адекватности, всё понимал. Где-то глубоко внутри Билл помнил, кто он. Помнил, что Мэллори — его похитительница. Голова всё еще соображала, настойчиво твердила, что отсюда нужно бежать, что это преступление, что на свободе его ждет прошлая, нормальная жизнь.        Но его тело... Его измученное, подсаженное на эфедрон тело давно отказалось подчиняться разуму. За эти месяцы насилие Мэллори, её извращенные правила, её ласки и контроль незаметно стали для Билла единственной осязаемой зоной комфорта. Он привык к этой клетке. Он прирос к ней кожей, и мысль о том, что этот привычный, пускай и уродливый мир может рухнуть, вызывала в нем подкожную панику.       Даже сейчас чертово окно напоминало о влажности её губ, сбитом страстном дыхании и запахе её волос.         Каулитц вдруг тихо, хрипло засмеялся в пустую темноту угла. Безумная усмешка человека, который неумолимо терял связь с адекватностью. Его мозг. Его собственный измученный мозг сыграл с ним в эту извращенную игру, причем вытащив из памяти именно Вальтер. Тот самый пистолет с тонким дулом, которым Мэллори когда-то, в самом начале, ласково и медленно вела по его шее, заставляя написать письмо своим родным.       Тогда, в той главе их истории, холод метала обещал ему смерть, а сейчас воспоминание о нем отозвалось внизу живота знакомым тягучим жаром. Те холодящие прикосновения, от которых его раньше тошнило, теперь казались высшим проявлением близости. Он ценил эти воспоминания, ценил её издевательский голос, её пальцы на своих запястьях. Мэллори была его причиной жизни, и осознание того, что никто — даже Том — не пришел её убивать, разлилось в груди отголосками нежности.        Каулитц повернул голову, переводя потемневший взгляд вбок, в сторону лестницы. Оттуда, с кухни, уже горел мягкий желтоватый свет. Тянуло сигаретным дымом и ароматом свежих овощей. Едва волоча ноги по прохладным ступеням, ведомый этой нереальной, щемящей тягой, он двинулся на этот свет — туда, где у плиты вяло возилась его Мэллори.        Девушка затуманенным, едва фокусирующимся взглядом смотрела на дольки помидоров, которые медленно исходили соком на деревянной доске, наполняя воздух неуместной здесь сладостью. Она ничего не слышала. Не слышала, как Билл осторожно поднялся с дивана и ушел наверх, не слышала сейчас, как скрипели ступени под его ногами. Её кисти двигались тягуче, как в трясине: нож монотонно опускался вниз, пока сама она глубоко увязала в своих серых утренних мыслях.       Внезапно оголенный участок кожи на её шее обдало чужим горячим вздохом.       Мэллори крупно вздрогнула от этого резкого тепла, приподняв в напряжении плечи. Секундой назад она думала, что Билл ещё не встал с постели, и почувствовать его на таком близком расстоянии казалось слишком внезапным. Не успела Мэллори обернуться, как длинные мужские руки плотным кольцом обвили её корпус, надежно упокоив ладони на её впалом, беззащитном животе, облаченным в тонкую ткань шелка. Билл нежной, требующей защиты хваткой прижался к ней со спины, прислоняясь всем телом к её лопаткам, словно пытаясь слиться с ней в один силуэт. Её губы беспомощно приоткрылись, но издать и звука Мэллори не смогла — всё её существо оказалось мгновенно обезоружено, раздавлено этим лишенным всякого насилия объятием. Оно пахло спокойствием, которого между ними никогда не существовало в чистом виде. Билл чуть отстранился — лишь на миллиметр, чтобы бережно, с осторожностью откинуть черные пряди с её лопаток в сторону. Его пальцы двигались так, словно он прикасался к бесценному, хрупкому искусству, которое боялся разрушить единым неловким жестом. Тяжелые волосы густой волной упали на её плечо, полностью обнажая бледную кожу. Билл рвано выдохнул и невесомо, до шумного вздоха Мэллори, уткнулся губами в её шею, безошибочно прижимаясь к багровым, еще свежим отпечаткам собственных пальцев.        Каулитц крепче сжал руки, опуская ладони ниже ее талии. Билл был ощутимо выше, крупнее её, и Мэллори на секунду показалось, что он окутал её собой целиком, словно плотный, надежный кокон. В белом пеньюаре — шелковом халате с пушистым мехом на рукавах и подоле — в его руках она ощущалась невесомой. Миниатюрная, скрытая в кольце сильных мужских рук.       Когда его ладони тяжело и уверенно легли на низ её живота, Мэллори прошибло необъяснимым, будоражащим чувством, от которого внутри всё сладко завязалось в тугой узел. Острое тепло, заставившее её дыхание окончательно сбиться. Билл держал её в этом непреодолимом захвате, лишая любой возможности отстраниться. Сильные ладони на её животе согревали, транслируя немую, отчаянную требовательность.       Он прижался еще теснее, словно пытался вобрать в себя всю её без остатка. Окольцевать каждую клетку Вольф и никогда, ни за что в жизни не выпускать из этой хватки.       — Что это с тобой?… — едва слышно шепнула Мэллори. Пальцы с ножом онемели, застыв над недорезанными овощами.       — Просто постой так. Не двигайся. Пожалуйста, — хрипло, почти задушено попросил он прямо в её оголенную кожу. Этот вибрирующий звук у самого уха прозвучал низко, порочно, но вместе с тем — с какой-то дикой обреченностью. Его колотило, и Мэллори лопатками чувствовала эту мелкую, лихорадочную дрожь в его груди.        — Хорошо, — Мэллори тяжело сглотнула, чувствуя, как внутри оживает, пускаясь в неровный пляс, приутихшее сердцебиение.       Её тонкие пальцы на секунду оторвались от ножа, скользнули вверх и робко, словно проверяя его реальность, коснулись растрепанной макушки на своем плече. Билл в ответ лишь сильнее вжался лицом в её шею, словно пытался спрятаться от всего мира в этой бледной коже. Мэллори нервно вернулась к доске, но её ресницы беспорядочно вздрагивали, выдавая внутренний сбой системы. Этот сломанный, уязвимый Каулитц пугал её сильнее, чем если бы он вновь швырнул её на подоконник.       — Снова фары? — тихо спросила, не оборачиваясь.       — Да, — раздался протяжный уставший выдох, и эта жаркая волна прошлась по её телу электрической щекоткой, заставляя кожу покрыться миллиардом мурашек. — С каждым разом... Всё реальнее. Словно он уже во дворе. Мэллори... Посмейся надо мной опять, прошу тебя. Скажи, что это бред.        — Это бред, Билл. Никого там нет, — её шепот опустился до леденящей, привычной уверенности. Девушка снова коснулась его взъерошенных волос и на этот раз не стала убирать ладонь, настойчиво перебирая пряди. — Никто не найдет нас. Миру это просто не по силам. Запомни: я не позволю нарушить наш покой.       Он впитал эти слова, затихая в этом внеземном моменте, а затем выпустил её — медленно, мучительно нехотя, дюйм за дюймом отрывая свой торс от её спины и оставляя после себя ощущение прохлады.        Стул скрипнул, когда Билл молча опустился на него. В кухне повисла многозначительная тишина, прерываемая лишь стуком острия ножа о деревянную доску. Билл смотрел на неё со спины, на то, как неловко она поправила волосы, возвращая их на спину.        Эта паранойя выводила его из себя, вынуждала стать кем-то настолько слабым и беспомощным, что он мог часами смотреть в окна, трястись от несуществующих фар, шептать невнятные тревожные фразы. И он почти перестал выходить из этого состояния самостоятельно: каждый раз его пробуждала Мэллори, касающаяся его вспотевшей ладони. Билл всегда шокировано смотрел на неё, видя живое тело, живые глаза, и шептал: «Том ещё не добрался до тебя?»       Нелепо. Билл раздраженно сжал веки. Раздался глухой стук: Мэллори опустила на скатерть две тарелки овощного салата с фетой. Легкая пища — единственное, что пропускали их измученные наркотой желудки. Каждое утро они заставляли себя есть, тешась — ни Мэллори, ни Билл никогда не произносили это вслух, но их мысли звучали в унисон — ожиданиями о новой порции всплеска адреналина. Ждали очередной дозы и оглушающей интимной близости. Той, что уже лишилась любых граней: они осквернили своими телами все пространство этого дома.       Мэллори медленно, затуманенным движением поднесла к губам вилку, обхватывая мягкий, соленый кубик феты. Сыр слегка смазал её нижнюю губу белым следом, и Билл, сидевший напротив, неотрывно проследил за этим будничным спокойным движением взглядом.       Он снова подумал о том, как ужасно было бы нарушить эту идиллию. Подумал, что было бы, если бы брат приставил пистолет к этому бледному лбу и нажал на спусковой крючок, разрывая эту хрупкую реальность на куски. Страх увидеть её мертвой от рук самого близкого человека сжал его горло спазмом, заставляя судорожно глотать воздух.        Билл всматривался в лицо Мэллори, и его внутренняя тревога внезапно наткнулась на глухую ледяную стену.       Вольф была не здесь.        Она медленно опустила вилку, но её взгляд, устремленный на парня, оказался странно пустым, подернутым серой дымкой. В лице не было горела жизнь — стимуляторы, планомерно выжигавшие её нервную систему все месяцы, сегодня окончательно забирали силы. Мэллори казалась пугающе отрешенной, словно её сознание уже сделало шаг назад, в какую-то свою, недоступную для Билла темноту. Она была вялой, тихой и удивительно беззащитной.       И глядя на эту её мягкую заторможенность, Билл почувствовал, как судорога внутри него медленно переплавляется во что-то совершенно иное. Волна чистой, пронзительной нежности затопила грудную клетку.       Перед ним сидел не просто человек, которого хотелось спасти. Перед ним сидел его прекрасный, изломанный спутник жизни, которого он всем сердцем хотел защитить от вымышленного Тома за окном. Напряжение в плечах Каулитца спало. Карие глаза потеплели, умиротворенно фиксируя каждый её вдох.       Мэллори попыталась подняться со стула, чтобы убрать тарелку, но стоило ей сделать шаг, как её фигура качнулась. Вилка с негромким стуком выпала из ослабевших пальцев на тарелку. Она замерла, крепко ухватившись за край стола, и прикрыла глаза.       — Билл... — её голос прозвучал пугающе тихо, начисто лишенный прежней стальной уверенности. — Помоги мне. Голова кружится. В глазах всё поплыло.       Каулитц подорвался с места в ту же секунду. Сердце слегка екнуло, но он подавил тревогу, бережно подхватывая её под локоть и обвивая рукой её бок. Мэллори почти полностью перенесла свой вес на него, послушная и безвольная.        На полусогнутых, ватных ногах она медленно дошла до гостиной, водимая крепкой рукой Билла. Он аккуратно, словно хрустальную вазу, опустил её на мягкие подушки большого дивана. Мэллори с глухим выдохом растянулась на обивке, мгновенно отдергивая подол халата и укрывая бедра, уставилась в потолок невидящим, подернутым дымкой взглядом. Парень устроился на самом краю, прямо у её изголовья, подминая под себя одну из диванных подушек.       В зале воцарилась сонная тишина. Мартовское солнце лениво ползло по ковру, заливая комнату обманчивым мирным теплом. Билл сидел рядом, просто радуясь тому, что её грудная клетка мерно поднимается вверх и вниз. Атмосфера выровнялась, превращаясь в безопасное, уютное плато, где им обоим, смертельно уставшим от многодневного марафона, наконец-то не нужно было ничего из себя изображать.       — Не засыпай, — тихо, почти невесомо прошептал Билл. Из-за скопившейся в комнате духоты его собственный голос казался ему чужим, словно доносился со дна колодца. Он лениво повернул голову, наблюдая за тем, как её длинные темные веки стремительно и тяжело опускаются, склеиваясь от усталости. — Давай поговорим.       — О чем? — сквозь плотную сонную пелену отозвалась девушка. Она не поднимала головы с его груди, к которой тяжело и безвольно прижалась щекой.        — Не знаю, — Билл на секунду задумался. Его длинные пальцы, украшенные потускневшими от времени кольцами, приобняли ее. Он принялся медленно, гипнотически чертить невидимые, бесконечные узоры на её прохладном плече. Шелк под его подушечками был гладким и нежным. — Давай сыграем. Вопрос-ответ.       — Ну, начинай, — Мэллори мягко улыбнулась, почти неосязаемо уткнувшись носом в тонкую ткань его футболки. Её дыхание было размеренным, теплым, оно пробивалось сквозь одежду, приятно обжигая его кожу.       Билл опустил взгляд, разглядывая её. Мэллори лежала на полубоку, и в этом расслабленном положении тонкие полы белоснежного пеньюара едва заметно разошлись в стороны. Нежный, струящийся шелк слегка провис, обнажая бледную кожу ключиц и глубокий вырез, в котором угадывалась тень её груди.       