Внедрение

I. Mirrors 

(Зеркала).

Turning the lights out, Tighten the handcuffs, And the mirrors gon' fog tonight.

Выключаю свет,

Затягиваю наручники,

И зеркала запотеют этой ночью.

      Щека Билла привалилась к запотевшему ледяному окну машины, в которой он ехал усыпленным. Метаквалон неумолимо заставил его пробыть весь путь в безвольном состоянии. Сознание плавало в густом, вязком киселе: Билл не контролировал ни единого вздоха, полностью доверяясь мужчине — похитителю, присланному Мэллори.       Щелчок замка прозвучал как выстрел в ухо.       Билл буквально вывалился из открытой двери машины, мешком падая в сильные руки мужчины. Он живо открыл глаза — зрачки были расширены до краев радужки, абсолютно потерянные, не способные сфокусироваться. Мужчина вовремя перехватил его под мышки, поставил на ноги и мягко, но уверенно придержал за худые плечи, давая возможность обрести опору. Веки Билла судорожно, испуганно захлопали. Собственные ноги казались чужими, ватными протезами, а взгляд слепо, в панике цеплялся за окружающее пространство.       Подул резкий, холодный ночной воздух, скользнув по обнаженной коже груди и заползая под ткань раскрытой нараспашку куртки. Билла пробила крупная неудержимая дрожь. Он поморщился от этой порции холода и, лихорадочно цепляясь за молнию, застегнул кожанку, прячась в нее в попытке согреться.       Они стояли на пустыре где-то на глухом промышленном отшибе Гамбурга, неподалеку от портовых сооружений. Земля под ногами была покрыта влажным гравием, в котором отражались редкие, грязные блики солнца. Перед ними высилось массивное здание старого склада из темно-красного кирпича. Ни окон, ни вывесок — только глухая, бронированная дверь и пара припаркованных в темноте неприлично дорогих спортивных авто.       Это было одно из ультра-закрытых, легализованных притонов для «больших людей» — судей, беглых олигархов, звезд первой величины и теневых дельцов. Место, где запредельный ценник за вход гарантировал абсолютную конфиденциальность. Никаких камер, никакого фейс-контроля с проверкой документов, никаких папарацци. Здесь закон переставал существовать.        Именно здесь преступница Мэллори Вольф, официально числящаяся в берлинской психбольнице, могла затеряться, как иголка в сене, не опасаясь полиции. Всем было просто плевать.       Мужчина молча толкнул тяжелую дверь, увлекая Билла за собой, и мир снаружи мгновенно перестал существовать, отрезанный толщей звукоизоляции. Билла обрушило, вдавило в пол лавиной звуков, запахов и тепла. Мрачное, оглушительно роскошное пространство бара дышало порочным шиком. Потолки тонули в аутентичной черноте, откуда вниз спускались тяжелые люстры с тусклым, багрово-неоновым светом. Воздух был плотным от дорогого сигаретного дыма и шлейфа элитного парфюма. Здесь было шумно по максимуму: алкоголь лился рекой, хрусталь бокалов звенел под ритмичные, вибрирующие басы клубной акустики. Вокруг, за массивными кожаными диванами и уединенными нишами, отдыхали десятки людей — женщины в шелках и мужчины в расстегнутых воротниках пиджаков.       Конвоир уверенно, не давая Биллу опомниться, провел его сквозь эту полупьяную, танцующую толпу прямиком к барной стойке из черного мрамора.       Мужчина жестко надавил на плечо фронтмена, вынуждая его опуститься на высокий кожаный стул. Билл подчинился послушно, без единого звука, хотя в его карих глазах металась дикая, звенящая растерянность. Он сидел посреди этого хаоса, как фарфоровая кукла со свежим черным смоки-айс и зачесанными назад волосами, абсолютно не вписываясь в эту вакханалию жизни.       Мужчина наклонился к его уху.       — Сиди здесь. И жди.       Короткий приказ хлестнул по ушам. Прежде чем Билл успел хотя бы приоткрыть рот, чтобы спросить, где Мэллори и сколько продлится это изнурительное ожидание, мужчина развернулся и мгновенно растворился в толпе, не объяснив абсолютно ничего.       Билл остался один. Полное замешательство сковало его тело. Вокруг него кружился, смеялся, пил и задыхался от веселья Гамбург, а Билл Каулитц сидел неподвижно, вцепившись пальцами с глянцевым черным френчем в край стойки.        Он не знал, сколько ему нужно просидеть здесь, но задача была понятной — ждать. На пятую минуту его пальцы непроизвольно стали отстукивать рваный ритм по столешнице. Нервы сдавали. Билл то и дело покусывал изнутри сухие губы, озираясь по бару с тысячами дорогих бутылок, подсвеченных изнутри встроенных в стену полок.       Его вниманием завладел бармен. Парень был на вид не сильно старше Билла: аккуратная светлая стрижка, ухоженная борода, татуировки, поднимающиеся по линии шеи к самому уху, и крепкая, подтянутая фигура. Движения бармена были завораживающе монотонны: взмах открывашки, глухое шуршание шейкера, хрустальный стук льда, короткие, непринужденные фразы гостям. Коктейли, которые он вручал, были сложными, слоистыми, пахнущими цитрусовой цедрой и дорогим ликером. Билл цеплялся взглядом за каждое его движение, пытаясь отвлечь себя от бешеного сердцебиения под курткой.       Кто-то на соседнем стуле закурил, и на Билла побрел плотный, туманящий разум запах Винстона. Глаза на секунду запеленало этим сизым дымом. Он так и сидел: слишком прямая от напряжения спина, изящный, зажатый изгиб губ, нервные пальцы и настороженные карие глаза — беззвучная слежка за действиями парня за стойкой.       Когда очередной бокал был передан в руки гостя, поток желающих выпить на мгновение иссяк. Бармен выдохнул, перекинул через плечо белоснежное полотенце и привычным жестом протер стойку влажной тряпкой. Его внимательный взгляд упал на темную макушку Билла. Этот гость сидел здесь достаточно долго, чтобы подумать о заказе, но слишком молчаливо, чтобы просто открыть рот.       — Кого-то ждешь? — парень чуть повысил тон, перекрикивая музыку, открыто, заговорщически улыбнулся, опершись ладонями о край стойки.       — Ага, — безэмоционально, едва шевеля губами, отозвался Каулитц. Он не спускал глаз с рук бармена. — Жду. Только сам не знаю, в каком виде она появится.       Бармен тихонько хмыкнул, оценивающе оглядев Билла — от идеальной прически до глухо застегнутой кожанки.       — Звучит интригующе, приятель. Но, по-моему, сидеть вот так на сухую — паршивое дело. Смотри вокруг, сколько тут роскошных дамочек скучает. Почему бы не взять всё в свои руки? Одну-то ты точно сможешь выбить из толпы, выглядишь как рок-звезда.       Ухмылка постепенно сползла с лица бармена, когда в ответ не прозвучало ни звука. Билл даже не повернул головы в сторону зала. Окружающий мир его вообще не волновал.       — Сидеть и ждать — не особо плодотворно, — мягко добавил бармен, чувствуя, как от парня исходит волна дикого напряжения. Он потянулся под стойку и со стуком поставил перед Биллом высокий стакан со льдом и чистой водой. — Налить тебе чего-нибудь покрепче? За счет заведения. А то ты очень уж бледный.       — Ошибаешься, — проигнорировав стакан, тихо ответил Билл. В его карих глазах на секунду вспыхнула глубина. — В моей жизни брать всё в свои руки — это самая большая ошибка. Я полностью полагаюсь на волю того, кто за мной придет. Это меня никогда не подводит. Если мне приказали ждать... Значит, я буду сидеть здесь до самого утра. На привязи.       Бармен замер. Он медленно приподнял светлые брови, разглядывая Билла уже с другим, смешанным чувством — будто перед ним сидел либо философ, либо очень красивый сумасшедший. Но харизма парня взяла верх, и он тихо, добродушно рассмеялся, качая головой.       — Красиво. Высокая поэзия, — он подмигнул Биллу, забирая пустой шейкер. — Ладно, сиди, раз так надо. Надеюсь, твоя «судьба» не заставит тебя долго мучиться. Если передумаешь насчет выпивки — скажи.       Бармен с легкой, понимающей улыбкой отвернулся, мгновенно растворяясь в новой волне подошедших клиентов.       Билл больше не смотрел на бармена. Его взгляд опустился ещё ниже, в глянцевый мрамор стойки, бит музыки вибрировал по поверхности стула, переходя в тело Билла, а в голове стали одна за другой вспыхивать мысли о возможном сценарии:       Вот Мэллори с ноги выбивает тяжелую дверь черного входа, врывается в зал, распугивает эту зажравшуюся толпу выстрелами в потолок и грубо хватает его за шкирку. А может, он прямо сейчас, через секунду, ощутит на своей шее её ледяные пальцы в кожаных перчатках, которые сожмут горло так сильно, что он потеряет сознание от нехватки воздуха прямо здесь, упав лицом в лужу чьего-то пролитого виски. В его израненном воображении Мэллори была обязательно в глухом, длинном плаще до самых лодыжек, возможно, в черной маске — так проявлялась пугающая неизвестность, которую Билл сейчас испытывал по отношению к этой девушке.       В его глазах она сейчас была мутным, огромным черным пятном, которого он ждал со сладким ужасом. Он ведь не видел её целую вечность. Последний раз Билл лицезрел её вблизи в Шарите, почти три месяца назад. Тогда Мэллори была полуживой. В том кошмарном состоянии, когда от трупа её отличала лишь мерная, пищащая линия сердцебиения на электронном табло.       Он просто физически не мог, не позволял себе представить, какой именно она будет сейчас, когда жива. Жива — во всех смыслах этого слова. Избавившаяся от судебного приговора, снявшая те наручники Clejuso, выкупившая свою свободу, вставшая на ноги. Единственная нить, связывавшая его с настоящей Мэллори, заключалась в той записке, что она передала ему через конвоира — бездушно напечатанной строчке с одним прямым приказом. Биллу виделось, что такое сообщение мог составить только жестокий человек, застегнутый на все пуговицы и одетый во всё черное. Его психика отказывалась верить, что Мэллори может существовать вне контекста насилия и изоляции.       