Парень завороженно замер, неотрывно всматриваясь в этот случайный просвет ткани. От этой мимолетной картины по его венам прокатилась слабая волна жара. В изгибе её тела было столько чистой, зрелой женственности, столько неявного, пьянящего эротизма, что у Билла на секунду перехватило дыхание.       Этот будоражащий контраст — между её очевидной, притягательной взрослостью сейчас и его вопросом о прошлом — заставил его сердце забиться чуть мягче. Биллу стало отчаянно, до щемящей боли интересно узнать, какой она была до того, как этот шелк, эфедрон и подвалы стали их общей реальностью.        — Что ты любила носить в школу? — голос Билла звучал из его груди, прямо под её над ухом. — Как выглядела, когда была подростком?       Мэллори долго молчала, словно этот вопрос заставил её мозг совершить длинное, утомительное путешествие в прошлое сквозь эфедроновый туман. Её пальцы, безвольно лежащие на его груди, слегка дернулись.       — Я не выбирала, что надеть, — её шепот прозвучал сухо, безэмоционально. — Первые образы, собранные самостоятельно, появились только ближе к девятнадцати годам. До этого... Каждая складка на моих рубашках, длина юбки, цвет заколок — всё регулировалось отцом. До миллиметра.       Билл почувствовал, как внутри него что-то болезненного екнуло, но он намеренно не стал концентрировать на этом внимание. Слишком опасная зона. Он просто плавно перевел руку на её затылок, медленно, успокаивающе перебирая черные пряди волос у самого основания шеи.       — Как человек, побывавший на подиуме, уверяю: сейчас ты неплохо справляешься. — его голос приобрел театрально-заумные, мягкие нотки. Билл попытался увести разговор в безопасное русло через юмор. — Хотя, я бы поработал над некоторыми образами… — он хмуро свел брови, делая вид, что глубоко задумывается нам сложным эстетическим вопросом.       Мэллори издала короткий смешок, но он вышел натянутым. Тело под его ладонью едва заметно подобралось, напряглось в привычном, многолетнем ожидании оценки.       — И во что бы ты одел меня? — девушка постаралась, чтобы её тон звучал также шутливо и игриво, но взгляд — слишком прямой, с затаенным, почти детским ожиданием — впился в его глаза.       Она ждала вердикта, хотела услышать что угодно: похвалу, критику, восторг, раздражение. Может, он сказал бы, что ей идет этот пеньюар — летящий, белоснежный, но вместе с тем совершенно не стоит надевать бесформенные рубашки. Может, он сказал бы, что ей стоит подбирать менее вульгарные сапожки, или подметил, что черное пальто очень некстати теряется на фоне её волос. Ей вдруг очень захотелось знать его инструкцию, его правила, чтобы стать для него безупречной.        Билл смотрел на нее секунду, две, пока не заметил, что от собственного вопроса девушка перестала дышать, замерев в его руках, как перед ударом. Театральная веселость мгновенно испарилась из его глаз, уступая место трезвой проницательности. Он понял, на какую невидимую табуретку она сейчас встала перед ним.       — Мэллори, — твердо позвал он, перехватывая её ладонь и мягко, но уверенно сжимая её пальцы. — Я не твой отец. Пусть мое мнение о том, что на тебе надето, будет совершенно не важным, — тихо, но раздельно произнес Билл, не позволяя ей отвести взгляд. — Ладно?       Мэллори медленно, заторможенно моргнула. Ожидаемый, выученный сценарий в её голове со свистом прокрутился вхолостую. Её никто не собирался проверять. На неё не собирались вешать новые кандалы. Она медленно отвела глаза в сторону, уставившись в пространство коридора. Эфедрон мешал думать, но тяжелый, удушающий обруч, который годами стягивал её грудную клетку всякий раз, когда она смотрелась в зеркало, вдруг просто лопнул.       В легкие впервые за долгое время легко, без сопротивления вошел прохладный воздух. Мэллори почувствовала, как по телу разливается густая, парализующая волна тепла — настолько сильная, что у неё слабо заныли предплечья.       Сейчас Билл казался ей монументальнее и надежнее целого мира. Мэллори просто молча уткнулась носом в его ключицу, пряча лицо от света, и судорожно, мертвой хваткой вцепилась пальцами в ткань его футболки.        — Твой черед, — шепнул он, встряхивая её за плечо. Мэллори сделала медленный вдох, её грудная клетка приподнялась, теснее прижимаясь к его телу.       — У тебя был какой-нибудь постыдный ритуал перед выходом на сцену? — сказала она, и в её голосе послышалось слабое любопытство. — О котором не знает ни один журналист.       Билл тихонько хмыкнул.        — Я пил воду, очень много воды. Буквально заливал в себя литры, пытался понять, готова ли моя глотка к очередным часам надрывного пения. И… Миллион раз проверял в зеркале, как лежат волосы. Одергивал куртку. Это было ужасно и выматывало еще до начала шоу.       Они снова помолчали, проваливаясь в эту тишину. Осознание, что сейчас ему не нужно выверять каждую прядь и каждую пылинку блеска на веках, расслабляло. Также, как и её. Мужские пальцы лениво скользнули от её волос вниз, к запястью, которое она подняла ему навстречу, и замерли. Взгляд Каулитца упал на его собственную руку. Чуть выше ладони, прямо поверх татуировки «Свобода 89», белел круглый, уродливый рубец. Шрам от сигаретного ожога. Тот, который Мэллори оставила ему в их самую первую неделю, когда он, обезумевший от страха, попытался огрызнуться. Она тогда вдавила горящий окурок прямо в его кожу, прошипев, что он не имеет права причинять ей насилие.       — Почему ты тогда так сильно разозлилась на мою татуировку? — тихо спросил Билл, ведя большим пальцем по контуру старого ожога. — Прижгла её сигаретой и даже бровью не повела. Сказала, чтобы я никогда не смел причинять тебе боль.       Память услужливо вытолкнула наружу сокрушительный контраст с той ноябрьской ночью в подвале. Билл вспомнил, как её зеленые глаза тогда злобно, бешено сверкнули в полумраке, не обещая ничего хорошего. Она вдавила тлеющую траву в его запястье, а затем, стоило ему задохнуться от крика, безжалостно припала к свежему ожогу своими губами. Его рука тогда разразилась невыносимой болью, смешанной с диким жаром её языка, и Билл помнил, как его тошнило от ужаса. Но сейчас, перебирая эти воспоминания сквозь эфедроновую дымку, он чувствовал, что тот подвальный кошмар больше не пугает. Он завораживает. Та первобытная жестокость теперь казалась неотъемлемой частью их общего фундамента.       Мэллори лениво приоткрыла глаза, приподнимая голову с его плеча. В её потемневшем взгляде промелькнула странная, извращенная нежность.       — Я люблю её, — ласково и обреченно посмотрела на его лицо. — Твою татуировку. Очень. Просто я всегда до удушья боялась самого этого слова. «Свобода». Я родилась в других условиях, Каулитц. Я не знала, что это такое. И наивно думала, что если украду твою свободу… Запру её в этом доме, то стану чуть счастливее.       — И стала? — Билл пристально всмотрелся в её серые, затуманенные зрачки.       Она не ответила. Её голова снова тяжело опустилась на его плечо, а губы коснулись его шеи. Билл затаил дыхание, чувствуя, как в его мыслях вспыхивает недавний спазм. Ему хотелось спросить её: «Если ты так жестоко запрещала мне насилие, почему теперь, на этом самом диване, ты позволяла мне ломать себя, душить и ударять?» Это был сумасшедший, абсурдный парадокс, от которого воля Билла окончательно трещала по швам.       Каулитц прикрыл глаза, и на грани сознания всплыла еще одна смазанная деталь из самого начала их истории. Билл уже плохо помнил, в какой именно момент — кажется, сразу, как опалила его ожог поцелуями. Её голос тогда был тихим, зловещим обещанием: «Не стоит демонстрировать свое физическое превосходство, Билл. Мы это опробуем… Потом».       И они опробовали. Они опробовали это каждым капилляром, в каждой комнате, перевернув её старое предупреждение с ног на голову. Круг замкнулся так прочно, что у Билла больше не оставалось вопросов.       — Не знаю, — наконец тихо прошелестела Мэллори, прерывая его внутренний монолог. — Моя очередь. Ты когда-нибудь думал о том, чтобы поменяться с Томом местами? Стать им. Хотя бы на один день. Оставить себе его силу, а ему отдать всю твою… Хрупкость.       Билл грустно улыбнулся, продолжая механически поглаживать её по плечу.       — Наш дуэт нравится мне таким, какой он есть. Хотя в школе… Да, в школе бывало. Я ненавидел свои тонкие руки, рвал на себе волосы и засыпал с мыслью, что однажды проснусь таким же сильным и неуязвимым, как брат. Чтобы никто не мог меня обидеть.       Он глубоко, прерывисто вдохнул. Окажись на его месте Том — со своей железной выдержкой и хладнокровием — он бы ни за что не прогнулся под эти правила игры. Брат стер бы Мэллори в порошок. А он… Билл позволил этой извращенной клетке стать своим домом, а Мэллори — своей религией.       Вымывая из головы эти мысли, Билл взъерошил свои волосы, собираясь с силами для вопроса, который мучил его уже несколько дней. Защитная броня Мэллори сейчас спала, она была теплой и беззащитной, и Билл решил рискнуть.       — Почему ты просто не попыталась подойти ко мне в обычной жизни? — его пальцы на секунду замерли в воздухе, не решаясь опуститься на её голову. — Ну… На автограф-сессии после концерта? В клубе, где мы отдыхали? Почему нужно было разыгрывать триллер и красть меня?       — Би-илл… — Мэллори произнесла его имя медленно и тягуче, с мягкой, разочарованной улыбкой, словно общалась с наивным ребенком. — Предложить познакомиться? Поболтать у барной стойки? И стать одной из сотен сучек, которых ты забываешь через пятнадцать минут после того, как они застегнули ширинку в твоем VIP-лаунже? — Билл не спускал с неё взгляда и видел, как она брезгливо пожала губы. — Мне не нужно было твое внимание на час. Мне нужен был ты. Весь. Целиком. Чтобы в твоем мире не осталось вообще ничего и никого, кроме меня. Мне нужно было владеть тобой. А владение не просят — его забирают.       В зале снова воцарилось тяжелое, глухое молчание. Слова Мэллори ледяным душем сорвали с Билла остатки сонной нежности, напоминая, кто она такая.       — Подумай сам, — её шепот стал чуть жестче, вернув прежние, властные интонации. — Я знала каждый рубец на твоем теле еще до того, как прикоснулась к тебе. Знала, с каким отступом ты наносишь черные тени на глаза. Знала, после каких именно слов в каждой песне ты привык делать этот крошечный, тихий вдох, наполняя легкие кислородом. Знала день, час и минуту, когда ты появился на свет. Я изучила тебя до костей. И я хотела, чтобы ты дышал со мной, для меня. А не для беснующейся сцены.       — Ты… — Билл зацепился взглядом за ковер, его внимание заострилось на одной из её фраз. — Ты говоришь, что знаешь час моего рождения. Мэллори, а сколько… Сколько тебе лет?       Это звучало дико и абсолютно абсурдно. Билл внезапно поймал себя на оглушительной мысли: он делит с этой женщиной одну постель, одну дозу, отдает ей свою жизнь, но не знает элементарных базовых вещей.       Мэллори его вопрос ничуть не задел. Она лишь лениво перевернулась на спину, утыкаясь затылком в подушку.       — Двадцать четыре, — ответила она ровно, даже не открывая глаз. — На полтора года старше тебя, Каулитц.       Билл замер. Пальцы, соскользнувшие к её ключице, застыли, едва ощущая под кожей рваный, ниточный пульс.       Двадцать четыре. Всего двадцать четыре.       В его сознании Мэллори Вольф всегда занимала место некоего абсолюта — непостижимого маньяка с ледяным взглядом, который просчитал каждую деталь его похищения. Она казалась ему старше, мудрее в своей извращенной жестокости. Билл подсознательно наделил ее образом крепкого зла, против которого у него, изнеженного глянцевого мальчика, просто не было шансов. А теперь эта броня осыпалась дешевой штукатуркой.       Перед ним на подушках лежала девчонка.       Почти его ровесница. Ровесница тех сумасшедших фанаток, что караулили его у отелей, только эту жизнь успела переехать катком задолго до того, как она встретила его в ноябре. Она не была монументом. Она была такой же захлебывающейся в собственной темноте девушкой, чья молодость прямо сейчас гнила в стенах этого запертого дома.       — Правда? — Билл сглотнул скопившуюся у горла горечь, медленно переводя взгляд на её заострившийся, бледный профиль. — Я был уверен, что ты старше меня года на три. Минимум. У тебя слишком... Гнетущая, выбивающая воздух из легких энергия, Мэллори. Словно ты успела прожить три жизни и все три возненавидела.       — Не очень лестно для девушки, — её сухие губы тронула едва заметная, горькая полуулыбка, но веки так и остались плотно сомкнутыми. Ей не нужны были его сожаления.       — Говорю как есть, — Билл потянулся к ней всем телом, словно пытаясь наощупь удостовериться в подлинности её веса, и снова уложил тяжелую ладонь на её плечо. Ему вдруг стало жизненно необходимо узнать, где заканчиваются её маски и начинается человек. — А когда твой день рождения?       — Четырнадцатого марта, — выдохнула она, и её веки снова начали медленно закрываться. — Спросил бы мой возраст чуть раньше, ответила бы «двадцать три». Сейчас уже двадцать четыре. Двое суток назад исполнилось.       Двое суток назад.        Внутри черепной коробки Билла мысли провернулись медленно, со щелчком соединяя логику и счет. Цифры сошлись удивительно просто, и парень почувствовал мимолетное удивление. Двое суток назад. Значит, тот самый день, когда...       Из сонной тишины гостиной в его сознание плавно, словно теплая волна, выплыло воспоминание о позавчерашней ночи. Прошлое заполнило его разум мягким, наркотическим жаром, вытесняя серую утреннюю реальность.        2012 год, 14 марта, День Рождения Мэллори Вольф.        Розовый кокаин снова бросился в пляс по венам Билла, танцуя в них, как бурлящие потоки воды в канале. Зрачки расширились, стирая карюю радужку, зрение сузилось до этого темного коридора на втором этаже.       А она хохотала. С такими же черными зрачками, Мэллори стояла рядом с ним у окна, выходящего на замершую дорогу. Окно — широкое, во всю стену, от потолка и до пола. Прямо за стеклом расстилалась густая ночная темнота, рассекаемая лишь блеклым сиянием одинокого уличного фонаря. Именно на эту пустую ленту асфальта Билл косился каждую секунду, до удушья боясь, что прямо сейчас из-за поворота вылетят фары его брата.        Накрывший его кокаиновый психоз был настолько силен, что Билл перестал себя контролировать. Он метался по коридору и нес невнятный, лихорадочный бред, задыхаясь от ломающих мозг галлюцинаций. Силы были на исходе, он просто не выдерживал этого видения и вслух, хрипло выговаривал свой кошмар прямо в удушливый воздух.        И Мэллори, зацепившись за его бессвязные слова, мгновенно, с точностью скальпеля раскопала его самый глубокий страх. Её этот бред лишь забавил. Она лениво указала пальцем в сторону стекла.       — Фары? — ее смех был надломанным, хриплым. Она едва соображала под плотным наркотическим приходом. — Я правильно понимаю: у тебя развился… Страх потерять меня, Билл?       Упивалась. Наслаждалась недоумевающим, испуганным лицом Билла, который выдал свою главную тайну. Он сам еще не до конца осознавал масштаб своего морального падения, а его палач уже глумился над этим, содрогаясь в издевательском, пьяном от стимуляторов смехе.       — Это правда потрясающе, прости, — Мэллори прикрыла рот ладонью, стирая пальцем выступившие от смеха слезы. — Очень приятно слышать. Так абсурдно.       Этот смех вызвал в Билле слепую, концентрированную злость. Будто его вывернули наизнанку и растоптали, посмеявшись над безумием, которое его убивало. Но под действием порошка эта ярость мгновенно переплавилась в дикое порочное желание. Ему до дрожи, до потемнения в глазах захотелось заткнуть её, доказать самому себе, что он здесь не просто жалкая бредящая вещь. Билл не стал кричать. Лишь опасно, хищно сощурился, фиксируя её фигуру взглядом.       Билл не помнит, в какой именно момент его мозг принял решение идти вперед. Помнит, как сделал шаг, мгновенно перехватывая её тело за бока. Дом разразился громким возгласом Мэллори, когда его пальцы впились в её талию, и Билл единым сильным движением оторвал её от пола. Он двинулся к окну, буквально закинув её на себя — его физическая сила, приправленная веществом, била в жилы. Одиноко стоявшие на широком подоконнике горшки с давно увядшими цветами полетели на пол — Билл смахнул одной рукой, даже не обернувшись на оглушительный грохот бьющейся керамики и глухой всплеск рассыпавшейся земли.        Он опустил Мэллори на освободившийся подоконник, заставляя её встать на колени лицом к стеклу, и тут же плотно, без зазора навалился на неё со спины. Подоконник был у самого пола, и Мэллори оказалась значительно ниже — Билл буквально накрыл её собой, впечатывая её бедра и живот в ледяное, обнаженное стекло. Тонкая ткань её одежды не спасала от этого холода, и Вольф судорожно выдохнула, мгновенно оставив на стекле широкое, мутное пятно пара. Его горячий торс вдавил её лопатки вперед, а ладони легли поверх её ладоней, намертво фиксируя их на стекле. Прямо под ними, за тонкой преградой стекла, расстилался пустой пригородный пейзаж.       — Смотри туда, — вкрадчиво, едва слышно прошептал Билл ей прямо в ухо. Его хриплый, понизившийся голос завибрировал под её кожей, заставляя Мэллори затаить дыхание. Он медленно провел длинным пальцем по запотевшему стеклу прямо перед её глазами, стирая конденсат и заставляя смотреть в пустую ночную бездну. — Раз уж ты смеешься над моими страхами... Смотри в это окно со мной. Внимательно смотри.       Мэллори подалась вперед, ловя ртом воздух, а её бедра беспомощно прогнулись под тяжестью его тела. Билла вело, выламывало от этого вязкого, извращенного наслаждения. Он запустил руку в её черные волосы, до упора намотал пряди в пальцах и оттянул её голову назад. Шея Мэллори выгнулась, открывая беззащитный изгиб, на котором лихорадочно, испуганно билась жилка.       И в эту секунду Мэллори прошила вспышка адреналина, заставившая её сердце испуганно пропустить удар. Окно второго этажа, широкое и темное, больше не казалось безопасной границей. Оказавшись впечатанной в него лицом и грудью, она отчетливо, до головокружения увидела сквозь прозрачное стекло землю далеко внизу — сырую, мартовскую, твердую и опасную. Это было страшно. По-настоящему, первобытно страшно. Билл наваливался со спины слишком тяжело, безжалостно лишая её точки опоры, и Мэллори кожей почувствовала, как тонкое стекло жалобно вибрирует и прогибается под их общим весом. Ей показалось, что еще один дюйм его напора — и хрупкая преграда с оглушительным звонком треснет, увлекая их обоих в свободное падение с высоты. Опасность была осязаемой, дикой, и этот страх разбиться вперемешку с болью от его рук на её теле довел Вольф до ментальной судороги.       — Теперь мы будем ждать конца вместе, — выдохнул он в её приоткрытые губы, скользнув лицом к её щеке. — И тебе тоже будет страшно.       Ему доставляло почти животное удовольствие видеть, как её разум плавится от его власти. Ослабив хватку на волосах, он очертил подушечкой большого пальца её нижнюю губу, ловя рваный, горячий темп дыхания, а затем пристроил у её рта средний и указательный пальцы. Билл действовал с порочной, завораживающей аккуратностью: медленно, настойчиво толкнул фаланги сквозь её губы.        Мэллори вздрогнула от неожиданности. Её челюсть инстинктивно сжалась, зубы выстроили жесткий барьер. Билл не отступил — напротив, наклонился еще ближе, почти сминая губами её шею, и хрипло, с непривычной, удушающей требовательностью отрезал:       — Шире.       Вольф словно ударило сильнейшим разрядом тока — сильнее, чем мог электронный браслет. Оглушенная этой внезапной, тяжелой доминацией со стороны своего заложника, она подчинилась, медленно приоткрывая рот. Мэллори была в абсолютном шоке от того, насколько изощренный, грязный и одновременно чувственный прием он выбрал, чтобы подчинить ее себе.       Билл действовал на чистых инстинктах аффекта, на секунду сам пугаясь той животной, темной силы, что проснулась в его теле. Он ввел длинные пальцы внутрь, скользя глубже и настойчиво преодолевая сопротивление, и фаланги мгновенно обожгло интимным, концентрированным жаром её языка. Мэллори судорожно сглотнула, когда его ладонь частично перекрыла ей кислород, заполняя собой всё пространство гортани. Это была грубая, вязкая имитация — его пальцы двигались тягуче и ритмично, имитируя ту самую удушающую глубину, в которой он сам не раз увязал, когда властвовал не руками, а собственным телом. Воспоминание о податливой мягкости её губ вокруг его плоти вспыхнуло в сознании Билла раскаленной сиреной, заставляя его толкать пальцы глубже, жестче, заставляя её давиться этим присутствием.       Раздался глухой звон, становящийся все громче и быстрее — стук тяжелых колец на его пальцах о ее передние зубы. Билл закрыл глаза и тяжело, рвано выдохнул, чувствуя, как волна горячего, лихорадочного возбуждения тугим узлом стягивается внизу живота. Ощущение её языка, беспомощно обхватывающего его пальцы, выбивало почву из-под ног. Он упивался каждым звуком, каждым сдавленным, покорным хрипом, который она издавала, заставляя её принимать эту ласку до предела, до влажного кашля.       Экстрим происходящего доводил их трип до пика: они стояли у огромного, ничем не защищенного окна на втором этаже, и прямо перед их лицами расстилалась дорога. Стекло было абсолютно голым. Если бы прямо сейчас по этой пустынной улице проехал случайный автомобиль или прошел заплутавший путник, люди бы мгновенно увидели их силуэты в тусклом свете уличного фонаря. Увидели бы Мэллори, стоящую на коленях, и Билла, бравшего её со спины. Эта мысль — о том, что их больной секрет может быть выставлен напоказ всему миру — до безумия пугала, но одновременно заводила так сильно, что в висках стучала насыщенная кокаином кровь.       Мэллори жадно ловила воздух вокруг его безжалостной ладони, а из глаз непроизвольно катились чистые слезы — естественный рефлекс на глубокую, удушающую издевательскую ласку, от которой у неё кружилась голова. Но она не пыталась отстраниться. Увязая в этом пороке, её голова совершала едва заметные, инерционные движения навстречу его руке. Поддаваясь этой грязной игре, Мэллори исступленно, с каким-то голодным подчинением сжимала губы вокруг его пальцев, ловя их ритмичный, глубокий темп. В тусклом свете уличного фонаря на стекле дрожало их отражение: её заплаканное лицо и его потемневшие, безумные глаза.       Она пачкала его ладонь влажным блеском и размазавшейся помадой, захлебываясь движением его пальцев, пока её аккуратные ногти вслепую царапали ледяное окно, оставляя на нем белесые, хаотичные полосы. Билл чувствовал, как её губы пытаются сымитировать нужный рефлекс, обхватывая его пальцы так, словно это был полноценный, запретный акт их извращенного быта. Этот беззвучный, мокрый плач от удушья доводил их до безумия, стирая любые грани между насилием и абсолютным, слепым слиянием.       Жгучий контраст ледяного окна, к которому она была прижата, и невероятного жара его рук внутри её рта сводил Мэллори с ума. Билл двигал рукой всё медленнее, глубже, натыкаясь на её нёбо, смакуя каждую секунду. Глядя сквозь её бьющийся в истоме силуэт на темную мартовскую дорогу, он чувствовал себя абсолютным хозяином её тела.        Когда Билл наконец вытянул пальцы, между его ладонью и её приоткрытыми, припухшими губами натянулись вязкие, серебряные нити. Этот след чужого подчинения намертво приковал к себе его взгляд. Билл завороженно, тяжело дыша, смотрел на скользкий блеск и разводы темной помады на своих пальцах, и в его расколотом сознании окончательно рухнули последние тормоза. Назад дороги не было.       Мэллори со слабым, надорванным стоном бессильно опустила лоб на раму. Её грудная клетка ходила ходуном, она судорожно глотала прохладный воздух, пытаясь прийти в себя после удушающей ласки, но Билл уже не принадлежал себе.       Его опаленная кайфом ладонь скользнула от её лица вниз — грубо, собственнически, сминая кожу на шее и переходя на одежду. Секунда, вторая — и тишину дома разорвал резкий, трескучий звук разрываемой ткани. Билл буквально распарывал пуговицы и швы, превращая её вещи в жалкие лохмотья. Мэллори даже не пыталась закрыться. Подставляясь под его жесткие, лихорадочные руки, она загнанно всхлипывала от накатившего, невыносимого жара. Ещё мгновение — и на её теле не осталось ни единого лоскута одежды. Оставшись абсолютно обнаженной перед ледяным, голым окном и его потемневшим взглядом, она спиной почувствовала, как Билл прижался к ней еще плотнее, готовый забрать её всю — без остатка. 