Метаквалон постепенно отпускал свои тиски, и на смену сонной покорности пришел мандраж. Время тянулось как раскаленная смола. Прошло еще пять минут. Десять. Мэллори не шла. Она не выбивала двери, не стреляла, не хватала его за волосы.       В груди Билла сердце начало испуганно выпрыгивать из ребер, выколачивая ломаный ритм. Ожидание становилось невыносимой пыткой. Рассудок затапливало паникой:        Где она? Неужели это шутка? Неужели меня обманули, и Том сейчас ворвется сюда, чтобы забрать обратно в пресный Гамбург?       Он больше не мог сидеть неподвижно, уставившись в одну точку. Билл судорожно вдохнул, его плечи дернулись, и он начал нервно озираться по сторонам, ища глазами ту самую «черную фигуру» у входов или в темных тенях.       Билл развернул корпус на барном стуле и посмотрел назад — туда, где прямо за его спиной бурлил огромный, заполненный молодежью танцпол.       В ту же секунду его прошиб парализующий шок. Дар речи испарился. Билл сидел в полуосвещении, абсолютно замерший, лишенный возможности сделать хотя бы вдох, а внутри тела разливалось пугающее, запредельное восхищение.       Она была безумно, инфернально красива.       Вопреки всем его жутким фантазиям о плащах и масках, Мэллори стояла в самом центре танцевального хаоса. На ней было кружевное платье-футляр винного оттенка, которое в рваном свете клуба уходило в опасный цвет черного граната. Оно ультракоротко облегало её фигуру, подчеркивая безупречные изгибы бедер, а вырез «сердечком» без единой лямки открывал вид на изящную линию ключиц и груди. Платье переходило в открытые стройные ноги, увенчанные изящными сапожками на шпильках бордового цвета.        Билл впервые видел её тело настолько обнаженным на людях, но в полумраке клуба взгляд не мог зацепиться за глаза — мешал бордовый отлив её солнцезащитных очков.       Его впервые обдало такой сокрушительной волной шока именно от осознания того, насколько открыто, нагло и бесстрашно она себя вела. В уродливых фантазиях Билла Мэллори пряталась по углам, шуршала полами плаща и скрывала лицо за плотной маской беглянки. Но реальность хлестнула его по щекам: Мэллори Вольф вообще не собиралась прятаться. Ей было абсолютно плевать на телевидение, на прессу, на ищеек её отца. Она стояла в самом эпицентре элитного танцпола, выставив себя на всеобщее обозрение.       Когда под тягучие басы Мэллори лениво подняла руки вверх, раскидывая ладони в такт музыке, софиты безжалостно высветили то, что заставило Билла судорожно сглотнуть. Она не прятала шрамы. На её предплечьях белели тонкие полосы от былых лезвий, а на самой ладони, прямо в ложбине кожи, горел темный, уродливый шрам — вечное напоминание о прошлом. Её бледная кожа была похожа на изрезанный холст. И на этом холсте свежими, кричащими мазками расцветали синяки. Билл видел эти темные пятна на грудной клетке, уходящие под кружево корсета, видел синяки на бедрах там, где платье бесстыдно задиралось вверх при каждом движении её ног. Она не использовала ни капли тонального крема. Не пыталась накинуть на плечи шаль или спрятать увечья в рукава. Мэллори вышла в свет обнаженной в своем уродстве, превратив побои Ксавьера и следы собственного безумия в неприкасаемую власть. Она словно заявляла этой толпе: «Да, я чудовище. Ну же, попробуйте меня поймать». И Билл, глядя на эту леденящую эстетику, понимал, что окончательно теряет рассудок.       Только сейчас, вынырнув из своих мыслей, Билл обратил внимание на то, как на самом деле всё это время толпа вокруг жила, дышала и содрогалась в едином ритме. Пространство взрывалось под тягучий, пропитанный откровенным сексом, но при этом бешено танцевальный припев песни «Mirrors» Наталии Киллс. Басы вибрировали в полу, заставляя людей двигаться быстрее.       И Мэллори двигалась под этот ритм невероятно изящно. Она подняла руки вверх, плавно покачивая бедрами в такт попсовой, знойной музыке. Её лицо было скрыто за стеклами очков, и для Билла это стало персональной, изощренной пыткой. Он не понимал, смотрит она на него или нет. Абсолютно невозможно было угадать, закрыты ли её глаза в блаженстве, или она сквозь бордовый пластик уже несколько минут выжигает в нем дыру, глядя в упор. Это незнание сводило с ума.       Контраст человеческой жизни в зале бил по глазам. Билл отчетливо видел: у каждого, абсолютно у каждого в этой беснующейся массе была своя пассия, своя компания, свой круг. Люди целовались, прижимались, смеялись. И только Мэллори с самого начала стояла совершенно одна. Чужеродный, гордый элемент, которому никто не был нужен.       В какой-то момент на израненных, покрытых помадой губах Мэллори скользнула слабая улыбка, которую Билл даже не успел распознать.       Не переставая двигаться, она лениво протянула руку и буквально вырвала из ближайшей танцующей парочки блондинку. Там все были уже слишком пьяны, музыка орала слишком громко, поэтому парень девушки лишь глупо ухмыльнулся, отступая назад. Девушка была потрясающе красивой — элегантная, аккуратная, с тонкими чертами лица. На ней были короткие шорты и блестящий топ, полностью открывающий плоский, гладкий живот.       Мэллори плавно, с кошачьей грацией увлекла её в танец, а затем резко, по-хозяйски развернула к себе спиной, прижимая девчонку к своему кружевному телу. Они слились в тягучем, грязном полуобъятии.       Билл смотрел на это, не моргая. Каждая клетка его организма вибрировала от дикого экстаза. В груди не было ни капли банального чувства предательства или злости ревнивца. Наоборот — его прошибло тонкое, острое чувство сладкого унижения от того, что Мэллори абсолютно плевала на его эго, показательно обжимаясь с другим человеком прямо у него на глазах. И это приносило ему удовольствие.        Мэллори пошла дальше. Её рука скользнула вниз, нагло, по-мужски ложась на обнаженный живот блондинки. Пальцы Мэллори стали откровенно оглаживать низ её живота, забираясь краем под пояс коротких шорт. Вторая её рука взлетела к лицу девчонки, грубо взяла за подбородок и принудительно приподняла его вверх, прижимая затылок блондинки к своему горлу. Незнакомка в экстазе широко приоткрыла рот, шумно выдыхая Мэллори в лицо свой пьяный восторг от таких ласок. Некоторые люди из компании девушки заинтересовались этим зрелищем и жадно вперили в них свои любопытные взгляды. Мэллори наклонила голову к её шее, собираясь впиться губами в нежную кожу плеча.       И именно в это мгновение, от резкого движения головы, бордовые очки Мэллори едва заметно, на пару миллиметров соскользнули по переносице вниз.       Билла прошибло концентрированным током. Из-за края пластиковой дужки на него в упор, леденящим и абсолютно трезвым взглядом смотрели её зеленые глаза. Под ними уже отчетливо синели жуткие, темные синяки — следы отцовских побоев, которые она даже не пыталась замазать.       В этот секундный проблеск изумрудных глаз Каулитца пришло окончательное осознание: Мэллори устраивала шоу. Настоящее, грязное, порочное шоу, и в этом исполнении она была прекрасна. Билл, как никто другой, знал анатомию сцены, и сейчас он с замиранием сердца узнавал в её движениях себя самого. Она вела себя точно так же, как он в свои лучшие годы перед многотысячными стадионами — она безжалостно, по-хищнически забирала у зала всё внимание, выкручивала чужую волю наизнанку и упивалась своей абсолютной властью. Обычный мужчина захлебнулся бы банальной ревностью, но изломанная психика Билла выдала чистый восторг. Вся эта беснующаяся, пьяная толпа вокруг, вся эта элитная массовка, и даже эта потрясающая блондинка под её руками — были для Мэллори не более чем послушным реквизитом. Декорациями. Потому что, лаская другую женщину, она оставалась безразлична к залу, а её взгляд сквозь бордовый пластик горел только для него одного. Это шоу было срежиссировано эксклюзивно для Билла. Он был её единственным, её избранным зрителем, к чьей шее тянулся невидимый поводок из самого центра танцпола.       Мэллори лениво отстранила от себя блондинку. Её ладонь просто уперлась девчонке в лопатки, обозначая дистанцию, и власть Мэллори проявилась в этом жесте с царственной жестокостью. Захотела — подчинила, захотела — выбросила за ненадобностью. Блондинка на секунду замерла, в её затуманенных алкоголем глазах промелькнуло явное разочарование от того, что эти порочные ласки так резко оборвались. Надув губы, она пьяно покачнулась на высоких каблуках и, поняв, что её больше не замечают, вернулась обратно к своей компании.        А Мэллори повернулась всем корпусом к барной стойке. И начала медленно, издевательски неторопливо идти прямо к Биллу.       Для Каулитца время не просто замедлилось — оно превратилось в густую, застывающую патоку. Окружающий мир, пьяные выкрики, неоновые вспышки — всё это подернулось мутной пеленой, отступая на задний план. Вся его вселенная схлопнулась, сузилась до этой единственной бордовой фигуры, плавно пересекающей зал. Через призму его завороженного, сумасшедшего взгляда это шествие казалось ожившим кинематографическим кадром. Он неотрывно следил за тем, как при каждом шаге на шпильках плотная кружевная ткань гранатового платья туго, соблазнительно натягивается на её бедрах. Тонкая талия, идеальная осанка, несмотря на синяки, и этот хищный, неспешный разворот плеч.       