*** 

      Щелчок. Кадр в голове оборвался, выдергивая Билла назад, в умиротворенную тишину гостиной.       Это воспоминание лениво отозвалось внутри каждого из них смутным, блеклым отголоском стыда. Настоящее мартовское солнце безжалостно высвечивало мирный, слишком правильный уют комнаты, и от этого контраста Биллу стало просто физически тошно. Воздух в легких казался тяжелым, застойным. К горлу подступил липкий, вязкий ком, но у него не было сил даже на то, чтобы сглотнуть. Парень медленно перевел взгляд на Мэллори — ту самую Мэллори, которая сейчас мирно дремала на его плече, безвольная, полностью лишенная сил, словно сломанная кукла. Внутри него всё просто застыло в каком-то глухом, равнодушном оцепенении перед самим собой. Осознание того, что двое суток назад он творил с ней на подоконнике, пока его собственный мозг заживо плавился от паранойи и кокаина, теперь казалось чем-то обыденно-жгучим. Очередной смазанный эпизод их общей, необратимой потери контроля над собственным разумом, к которой они оба уже слишком привыкли.       — Позавчера, — тихо, почти безразлично выдохнул Билл в пустоту комнаты. Его голос прозвучал сухо и тускло.       Он плавно, без лишней суеты отстранился от Мэллори, осторожно перекладывая её тяжелую голову со своего плеча на диванную подушку. Ему не хотелось бежать или прятаться, просто нужно было немного расстояния, чтобы разглядеть её лицо. Каулитц отрешенно уставился в противоположную стену.        — Окно, Мэллори? — с небольшой тревогой спросил он, словно уточнял какую-то незначительную бытовую деталь.       Девушка с явным трудом приоткрыла тяжелые веки. В её серых глазах, подернутых сонной, густой дымкой, ожидаемо не было ни злости, ни обиды. Только бездонная пофигистичная пустота и полное смирение с тем, что происходило между ними.       — Да, — прошелестела она, едва заметно шевельнув сухими губами, и снова прикрыла глаза.       Каулитц лениво перебрал свои длинные пальцы, кольца со слабым металлическим стуком врезались друг в друга, напоминая ему о звоне украшений о её зубы в ту ночь. Прошлое и нормальный мир внутри его головы окончательно капитулировали перед этим абсурдом, и Билл принимал это как данность. День рождения — понятие из какой-то чужой, до убогости правильной жизни, ассоциирующееся с уютом, праздничным тортом и покоем — в их извращенной реальности просто превратился в еще одну удобную декорацию для кокаинового трипа.       — А почему ты не сказала мне? — Билл наконец повернул к ней свое застывшее лицо, в котором читалось сожаление. Голос оставался тихим, баюкающим. — Мэллори, это был твой день рождения. Я не знал. Мы его провели… Мягко говоря, мы провели его странно. Почему раньше не сказала?        — А что я должна была сказать, Каулитц? — её шепот приобрел едкие, хлесткие нотки сарказма. — Попросить тебя остановиться, потому что мне нужно сперва задуть свечи на торте? Не будь наивным. Я привыкла в этот день наряжаться в отвратительные сарафаны, улыбаясь отцовским друзьям. А позавчера ты был со мной. Твой бред, твоя паранойя, твои руки… Что для такой сумасшедшей, как я, может быть лучше?        Билл тихонько, хрипло хмыкнул, приоткрывая глаза. Градус абсурда происходящего выкручивало настолько, что эта ситуация начала казаться забавной. Он мягко повернул голову к девушке, на его губах проступила слабая, понимающая усмешка.       — Только не говори, что тебе по-настоящему понравилось, — полушепотом протянул он, наблюдая за ней сквозь опущенные ресницы.       — «Понравилось?» Переживаешь об этом? — Мэллори приподнялась на одном локте, нависая над его плечом. В её сером, затуманенном взгляде зажглись знакомые искры. Ей явно доставляло удовольствие смаковать эту путаницу в его мыслях. — Тебе что, напомнить, как ты отдал этот короткий приказ «шире»?       Билл тихо рассмеялся, чуть качнув головой. Ему было неловко от этих подробностей, но этот призрачный стыд скорее манил, позволяя тоньше прочувствовать, в какую странную, уродливо-прекрасную реальность они себя загнали.       — Или напомнить, как ты вжимал меня прямо в стекло? — Мэллори продолжала вынимать наружу каждую деталь, её голос звучал вкрадчиво и тягуче. — Пока я смотрела вниз на землю и думала, разобьемся мы прямо сейчас или чуть позже.       — Мэллори, прекрати, — благодушно попросил парень, прикрывая лицо ладонью, но из-под его пальцев всё еще проглядывала расслабленная улыбка.       — О, теперь ты прячешь глаза, — Вольф хрипло отозвалась на его смех, забавляясь такой реакцией. Она потянулась тонкими пальцами к его лицу, мягко коснувшись щек. — А двое суток назад ты не был таким скромным, когда мы уже в четвертый раз…       Билл плавно, без единого лишнего взмаха перехватил её запястья. Движения его рук были завораживающе медленными, текучими. Каулитц освободил одну свою ладонь, скользнул пальцами вверх и невесомо прижал подушечку указательного пальца к её сухим, приоткрытым губам, затыкая этот поток воспоминаний.       Мэллори замерла. Шумный выдох остался на его коже.       Парень пристально, неотрывно посмотрел ей прямо в глаза, удерживая этот интимный, гипнотический контакт. Вокруг них сгустилась звенящая, душная нежность, от которой по телу прокатилась волна мурашек.       — Хватит, — шепнул он ей прямо в губы, едва шевеля пальцем. — Не надо.       Мэллори не ответила. Она замерла, уткнувшись губами в его ладонь, и просто засмотрелась на него. Сквозь тяжелую наплывающую пелену девушка отчаянно пыталась впитать в себя его портрет — так близко, словно видела его в самый последний раз. Её взгляд жадно скользил по его лицу, фиксируя безупречные, до боли красивые черты. Бездонные, невероятные карие глаза Билла, обрамленные густыми ресницами, сейчас смотрели на неё с такой обнаженной преданностью, что у неё кружилась голова. Тонкий, идеальный изгиб его бровей, изящная линия носа, острые скулы и эти мягкие, подернутые влажным блеском губы — Мэллори собирала этот образ по кусочкам, навечно запечатывая его на обратной стороне своих век.        Она медленно опустила голову обратно на диванную подушку, утягивая его за собой. В этой полуигре их недавние сумасшедшие события у окна окончательно потеряли свою зловещую форму, превратившись в их личную, понятную только им двоим шутку. В безумный подарок на день рождения, который они разделили на равных.       Билл осторожно, с аккуратностью притянул её податливое, остывающее тело к своей груди. Мэллори уткнулась подбородком в его ключицу. Билл достал с подлокотника шерстяной плед, укрывая её до самых плеч, и принялся медленно, гипнотически гладить её по спине, ведя пальцами вдоль позвоночника. Они устроились поудобнее, затихая в этой залитой золотым мартовским солнцем комнате.       — Мэллори, — тихо позвал Билл через некоторое время, когда её дыхание снова стало глубоким и размеренным. — Сейчас твоя очередь для вопроса, но уступи мне. Расскажи. Если бы... Если бы всё это было по-настоящему нормальным? Ну, наша жизнь. Если бы нам не нужно было прятаться в этом глухом доме, зашторивать окна и вздрагивать от каждого шороха. В каком доме ты бы хотела жить?       Она замерла под пледом, прислушиваясь к стуку его сердца под своей щекой. Вопрос не напугал её: Мэллори позволила своему истощенному эфедроновому мозгу нарисовать первую в своей жизни светлую, мирную картинку.       — Очень далеко. Где-нибудь на краю Германии, у моря, Засниц, например.        — Мелкий город, кишащий рыбаками?        — Тебя никто не узнает там, Билл. Нас никто бы не стал трогать. Дом был бы не похожим на этот. Этот напоминает мне о моей бабушке — такой же властной, как отец. Наш дом был бы без пафосных резных перил, без картин на стенах. Я бы хотела темные обои. Но знаешь, что я бы оставила?        — Что?        — Подвал.        Слово сорвалось с её губ легко, почти кокетливо, смазанное ленивой, мечтательной улыбкой. Мэллори едва заметно повела плечом, словно укладываясь удобнее в изгиб его тела, полностью уверенная, что этот разговор — их общее, интимное признание.        Прошлые месяцы в её измененном сознании уже переплавились в сакральный ритуал, в их общую правильную историю, где цепи и стены были не вынужденной необходимостью, а дополнением их торжества.        Билл не вздрогнул. Но это простое слово пустило по его сознанию тяжелую волну. Прошлое, от которого он так бережно пытался отгородиться в это мирное утро, неохотно шевельнулось на дне памяти. Перед глазами сами собой поплыли бесконечные, душные ночи в сыром подвале — привкус железа на губах, звяканье метала, холодный бетон и монотонный, сводящий с ума страх, ставший тогда его воздухом. Эти воспоминания навалились на него всей своей массой, вызывая усталость. Ему стало невыносимо утомленно от мысли, что этот кошмар тянется за ними следом, сколько бы дорожек порошка они ни делили. Внутри Билла что-то тихо, беззвучно осыпалось, оставляя после себя выжженное, серое опустошение.        Он медленно, без малейшей грубости, но абсолютно безвозвратно отстранился. Убрал руку с её талии, лишая Мэллори своего тепла, и плавно перелег чуть поодаль к ней лицом. Его взгляд, подернутый застарелой, глухой меланхолией, скользнул по её расслабленным чертам. Билл не хотел упрекать её или причинять боль. Из его груди вырвался лишь тихий, бесцветный выдох — полусонное размышление вслух, попытка нащупать границы её сломанного мира, который она так упорно выстраивала вокруг него.       — Ещё вопрос... — его низкий, осипший голос прозвучал совсем негромко, сливаясь с тиканьем часов. — Ты ведь и этот новый дом придумываешь только потому, что отец в твоей голове все еще диктует тебе правила, да? И этот подвал... Ты просто привыкла, что безопасность бывает только за толстыми стенами. Наверное, твой отец оставил в тебе слишком глубокий след, раз ты строишь наш мир по тем же уродливым чертежам, по которым когда-то ломали тебя саму, как думаешь?        Билл произнес это мягко, почти с грустной эмпатией, как констатацию факта. Но Мэллори почувствовала, как внутри всё на мгновение онемело. Едва заметная улыбка сошла с её губ, оставив лишь ровную, бледную линию. Слова Билла, пройдя сквозь фильтр эфедронового тумана, задели самую глубокую, тщательно охраняемую рану. Сравнение с отцом отозвалось глухим, удушливым дискомфортом где-то под ребрами.       