Тягучие басы песни словно начали стихать в его ушах, уступая место другому, куда более страшному звуку. Четкий стук её каблуков по кафельному полу.        Этот знакомый леденящий метроном из берлинского подвала. Звук его личного плена, его кандалов. Сердце забилось так сильно, что Биллу показалось, будто оно сейчас проломит ребра.       Мэллори подошла вплотную. Но вопреки его ожиданиям, она даже не повернула головы в его сторону. Проигнорировав его застывшую фигуру, она с кошачьей грацией опустилась на соседний высокий кожаный стул, сохраняя между ними расстояние в несколько десятков сантиметров.       Словно они были абсолютно, тотально чужими людьми, впервые столкнувшимися в баре на окраине города. Мэллори расправила кружевной подол, изящно закинула ногу на ногу и, повернувшись к стойке, лениво постучала длинным ногтем по мрамору, привлекая внимание уже знакомого Биллу бармена.       — Бурбон со льдом. Двойной, — хрипловато, ласково протянула она, и этот голос, который Билл не слышал три бесконечных месяца, прошил его позвоночник острой, электрической болью.       Каулитц не произнес ни единого слова. Он не мог выдавить из себя ни звука — мышцы лица онемели, а дыхание сперло. Просто сидел, превратившись в изваяние, и бешено сверлил её профиль взглядом сквозь угольную темноту своего макияжа. Он ловил каждую черточку её лица, шрам на нижней губе, матовый блеск бордовых очков. Билл тонул в этой близости, не в силах разорвать дистанцию, пока Мэллори с абсолютным хладнокровием ждала свой напиток, игнорируя его существование.       Бармен ловко крутанул в руке массивный стакан, бросил туда три крупных кубика льда и до краев залил их янтарным, пахнущим дубовой бочкой бурбоном. Стукнув стеклом по мрамору прямо перед Мэллори, парень улыбнулся. Его профессиональный взгляд скользнул по бордовому кружеву, ярким синякам, шрамам на плечах и остановился на очках. В этом заведении не задавали вопросов, здесь ценили стиль.       — Ваш бурбон, мисс, — бармен опёрся ладонями о стойку и, слегка наклонившись к Мэллори, с легкой ухмылкой кивнул в сторону застывшего Билла. — Знаете, вы очень вовремя. Тут рядом со мной последние двадцать минут сидит парень. Симпатичный, мрачный, но уверяет, что ждет «свою судьбу» и никого больше вокруг не замечает. По-моему, вы идеально подходите на эту роль. Не хотите избавить его от одиночества?       Мэллори лениво повернула голову. Лед в её стакане тихо звякнул, когда она приподняла бурбон, салютуя Биллу. На её шраме на нижней губе снова дернулась ласковая усмешка.       — Вот как? Судьбу, значит? — её бархатный голос заставил Билла внутренне содрогнуться. Она развернулась на стуле к фронтмену, лениво оглядывая его густой черный макияж и застегнутую куртку, под которой она уже знала, что совсем ничего нет. — Ну здравствуй, симпатичный и мрачный. Вы тут один? Без девушки?       Билл сглотнул вязкую слюну. Сердце сделало судорожный удар в ребра, но метаквалоновый туман окончательно рассеялся, уступая место сумасшедшему азарту. Он мгновенно включился в её правила игры.        — Один, — сипло, но пугающе уверенно отозвался Билл, даже не пытаясь улыбнуться.        — Отлично, — Мэллори сделала маленький глоток бурбона, смачивая покрытые темной помадой губы. — И как, я похожа на то, чего вы так покорно ждали? Как у вас там со статусом в отношениях? Вы свободны сегодня?       Бармен за стойкой довольно хмыкнул, радуясь, что его сводничество так легко сработало, и потянулся за новой бутылкой, продолжая краем уха слушать этот странный флирт.       Билл подался чуть вперед. Его пальцы с идеальным белым френчем едва заметно потянулись по мрамору стойки в её сторону, но остановились в паре сантиметров.       — Вы ошиблись в формулировке, мисс, — леденяще, тихо, с фатальной искренностью ответил Каулитц, заставляя бармена на секунду замереть с бутылкой в руках. — Слово «свобода» ко мне больше не имеет никакого отношения. Мой статус — пожизненный приговор. Вся моя внутренность... Все мои чувства до последнего нерва уже заняты одной очень жестокой женщиной.       Бармен приподнял брови, внутренне присвистнув от такого «тяжелого подката». «Ну и ну, романтик хренов», — подумал парень.       Но Мэллори лишь удовлетворенно, сыто кивнула от этих слов. Она наигранно вздохнула и пожала обнаженными, покрытыми синяками плечами.       — Оу, как жаль, — протянула она, качая бокал. — Какая досада. А я-то думала, что мы могли бы как-нибудь... Очень интересно провести эту ночь вместе. Вы уверены, что ваши кандалы нельзя расстегнуть хотя бы до утра?       — Уверен, — Билл наконец позволил себе слабую, завороженную полуулыбку, от которой его лицо с черными стрелками стало выглядеть хищным и опасным. — Мой надзиратель не теряет ключи. И я ни за что не захочу сбежать из её камеры.       Бармен, который в этот момент уже вовсю работал шейкером, взбивая кому-то очередной коктейль, слушал этот их разговор «загадками» и с последней фразой Билла почувствовал, как по спине ползет странное, непонятное подозрение. Фразы этих двоих звучали слишком слаженно, слишком интимно для людей, которые встретились тридцать секунд назад. В их голосах, в их позах было слишком много звенящего напряжения.       Парень за стойкой шумно встряхнул шейкер, и, не оборачиваясь, громко, перекрикивая басы Mirrors, весело кинул им:       — Голубчики, вы меня, конечно, извините, но у меня такое ощущение, что вы ни хрена не незнакомцы. Вы точно друг друга впервые видите, а?       Бармен со смехом повернулся к ним лицом, собираясь налить коктейль в бокал... И так и замер с открытым ртом, а шейкер едва не выскользнул из его крепких рук.       Они уже целовались.       Мэллори впилась в его губы, до боли, до треска зубов, выплескивая всю ту горькую тоску, которую прятала за стенами лечебницы под конвоем отца. Билл хрипло, надрывно выдохнул, полностью проваливаясь в этот экстаз. Его пальцы намертво сомкнулись на её обнаженных плечах, вдавливаясь прямо в желто-фиолетовые синяки, но Мэллори лишь яростнее застонала, глубже втягивая его в этот омут. Вкусовые рецепторы обожгло привкусом дорогого бурбона, горького шоколадного «Чапмана» и их собственного, чистого безумия. Мир вокруг них перестал существовать. Басы песни заглушила кровь, стучащая в висках Билла.       Реальность вокруг них треснула.       Бармен так и замер с открытым ртом, а тяжелый металлический шейкер едва не выскользнул из его крепких рук. Парень повидал на своем веку сотни пьяных объятий, быстрых съемов и пошлых ласок у стойки, но такого он не видел никогда. Эти двое не просто целовались. Они выглядели как два смертника, которые пытались выпить друг друга до капли. Парень смотрел на то, как ухоженные пальцы этой странной, избитой девушки в кружевном платье судорожно сминают дорогую кожу на плечах парня, и как сам этот «рок-фронтмен» трясется всем телом, вжимаясь в её плечи с абсолютной, пугающей покорностью. В их сорванном дыхании было столько ломаного и опасного эротизма, что бармен инстинктивно сделал шаг назад, понимая: он только что заглянул в чужой, глубокий и абсолютно неизлечимый ад.       Они оторвались друг от друга, тяжело, хрипло дыша. Поцелуй был безумным, жгучим, но коротким — яркая вспышка.        Бармена больше не существовало. Во всем окружающем мире, среди сизого дыма, больше не существовало никого — были только они двое.       Они замерли в сантиметре друг от друга. Билл, не мигая, смотрел на Мэллори, сквозь бордовые стекла очков едва различая очертания её изумрудных глаз. Мэллори же видела его полностью. Видела его карие, прекрасные подведенные глаза, и в этот момент внутри неё зашкаливало абсолютно всё. Концентрация эмоций под ребрами была настолько дикой, ядовитой и острой, что она, как ни старалась, не могла это скрыть. Мэллори дышала рвано, шумно, с каким-то болезненным всхлипом.       — Билл… — шепотом, сбиваясь с дыхания, выдавила она его имя.        — Что? — так же тихо, сипло отозвался Каулитц, готовый прямо сейчас раствориться в её голосе.       Мэллори не ответила сразу. Она буквально задыхалась от близости его тела. Наклонившись к самому его уху, обжигая кожу хриплым, рваным шепотом, она выдохнула:       — Я запланировала похищение. Но мне нужно, чтобы ты одобрил его.       Она снова отстранилась, заглядывая ему в лицо.        Билл смотрел на нее, чувствуя, как внутри все замерло перед прыжком в бездну. Вокруг них орал и бесновался клуб, а он принимал самое главное решение в своей жизни. Медленно, с непреклонностью Каулитц опустил подбородок вниз, делая один глубокий, осознанный кивок. Да. Он одобрял.       Только после кивка Мэллори медленно потянулась к вырезу своего винного платья. Из чашки корсета Мэллори достала мелко дрожащими руками маленькую капсулу. На её губах скользнула слабая, торжествующая полуулыбка.       Резко повернув голову в сторону, она почти рявкнула на бармена:       — Еще бурбона. Быстро.       Парень послушно, не задавая ни единого вопроса, мигом плеснул в стакан Билла порцию крепкого алкоголя и тут же отошел подальше.       Мэллори повернулась к фронтмену, зажав капсулу между пальцами, и попыталась поднести её к его рту. Билл инстинктивно, на долю секунды отшатнулся назад, упираясь спиной в край барного стула. Его карие глаза испуганно округлились. Это была не та привычная ампула.       — Что это? — хрипло спросил он, чувствуя, как адреналин снова ударил в кровь. — Это... Это явно не Метаквалон.       Мэллори тихо, бархатисто рассмеялась, оценив его проницательность.       — Рогипнол, — ласково, но непреклонно прошептала она, приближая пальцы к его губам. — От него будет небольшая амнезия… Но ты ведь не переживаешь, верно? Я всё возьму в свои руки.       Её пальцы уверенно, мягко проскользнули по его подбородку, надавливая на нижнюю губу и аккуратно проталкивая таблетку Биллу в рот. Каулитц послушно принял её, ощутив горький, химический привкус на языке. Мэллори тут же поднесла к его губам стакан с бурбоном, заставляя сделать один крупный, обжигающий глоток.       Действие Рогипнола, помноженное на крепкий алкоголь, оказалось сокрушительным.       Его выключило почти мгновенно, в считанные секунды. Картинка перед глазами потемнела, басы клуба превратились в глухой подводный гул, а тело в один миг потеряло кости, становясь абсолютно безжизненным манекеном.       Последнее, что Билл успел зафиксировать в своем угасающем сознании — это лицо Мэллори. Она улыбалась своей жуткой, счастливой ухмылкой, крепко придерживая его за плечи, чтобы он не рухнул со стула лицом на стойку. А прямо за её спиной, в багровом полумраке, Мэллори сделала едва заметный, короткий кивок головой. Из темноты за спиной Билла соткалась массивная фигура мужчины. Сильные, безжалостные руки того, кто привез его сюда, вовремя перехватили его обмякшее тело, увлекая назад, в спасительную темноту.        2012 год, 13 июля, дом «Синтетический рай».        Память была заблокирована. Билл не помнил, как его выносили из клуба, как везли и сколько времени прошло.       Он попытался пошевелиться, но тело мгновенно наткнулось на жесткие препятствия. Каулитц дернулся раз, другой, и внутри него ледяной волной взметнулся уже позабытый страх. Он был намертво привязан к тяжелому стулу. Ноги были плотно стиснуты с ножками стула, лишая малейшей опоры, а руки зафиксированы вдоль подлокотников — ни поднять, ни сжать локти. Глаза стягивала абсолютно непроницаемая черная повязка, погружающая его во вселенную тотальной тьмы.       Он сидел неподвижно, запертый в собственном беспомощном теле, и лишь хрипло, рвано дышал в пустоту незнакомого помещения, пытаясь уловить хоть один звук. Напряжение внутри росло, выколачивая бешеный пульс в ушах.       Тишина. Гробовая, стерильная тишина подвала.       И вдруг сквозь этот вакуум донесся едва слышный шорох. Шаг. Еще один. До боли знакомый, размеренный ритм. Она была здесь.       Билл вздрогнул, когда чужое, едва уловимое тепло приблизилось к нему со спины. Воздух всколыхнулся, принеся с собой запах дорогого бурбона и горького шоколадного «Чапмана». В ту же секунду Мэллори, не произнося ни слова, положила ладони ему на плечи. Натянутая, жесткая кожа его застегнутой куртки зыбко скрипнула под её пальцами. Она начала медленно, плавно оглаживать его плечи, и этот тактильный контакт сработал как детонатор.       Амнезия с треском лопнула. В памяти Билла яркими кадрами воскресли неоновые прожектора клуба, басы Наталии Киллс, вкус её поцелуя и рубиновая капсула, которую он добровольно принял из её рук. Всё встало на свои места.       Мэллори наклонилась ниже. Её хриплое дыхание опалило его шею сзади. Билл замер, вытягивая струной позвоночник, когда её губы коснулись его кожи. Она принялась издевательски нежно целовать его шею, поднимаясь выше — прямо туда, где на задней части под тонкими прядями начеса располагалась его татуировка в виде эмблемы Tokio Hotel. Её поцелуи были горячими, влажными, а кончик языка едва заметно очертил контур узора, заставляя Билла судорожно выдохнуть. Она ласкала бренд. Она целовала то, что принадлежало ей.       — Мэллори… — сипло, с трудом ворочая пересохшим языком, выдавил Билл, пытаясь вытащить её на разговор, разрушить это удушающее молчание. — Мэллори, скажи что-нибудь.        Этот односторонний контакт превращался для него в изощренную, изнурительную пытку. Билл до дрожи, до ломоты в костях соскучился по ней за эти месяцы разлуки, и сейчас, когда её губы сминали его кожу, внутри него все выло от желания сорвать путы и просто увидеть её лицо. Убедиться, что она настоящая. Но темнота повязки лишала его этой роскоши, а путы на подлокотниках делали его беспомощным бревном. Мэллори ласкала его, но Билл не мог полностью раствориться в удовольствии от этих поцелуев. Его сознание тонуло в парализующем ужасе. Каждый её вдох, каждое прикосновение были пугающе непредсказуемыми: Билл не видел её движений, не слышал ни единого слова и совершенно не понимал, что она сделает в следующую секунду — укусит до крови, поцелует или ударит. Эта пустота выкручивала его нервы наизнанку.        