Она не стала спорить, не изменилась в лице и никак не выдала того, что этот тихий вопрос перевернул внутри неё всё вверх дном. Мэллори сохранила абсолютное, привычное спокойствие. Она лишь медленно поднялась с дивана, аккуратно сбросив с колен шерстяной плед. Её руки слегка подрагивали, но она списала это на бытовую физиологию — действие препарата подходило к концу.       Билл мгновенно подался вперед, ловя это движение. В его глазах заплескалась паника. Он сразу понял, что в попытке посочувствовать ей и произвести анализ её травм ляпнул что-то не то, разрушив этот редкий, хрупкий момент их мирного тепла.       — Постой, я… Извини. Я не должен был этого говорить, правда.       Мэллори обернулась и посмотрела на него сверху вниз — спокойно, даже чуть снисходительно, словно ничего не произошло. На её бледном лице не отразилось ни единой эмоции.       — Всё нормально, — ровным, тихим голосом заверила она, слегка поведя бледной рукой. — Всё в порядке, правда. Мне просто нужно обновить дозу. Кажется, меня начинает отпускать.       Её шепот оборвался. Она сделала пару мягких, совершенно будничных шагов к другому концу комнаты, где на журнальном столике лежала её заветная баночка и приготовленный шприц. Билл решил, что они избежали ссоры. Сквозь туман в голове ему казалось, что они постепенно становятся гармоничной парой, и его голова облегченно упала в подушки.         Мэллори взяла шприц. Звук затянутого на предплечье жгута, хруст открывшейся баночки — этот процесс был обыденным для них обоих. Билл вяло смотрел на неё со своего края дивана, слегка повернув голову. Полусонный, разнеженный их недавним разговором и укрытый шерстяным пледом, он безучастно наблюдал, как она щурится в попытках найти выступающую нить вены. Послышался тихий женский вдох, но голову она не отклонила. Лишь пристально смотрела на сгиб локтя, в который вонзила иглу, шевелила пальцами этой руки, вгоняя поршнем раствор.       Ничего. Абсолютная, глухая пустота.       Мэллори уперлась взглядом в пол, широко раскрыв глаза, пытаясь нащупать внутри себя хоть одно знакомое ощущение. Ничего. Не было привычной тахикардии, не было неонового света, мгновенно бьющего в мозг и стирающего границы комнаты. Сердце медленно отплясывало в привычном, уставшем темпе, не ускорившись ни на секунду. Нервная система, выжженная дотла месяцами марафонов, просто отказалась реагировать. Рецепторы были мертвы.       Её пробил первый, еще неосознанный удар страха. Вольф раздраженно свела брови, дергано потянулась за баночкой вновь — игла с противным металлическим звуком вошла в ту же самую, уже кровоточащую точку, наполняя вены второй порцией вещества. И снова ноль. Мир вокруг оставался тошнотворно, пугающе реальным. Не было спасительной дымки, не было приятной ватности в теле, способной заглушить те тихие, страшные слова Билла про её отца. Пространство гостиной казалось чудовищно четким, застывшим в мартовском солнце.       Внутри Мэллори завыла паника. Ей жизненно необходимо было спрятаться в приходе, вернуть свой щит, но тело не слушалось. Билл, заметив её копошение, лишь слегка насторожился, решив, что она просто догоняет уходящий трип.       Каулитц открыл глаза, только услышав глухой, стеклянный звон. Мэллори снова потянулась к полу, но её движения потеряли былую точность — они стали заторможенными, словно она пыталась двигаться на дне болота. Не рассчитав размах онемевшей руки, она едва не разбила пузырек в осколки. Мэллори поспешно затянула жгут еще крепче, до багровых полос на коже, едва не лопая собственное плечо, и непослушными пальцами набрала в пластиковый цилиндр третью дозу. Кристально-прозрачный яд.       Покой Билла наконец дал трещину. Глядя на то, как лихорадочно она совершает одни и те же действия, он почувствовал, как в груди шевельнулось смутное, пока еще слабое беспокойство.       — Мэллори? — позвал он, и его голос прозвучал тревожно.        — Что? — нервно шепнула она. Из-за сковавшего её ужаса голос опустился до шелеста, она не могла заставить свои голосовые связки выдать хоть один громкий звук. Она не поднимала на него глаз, концентрируясь на поршне шприца.       — Может, с тебя хватит? Иди сюда, — Билл мягко похлопал ладонью по подушке рядом с собой, призывая её вернуться в их уют под пледом.       — Я же говорю, все в порядке. Мне просто нужно чуть больше в этот раз, — Мэллори выдохнула эти слова на одном упрямом, ровном дыхании и вогнала третью дозу эфедрона прямо в кровоток.       Она замерла, вытащив иглу. Шприц выпал из пальцев, беззвучно покатившись по ковру.       И... Снова ничего. Дофамин не пришел. Тройной удар по сердцу не отозвался в голове долгожданным взрывом эйфории. Мэллори охватил такой сильный, леденящий ужас, какого она не испытывала никогда в жизни. Её собственный мозг запер её в трезвом, изможденном теле, лишив единственного лекарства. Но этот ужас не мог прорваться наружу: из-за колоссальной перегрузки её лицо превратилось в неподвижную, каменную маску, а веки стали тяжелее. Она медленно, как безвольная марионетка, поднялась на ноги, едва соображая, где верх, а где низ. Ей казалось, что она больше не управляет собственным телом — какая-то посторонняя сила вела её вперед на ватных ногах.       Единственное, что удерживало остатки её гаснущего сознания — это Билл. Ей нужно было разбить эту проклятую внутреннюю пустоту.       Мэллори вяло дошла до края и опустилась на матрас. Билл, заметив её бледность, хотел было что-то спросить, но она не дала ему сказать. Ведомая их старым, нерушимым ритуалом, Вольф потянулась к его лицу. Она хотела перелить этот яд в него, разделить его на двоих, спрятаться в нем.       Она была прямо перед ним. Хрупкая, испуганная, так сильно жаждущая тепла и ласки. Билл сглотнул — его руки инстинктивно потянулись к ней, покоясь на плечах. Секунда, когда он наклонял голову вбок, а она подавалась вперед, растянулась в прекрасную, трепещущую вечность. Он обдал её коротким жарким выдохом, и их губы соприкоснулись.       Медленный, бесконечно нежный и вязкий поцелуй — Мэллори прижималась к нему с отчаянным голодом, но её движения оставались пугающе плавными и тихими. Билл послушно приоткрыл глаза, позволяя телу уйти в неосознанный поток. Его губы приоткрылись, позволяя ей ощутить его тепло, его запах, его металический шарик пирсинга на языке. Химия подействовала в ту же секунду. Внутри его черепной коробки глухо, сладостно грохнуло, и Билл медленно увяз в плотном, густом приходе. Разом потяжелевшее тело обдало волной искусственного, оглушающего блаженства, стирая любые границы реальности. Его сознание стремительно заволакивало вязким, неоновым туманом, превращая всё вокруг в замедленный сон.       Вся комната, мартовское солнце и сама Мэллори теперь воспринимались им сквозь толстую, глухую пелену кайфа.       Но прямо во время поцелуя, впитывая губами его вкус, Мэллори с нарастающей паникой почувствовала, как земля уходит у неё из-под ног. Мартовское солнце в окне начало стремительно поглощаться серой, густой темнотой.       Её губы стали остывать. Мэллори попыталась удержаться за мужские плечи, но её пальцы соскользнули, полностью потеряв чувствительность. Она не смогла издать ни звука. Мышцы Мэллори разом потеряли тонус, превращая её в абсолютно безвольное, жидкое тело.       Она обмякла прямо во время поцелуя, прерывая его. Ее губы скользнули по шее Билла, когда она опустилась и тяжело, плавно рухнула головой Биллу на колени.       Билл лишь тихо вздохнул. На его губах все еще оставался влажный вкус её помады и горький привкус эфедрона.       — Ты очень устала, — тихо несвязно произнёс парень, видя, как по её бледной щеке медленно спускается одинокая холодная слеза. Глаза были распахнуты, она моргала, но взгляд был стеклянным и измученным.        Билл лениво, бережно провел по её лицу подушечкой указательного пальца, собирая солоноватую влажную дорожку и ласково поглаживая девушку по лбу. Кожа Мэллори казалась ему непривычно прохладной, словно мартовский ветер просочился сквозь закрытые шторы.        — Может, тебе съесть чего-нибудь, м? Я могу принести...       — Билл… — негромко, едва различимым шелестом позвала она, прерывая.        Её голос прозвучал так, словно доносился из-под толщи стекла. Мэллори чувствовала щекой и ухом мягкое тепло его колена, но это было последнее осязаемое ощущение, связывающее её с реальностью. Зрение уже отключалось, превратив комнату в сплошной серый экран. Поняв, что тройной эфедрон так и не подарил ей долгожданной вспышки кайфа, Мэллори инстинктивно потянулась к другому, самому сильному наркотику, который у неё оставался. К его голосу. Искала спасительный триггер, способный заглушить этот тошнотворный внутренний вакуум и унять ломоту в теле. Единственным ориентиром в этой серой пустоте оставался его низкий, неземной голос.       — Лучше спой мне что-нибудь. Пожалуйста. Что-нибудь своё.       Звук её голоса, такого слабого, надломленного и измученного, показался Биллу в эту секунду самым ценным подарком на всем свете. Он привык петь для неё совсем в другой обстановке: под зашкаливающим кокаиновым приходом, среди яростных касаний, когда его строчки срывались на хрип посреди их бурных ночей. Тогда его музыка была частью их общего шторма. Но сейчас, на этом залитом солнцем диване, её тихая, будничная просьба ударила по нему совершенно иной нежностью. В этой мирной гостиной она была полностью его.       Каулитц улыбнулся, смотря на неё сверху вниз и продолжая гипнотически перебирать её черные пряди. Измученная наркотиками память подкинула старые тексты, перебирая треки, словно заезженные пластинки, пока не остановилась на одной особенной песне. На той, что ещё ни разу не звучала для беснующейся толпы. На той песне, которую он берег.       Билл посмотрел в окно. Весеннее солнце слепило глаза, согревая лицо, и он сделал глубокий, размеренный вдох. Пространство наполнилось тихим пением. На контрасте со своими прошлыми выступлениями, Каулитц теперь не выталкивал из себя привычную сценическую мощь, не надрывал связки — он шептал эти строчки ей в макушку, бережно баюкая её угасающее сознание, но точно ударял в каждую ноту.

I'm trying to tell you

I'm trying to know you

I'm dying to show you

Fighting to get you

      — Я пытаюсь сказать тебе, пытаюсь узнать тебя, — Билл ласково опустил ладонь на её волосы. Черная гладь — бесконечная, шелковая, пахнущая её неизменными сладкими духами — заставляла кожу его пальцев покрываться миллиардом мурашек. — До смерти хочу показать тебе: я борюсь за тебя.        Он посвящал каждую строку ей одной, уже осознавая это всем нутром. И Мэллори внимательно слушала: под его рукой она почти не шевелилась. Её веки были плотно сомкнуты, а губы оставались полуоткрытыми, судорожно, но так тихо ловя рваными глотками воздух. Она засыпала под его колыбельную. 

As soon as you got me

You go and drop me

It's cruel when you burn me

I love how you hurt me

      — Как только ты заполучила меня, тут же бросила, — его голос дрогнул на последнем слове, наткнувшись на подступивший к горлу ком, но он умело спрятал этот вокальный сбой в мягком, тягучем выдохе. — Жестоко — я сгораю из-за тебя. Но... Я люблю то, как ты причиняешь эту боль.        Билл крепко сжал веки, и в его переносице непроизвольно защипало от лавины воспоминаний. Прошлое ворвалось в его черепную коробку яркой, контрастной кинопленкой, безжалостно крутя кадры назад. Он вспомнил всё. Вспомнил Мэллори, смотрящую на него в свой первый «рабочий» день в его глянцевой, прошлой жизни. Кончик пластиковой ручки в её губах, который она нервно прикусывала от переживаний, делая вид, что она просто помощница. Вспомнил, как позже она впервые в сыром пространстве подвала наставила на него холодное дуло пистолета, грозясь пустить пулю в его тело, но смотрела при этом прямо в глаза — с таким глубоким, извращенным, трогательным обожанием, что Билл уже тогда, сквозь страх, знал: она не выстрелит. Она пришла не убивать его. Она пришла забрать его себе.       Он продолжал петь, а тело Мэллори на его коленях становилось неестественно тяжелым, полностью теряя земную легкость. Белый шелк пеньюара тонкими складками струился по его джинсам. Её голова глубже, беспомощно вдавилась в его бедро, и Билл лишь бережно прижал её к себе теснее, укрывая от всех воображаемых бурь, от выстрелов, о которых думал утром.

Oh no, I'll never let you go

Oh no, I hate that I need you so

      — Нет, — низкая, протяжная нота на выдохе скользнула по комнате. — Ни за что в жизни не дам тебе уйти. Ненавижу себя за то, как сильно я в тебе нуждаюсь.       В его нос вдруг мысленно сильно ударил тяжелый, теплый запах её крови, когда она лежала на холодном полу в их последний день, проведенный в сыром подвале. Память подкинула тот самый кадр, от которого по коже до сих пор бежал мороз: Мэллори, залитая бордовой кровью, медленно засыпала на его глазах, полностью лишенная своей леденящей власти. Билл вспомнил, как тогда, охваченный безумным восторгом, он смаковал эти секунды её тотальной уязвимости. Вспомнил, как жадно вдыхал металлический аромат её крови, как крепко сжимал её беззащитную бледную кожу, исступленно целуя и собирая губами липкие капли её жизненной силы. Он ведь мог оставить её там. Мог позволить ей остыть на бетонном полу и обрести долгожданную свободу. Но он не позволил. Он знал уже тогда, что никогда не оставит её умирать, даже если ради её спасения придется заплатить жестоким предательством собственной нормальной судьбы. Тогда он вырвал её у смерти, сделав свой окончательный выбор.       Билл запел припев, чувствуя, как внутри него распускается глухая, сладкая меланхолия. Мэллори больше не плакала, её дыхание стало настолько редким и неощутимым, что он окончательно уверился — его пение сработало как спасение. Оно убаюкало её, подарило ей долгожданный, мирный покой после третьей дозы.       Он скользнул рукой вниз, нащупывая её кисть. Пальцы Билла переплелись с её пальцами. В памяти вспыхнул тот момент, когда их ладони, покрытые идентичными глубокими порезами, сжались вместе, смешивая кровь и превращая их в единое целое. Вспомнил, как засыпал у её изголовья, пока кровь ещё горячими толчками выбивалась из его собственной раны на груди. Мэллори тогда не спасла его в ответ. Она позволила ему забинтовать себя, сжечь журнал с остатками его борьбы, а сама безучастно спала, не замечая, как он медленно угасает рядом. Но для Билла это казалось незначительным по сравнению с тем, что она была жива и оставалась близко.

I scratch your sweet name

Right into my skin

You left me bleeding

But I couldn't give up

      — Я вырезал твое сладкое имя прямо на своей коже, — его голос сорвался, превращаясь в интимный, вибрирующий сип. Он крепче обхватил её безвольную женскую ладонь. Их шрамы — старые отметины их подвального союза — прижались друг к другу, и это осязаемое прикосновение придавало ему сил продолжать. — Ты оставила меня истекать кровью. Но я не сдался.       Её рука в его руке ощущалась как мягкая плеть. Она не сжимала его пальцы в ответ, её ногтевые ложа уже окончательно потемнели, но Билл, ослепленный солнцем и собственными воспоминаниями, видел в этом лишь высшую степень её доверия и расслабленности. 

I swallowed the poison 

To get infected

Give back my heart 

That your body rejected

      — Я проглотил яд, чтобы он поразил меня насквозь. Верни мне моё сердце, которое отвергло твоё тело…       Эфедрон. Этот проклятый, горький, прозрачный яд. Билл прокрутил в голове каждую их безумную ночь в этом запертом доме. Это была их личная инфекция. Их общая болезнь, от которой не существовало лекарства. И Мэллори была прародительницей этого вируса.       Но, Боже, этот уродливый вирус невыносимо согревал его сейчас изнутри. Из серого тумана памяти один за другим выплывали кадры, от которых по коже Билла прокатывался лихорадочный, сладостный трепет. Он вспомнил тот день, когда впервые за месяцы заточения надел свой сценический костюм — тяжелые белые наплечники, вернувшие ему ощущение былого величия. Вспомнил, как вдохнул кокаин и, ослепленный кайфом, принялся властно отыгрываться на Мэллори, словно она была всего лишь одной из сотен его беснующихся фанаток, допущенных к телу идола. А она... Она ведь плакала тогда. Плакала прямо у его ног, содрогаясь от чистого, религиозного восторга, упиваясь его снисходительной лаской и его пением. Его нежным, пронизывающим до костей пением, прямо как сейчас. Но уже без слез: спокойно, без всплесков, будто Мэллори давно перестала быть его поклонницей и стала равной союзницей в их сломанной игре.        В памяти вспыхнул другой, еще более темный, удушающий эпизод. Его до сих пор пугало, до какой степени он зверел во время очередного эфедронового прихода, но он физически не мог отрицать: это было умопомрачительно хорошо — держать её за тонкую, белую шею одним захватом ладони. Не потому, что он действительно хотел причинить ей вред или оборвать её жизнь. Нет. Для них это стало верхом страсти, абсолютным, очищающим катарсисом — вершить судьбы друг друга, сжимать чужое горло до белых пятен в глазах и вместе, крепко держась за руки, ходить по самому краю бездны.       Голос Билла затих, растворяясь в звенящей тишине мартовского полудня. Последний неслышный аккорд песни повис в душном воздухе гостиной. Парень сделал медленный выдох, чувствуя, как на душе стало удивительно чисто и легко, словно эта песня смыла с них всю дорожную пыль последних месяцев.       Он улыбнулся, не убирая руки с её головы.       — Знаешь, — его низкий, осипший голос прозвучал совсем близко к её лицу. — У меня сейчас такое странное ощущение... Словно все песни, которые я когда-либо писал в своей жизни, все они, рано или поздно, были всего лишь предчувствием. Все посвящены тебе.       Он замолчал, наслаждаясь этим моментом абсолютной, обнаженной искренности. Вокруг них не было цепей, не было Тома, не было полиции. Существовала только эта залитая солнцем комната и они двое.       Билл затаил дыхание, преданно и нежно ожидая её ответа. Ожидая, что она хрипло рассмеется, съязвит или просто поцелует его в ответ своим излюбленным собственническим жестом.       Тишина.       Мэллори не ответила. Её тело лежало на его коленях пугающе неподвижным, тяжелым пластом.       Билл приподнял брови, его улыбка слегка угасла.       — Мэллори? — тихо позвал он, решив, что она действительно крепко уснула. — Просыпайся, ну же.        Он аккуратно взял её за плечо, намереваясь перевернуть к себе лицом, и в эту же секунду внутри его голове что-то глухо хрустнуло.       Тело Мэллори поддалось его толчку неестественно легко, словно в нём больше не было костей и мышц. Голова девушки безвольно запрокинулась назад, открывая шею, и мартовское солнце безжалостно, со всей очевидностью высветило её лицо.       Билл перестал дышать. Воздух в его легких мгновенно превратился в колотый лед.       Её губы. Её всегда бледные, мягкие губы, которые он целовал всего несколько минут назад, теперь были темно-синими, почти черными. Этот страшный, грязный цианоз расползался по её коже, очерчивая крылья носа и кончики неподвижных пальцев.       Билл моргнул. Зажмурился, встряхнул головой, ожидая, что сейчас этот удушливый морок рассеется, как рассеивались фары Тома. Галлюцинации всегда были громкими, подвижными, они пахли кокаиновым порохом, а этот синий цвет... Он никуда не исчезал. Он был неподвижным.       Парень медленно, с каким-то детским недоумением провел большим пальцем по её нижней губе. Попытался стереть эту синеву, думая, что она просто испачкалась в темной помаде или чернилах. Но кожа под его костяшками оставалась гладкой, сухой и стремительно остывающей.       — Мэллори… — сиплый, едва различимый шелест вырвался из его груди вместо дыхания.       Его руки затряслись так сильно, что тяжелые кольца на пальцах со стуком врезались друг в друга. Билл судорожно потянулся к шее девушки. Вдавил подушечки пальцев в сонную артерию — туда, где еще пару минут назад уверенно перекатывался её живой, горячий пульс. Он давил сильнее, почти до синяков, умоляя свое измученное кайфом тело почувствовать хоть один толчок.       Ничего. Глухо. Абсолютный, неподвижный вакуум.       Билл плавно, словно боясь вспугнуть её сон, опустился лицом к её приоткрытому рту. Замер. В ушах оглушительно, набатом стучала его собственная кровь. Прошла секунда. Пять. Десять. В ее груди не было движения. Тонкий белый шелк не приподнимался. Мэллори не дышала.       Внутри черепной коробки Билла что-то с треском лопнуло, начисто выжигая остатки эфедроновой неги. Из горла вырвался страшный, задушенный хрип, похожий на зов раненого зверя.        — Мэл... Мэллори, ну же. Пожалуйста. Прекрати, хватит, — его пальцы вслепую хватали её за плечи, пытаясь растолкать, вернуть в мир. — Хватит со мной играть. Вставай.        Двадцать четыре. Этот короткий упрямый шаг цифр застрял у него в горлу липким комом. Ей исполнилось двадцать четыре всего двое суток назад. Она не могла остаться там, в своей темноте, прямо на его коленях. Не сейчас, когда он только что научился разделять с ней тепло.       Билл подхватил её безвольное, обмякшее тело на руки, сходя со своего места и едва не падая от парализующего страха и эфедрона в организме. Разум отказывался верить, колени подкашивались, превращаясь в вату. Слепо, ничего не видя перед собой, Билл потащил её монументальную, страшную тяжесть в сторону ванной комнаты.       Она больше не была его изящной, тонкой Мэллори. Смерть лишала её тело упругости, превратив в неподъемный леденящий груз, который выскальзывал из его трясущихся рук.        В какой-то момент Билл осознал, что больше не может держать лавину: крупные, горячие слезы опалили белки его глаз, заставляя моргать все чаще. Заливали его обзор, размывая залитый солнцем коридор в одно сплошное грязное пятно.       — Нет, — он заговорил чуть громче, будто точно знал, что она просто плохо его слышит. Волок её тело по полу, потому что держать её на весу у него больше не хватало физических сил. — Нет, нет, нет, господи, нет, — шептал по кругу. Губы не слушались: он повторял нервные просьбы, словно эта глухая молитва могла воскресить её.         Её голова глухо, страшно стукнула по деревянному косяку перегородки между комнатами. Этот глухой, костяной звук удара неживого тела о дерево отозвался в ушах Билла взрывом. Мэллори не вздрогнула. Не поморщилась. Её шея оставалась неестественно вывернутой, а глаза — полуприкрытыми, обнажая полоски безжизненных серых белков.       Ввалившись в ванную, Билл рухнул на колени прямо на холодный кафель, затаскивая её следом. Его колотило в сильнейшей ментальной судороге. Дрожащими руками он потянулся к смесителю, с грохотом врубая ледяную воду. Тяжелый шланг душа вырвался из его пальцев, начиная бешено хлестать, пачкая ледяными каплями зеркало, стены и его собственное лицо. Билл перехватил лейку и направил жесткие, леденящие струи прямо на лицо Мэллори.       Вода мгновенно ударила по её коже, смывая остатки влажной помады, смешивая её с грязными потоками туши. Черные разводы потекли по её мертвенно-белым щекам, капая на смятый нежный халат. Вода заливалась ей в приоткрытый рот, собиралась в ямках ключиц, но тело Вольф оставалось пугающе неподвижным. Ледяной душ, который в его голове должен был сработать как спасительный щелчок, не изменил ничего. Впервые её бессмертие дало сбой.       — Ответь мне, — захлебываясь собственными рыданиями и бьющей в лицо водой, взмолился он, сжимая её мокрые плечи и тряся со всей силы. Кольца на его пальцах с противным стуком врезались в её кости. — Мэллори, ответь мне, т-ты не можешь сдаться, мы же прошли через… Ты не можешь сдаться, — он сбивался с мыслей.        Он прижал её мокрую, пахнущую хлоркой голову к своей груди, пачкаясь в черных разводах её косметики. Его футболка мгновенно пропиталась ледяной водой, но Билл не чувствовал холода — внутри его грудной клетки полыхал ад.       — Пожалуйста, — его голос сорвался на удушливый, жалобный шепот, он уткнулся губами в её ледяное ухо. — Тебе всего двадцать четыре. Накажи меня, запри в… В…. — слова забывались. Словно ему требовалось вновь научиться говорить. — Сперва сделай вдох, вдох…        Он отстранился, заглядывая в её лицо, и его сердце окончательно остановилось. Вода продолжала течь по её векам, но синева на губах становилась только гуще, отчетливее, превращаясь в пятна под безжалостным светом ламп. Ледяная вода не помогала.        Его парализовало. Билл застыл, сжимая лейку душа в окоченевшей руке, и уставился в одну точку на кафеле. Внутри него разом выключили все звуки, оставив лишь звенящую, мертвую пустоту пригорода Берлина.        Наркотики, смешавшиеся с диким, запредельным адреналином, устроили в его раскаленной голове настоящий бунт. Границы реальности окончательно стерлись.       Вдруг за его спиной, прямо у двери, раздался тихий, едва уловимый шорох — шуршание плотной, дорогой ткани. Билл вздрогнул. Его тело сковал новый, противоестественный трепет. Медленно, боясь дышать, он повернул голову назад, смахивая тыльной стороной ладони слезы с ресниц, чтобы прочистить зрение.       Там, прислонившись плечом к дверному косяку, стояла она.       В этом не было уродства смерти. Из серого тумана его собственного измученного мозга соткался её безупречный, полупрозрачный силуэт. Мэллори выглядела точно так же, как в их самый первый день в Берлине: на ней было строгое черное платье, идеально подчеркивающее её фигуру, и элегантное темное пальто. Её длинные волосы были аккуратно уложены, а на лице горел безупречный макияж — никакой размазанной туши, никакого чернильного цианоза на губах. Настоящая. Прекрасная.       Мэллори ничего не говорила. Она только посмотрела на Билла сверху вниз, и в её серых, подернутых дымкой глазах читалась бесконечная, щемящая грусть. Заметив, как парень замер, не в силах оторвать от неё дикого, умоляющего взгляда, она едва заметно пожала хрупкими плечами. Её губы тронула мягкая успокаивающая полуулыбка.       Он резко перевел взгляд вниз — на свои колени. Там, под безжалостным светом ламп, по-прежнему лежала настоящая Мэллори. Синяя. Мокрая. Неживая. Струи ледяной воды продолжали безжалостно хлестать по её по груди, и она не дышала.       Разрыв между извращенным наркотическим утешением и страшной правдой окончательно выбил из-под Каулитца почву. Его пробил дикий, очищающий ужас. У него ничего не получалось. Она не проснется сама.       Он с силой зажмурился, чтобы прогнать красивую галлюцинацию, которая растворилась в воздухе, оставив после себя лишь едва уловимый запах её сладких духов.       Билл торопливо опустил мокрое тело Мэллори на холодный пол ванной, прямо под бьющие струи душа. Больше не соображая, что делает, абсолютно не разбирая дороги и едва не врезаясь плечами в стены коридора, он бросился вон из ванной. Его мокрые ступни скользили по паркету, он едва не рухнул, когда влетел на кухню.       Глаза лихорадочно заметались по поверхностям. Стол. Салат. Нож. Баночки.       Он заметил глянцевый корпус смартфона на краю столешницы. Схватив его дрожащими, покрытыми мокрыми разводами пальцами, Билл едва не выронил аппарат, рванув обратно к Мэллори. Экран загорелся, отражаясь в его расширенных, безумных зрачках. Ногти со стуком забили по сенсору.       Один. Один. Два.       Билл упал на кафель ванной, прижал трубку к уху, слушая длинные гудки скорой помощи, и его собственное сердце в этот момент билось так сильно, словно пыталось отработать за двоих.       Гудки в трубке отзывались в ушах Билла тяжелыми, глухими ударами. И прямо здесь, в ванной, его мозг внезапно пронзила кристально чистая мысль.       Всего несколько часов назад он до судорог в коленях боялся этого мира. Боялся фар за окном, боялся Тома, боялся полиции, медиков, любых чужаков, способных разрушить их глухую, извращенную изоляцию. Он готов был зубами защищать свою клетку. А теперь... Теперь всё это рассыпалось в прах. Билл посмотрел на свои пальцы, испачканные её размазанной тушью, посмотрел на Мэллори, безвольно лежащую на полу, и его пробрало леденящее осознание: без Мэллори никакого рая нет. Эта реальность имела смысл, только пока в ней дышала она. Без неё этот дом — просто бетонная могила. Ему больше нечего было защищать от внешнего мира.        На том конце провода наконец щелкнуло, и раздался монотонный, профессионально-сухой женский голос:       — Скорая помощь Берлина. Что у вас произошло?       — Моя... Моя девушка, — тихий, полный отчаяния говор. Из его глаз снова брызнули слезы, когда он произнес это непривычное, такое бесконечно теплое слово. Он коснулся её холодных губ пальцами. В его устах Мэллори больше не была похитительницей. — Моя девушка не дышит. Пожалуйста... Она приняла слишком много. У неё передозировка. Она вся синяя, она лежит в ванной и совсем не дышит!       — Успокойтесь, мужчина, назовите точный адрес, — в голосе диспетчера проскользнула привычная, автоматическая строгость: она наслушалась таких звонков от наркоманов сотни раз. — Куда высылать машину?       Билл лихорадочно осознал, что не знает ответа. Не знает, где они были. Раньше его не заботили улицы и координаты, и теперь он возненавидел себя за эту неосведомленность.        — Я не знаю. Меня… Похитили, понимаете? Отследите по звонку мое местоположение. Пожалуйста, быстрее, — взмолился он, срываясь на плач. — Вы не понимаете, это Мэллори... Мэллори Вольф. А я Билл Каулитц, слышите меня? Я Билл Каулитц, я здесь, с ней…       В трубке мгновенно повисла тяжелая, гробовая тишина. Сухой, отстраненный говор диспетчера испарился в одну секунду. Билл услышал, как на том конце провода резко, со свистом прервалось чужое дыхание.       Имя Билла Каулитца уже два месяца гремело по всем криминальным сводкам Германии. Солист Tokio Hotel, бесследно исчезнувший идол миллионов, которого искала вся полиция страны, искал брат, прямо сейчас плакал в её трубку, вызывая скорую к своей умирающей похитительнице.       У женщины буквально затряслись руки. Билл отчетливо слышал через динамик, как она шумно сглотнула и как её ногти лихорадочно, сбиваясь, застучали по клавиатуре, выводя вызов из разряда рядовых в статус государственной чрезвычайной ситуации.       — Билл Каулитц?… — её голос дрогнул, начисто теряя инструкцию. — Оставайтесь на линии. Не кладите трубку, вы меня слышите?! Дороги перегружены, из Берлина в ваш сектор пригородного района машина будет ехать минимум тридцать-сорок минут... Я немедленно перенаправляю ваш звонок в криминальную полицию, они подключат вертолеты, Герр Каулитц, держитесь, я перевожу линию...       В трубке защелкали экстренные коммутаторы, переводя звонок на дежурного офицера.        Но Билл больше ничего не слышал. Из всего потока слов в его сознание, как раскаленный гвоздь, вонзилось только одно:       Тридцать-сорок минут.       Телефон заскользил в руках Билла, и послышался отчаянный треск. Корпус выпал из пальцев и, встретив кафель, глухо стукнулся и отпал вбок. Экран потух.        Под безжалостными ледяными струями душа по-прежнему лежало её безвольное тело. Билл скользнул на колени, прямо в лужу холодной воды, и выключил кран. Шум прекратился. Воцарилась звенящая тишина.       Он аккуратно подтянул Мэллори к себе, усаживая её спиной к своей груди и смыкая руки на её впалом, мокром животе — точно так же, как делал это сегодня утром у плиты.        — Помнишь, что я сказал тебе недавно? — он шептал тихо, почти невесомо, прямо в её мокрое ухо, отчаянно веря, что сознание еще способно ловить звуки. — Я сказал, что ни за что не дам тебе умереть в одиночку, Мэллори.       Билл бережно, с какой-то пугающей, застывшей нежностью зарылся носом в её спутанные черные волосы. Его безупречные тонкие губы скользили по её холодной щеке, оставляя слепые, сухие поцелуи.       Она казалась замершим силуэтом картины в этой статичности: промокший до ниточки белоснежный пеньюар облеплял её хрупкие плечи, а грязные разводы туши на мертвенно-белом лице выглядели как траурная вуаль. И рядом с ней — он. Изможденный, истерзанный страхом кумир миллионов, чья былая харизма сейчас превратилась в абсолютную беспомощность.       Билл судорожно, в естественном порыве сильнее прижал её к себе, утыкаясь лицом в мокрую ткань шелка на её груди. Он был готов замереть так навсегда. Просто закрыть глаза и сдаться вслед за ней.       Но прямо сквозь холодную мокрую ткань, сквозь леденящую кожу Мэллори, в его собственную щеку толкнулось что-то едва уловимое.       Стук.       Один-единственный, ниточный удар её измученного сердца. Будто где-то глубоко под толщей мокрого песка лениво, из последних сил шевельнулась умирающая зыбь.       Билл замер. Дыхание перехватило, а его собственное сердце в груди пропустило удар, ухнув в пустую, темную пропасть. Ему показалось, что это очередная извращенная, жестокая галлюцинация воспаленного эфедроном мозга. Фантомное эхо. Больной трюк разума, который просто отказывался верить в конец. Он заставил себя не дышать, вжимаясь ухом еще сильнее, превращаясь в один сплошной оголенный нерв.       Прошла секунда. Пять.       И где-то на самом краю затухающего сознания этот призрачный, глухой толчок повторился снова. Слабый, угасающий, но настоящий.       Внутри Билла всё перевернулось со страшным, сокрушительным треском. Ледяная вода, скопившаяся на полу ванной, и этот могильный холод наконец-то начали пробивать вязкую, липкую пелену наркотика.        И только сейчас, сквозь нарастающую, болезненную ясность, Билла прошибла ошеломляющая, страшная мысль: её изношенное тело находилось на самой грани, дыхательный центр отключился, но мозг всё еще цеплялся за бытие, а сердце упрямо совершало эти редкие, скрытые толчки в клинической темноте.       Она еще не ушла. Она стояла на пороге, и её угасающая жизнь висела на этой тонкой, рвущейся нити.       Обморочная пустота в его груди в один миг выжглась слепой, яростной и безумной надеждой. Шестеренки в голове закрутились с бешеной скоростью. Пойти на дно вслед за ней он всегда успеет, но прямо сейчас он не имел права отпустить её руку. Если этот чертов мир давал им эти сорок минут до приезда врачей, он вырвет у смерти каждую секунду.       Помощи не было. Телефон был разбит. Время неумолимо пошло назад, и теперь у него оставались только его собственные ладони, её западающий язык и эти минуты кромешного ада.       Билл резко открыл расширенные, дикие зрачки. В их глубине впервые за всё это страшное утро вспыхнула упрямая готовность драться до последнего патрона.        За неё. За их общую, украденную весну.       Пусть платой будет все: его пробрало леденящее, окончательное осознание. Всё это время ему казалось, что его держат в плену железные цепи подвала, запертые замки, разряды тока на запястье и её жесткий, карающий контроль. Какой глупой, мелкой мишурой это виделось теперь. Никакие подвалы Берлина не были его настоящей клеткой. Настоящие, неразрывные кандалы замкнулись внутри него самого — в этой невидимой связи, из-за которой её затухающий пульс сейчас утягивал на край его собственную душу. У него больше не было своей отдельной жизни. Был только этот ниточный стук под мокрым шелком и её глаза, в которых он мечтал хоть ещё раз увидеть хищную, дерзкую, но живую искру.