Она проигнорировала его. Вместо ответа Мэллори лишь остро, болезненно скользнула длинными ногтями по его обнаженным ключицам, заставляя кожу покрыться мурашками, и медленно отступила назад.       Билл остался в темноте, обратившись в один сплошной слух. В тишине раздался резкий стук — один, затем второй. Её бордовые сапожки на шпильках с глухим шлепком упали на пол. Она сбросила обувь. Билл почувствовал, как внутри всё сжалось от полного непонимания происходящего. Почему она отстранилась? Что она делает там, в своей невидимой зоне?       Ответ пришел мгновенно. В следующую секунду Билла обдало резким потоком воздуха, и острая, ледяная металлическая шпилька её снятого сапога со всего размаху, с безжалостной силой впилась ему прямо в горло — в самую яремную вену.       Билл дико, хрипло вскрикнул от неожиданности, инстинктивно пытаясь откинуться назад, но затылок лишь больно врезался в жесткую спинку стула. Метал шпильки давил на хрящи гортани, безжалостно перекрывая кислород. Горло обожгло острой, ослепительной болью. Перед глазами в темноте поплыли кровавые круги, а легкие затребовали воздуха. Но даже сквозь этот чистый панический ужас в его изломанном сознании пульсировала одна единственная мысль: «Я сам. Я сам одобрил это у ворот маминого дома».        Мэллори удерживала шпильку у его горла ровно столько, чтобы он начал задыхаться, а затем резко убрала оружие. Билл судорожно, со свистом втянул в себя воздух, кашляя и хрипя.       Девушка бесшумно обошла стул и опустилась на колени прямо перед ним. Билл чувствовал её тепло своими связанными ногами. Её пальцы в перчатках легли на замок его кожанки у самого подбородка и медленно, скрежеща металлом, поползли вниз. Мэллори аккуратно развела полы куртки в стороны, полностью обнажая его худую грудную клетку, и чуть приспустила тяжелую кожу с его плеч.       Она начала осыпать его грудь поцелуями — быстрыми, жадными, кусая до следов. Её губы спускались всё ниже, к ребрам, к плоскому животу. Каждое её прикосновение в этой слепоте ощущалось Биллом в стократном размере. Контраст между ледяной шпилькой у горла и этим обжигающим теплом её рта выжигал его нервные окончания.        Когда Мэллори коснулась губами низа его живота, Билл не выдержал. Из его груди вырвался низкий, вибрирующий, сорванный стон вожделения.       Хлест.        Сокрушительная, жестокая пощечина наотмашь оборвала его звук на полувздохе.       Удар был такой силы, что голова Билла резко откинулась в сторону, а в ушах оглушительно зазвенело. Повязка на глазах едва не съехала. Кожу щеки мгновенно опалило невыносимым, пульсирующим пожаром, а перед глазами в темноте взорвалась багровая вспышка. Ему было больно и унизительно — Мэллори в очередной раз растоптала его эго.       Человеческая злость и уязвленное достоинство вырвались наружу не через слезы, а через язвительную ухмылку. Билл медленно повернул лицо обратно к ней, тяжело дыша. На его накрашенных губах заиграл насмешливый, дикий оскал.       — Это за что именно, Мэллори? — выплюнул он через хрип, и его голос задрожал от подступившего к горлу экстаза. — За то, что я переломал твои ребра в прошлый раз? Или за то, что сдал тебя с потрохами на суде, а?       Мэллори молчала. Билл слышал лишь её частое, злое дыхание в паре сантиметров от своего лица. И тогда Каулитц тихо, безумно рассмеялся, окончательно сдавая назад все свои позиции. Он подался лицом вперед, в эту глухую темноту, навстречу её руке, и прошептал умоляющим, сорванным шепотом:       — Ударь еще раз, мисс Эйлер. Ну же. Пожалуйста.       Вместо того чтобы выполнить его приказ, Мэллори осталась верна своей автономии. Билл ждал, что она хотя бы тихо, бархатисто рассмеется его покорности, ждал услышать из этой тьмы хоть какой-нибудь звук, но она по-прежнему хранила молчание.       Билл уловил едва слышный шорох — глухой, мягкий стук её коленей о бетонный пол. Мэллори медленно устраивалась прямо между его разведенных и намертво привязанных к ножкам стула ног. Каулитца мгновенно заколотило: крупная, лихорадочная дрожь волной прошила всё его тело, от макушки до кончиков пальцев. Он почувствовал, как её ладони уверенно легли на его бедра, а затем раздался резкий, сухой звук расстегивающейся молнии на джинсах.       Животное напряжение в один миг выкрутило до предела. Билл резко, окончательно потерял слова. Рассудок затапливало паническим угаром. Он перестал понимать, чего хочет на самом деле — закричать, умолять её остановиться, или этот страх перед неизвестностью и был его высшим экстазом. Процесс был запущен, и Билл его не контролировал совсем.       Мэллори подалась вперед, и её горячие, влажные губы издевательски неторопливо обхватил его, принимая до самого основания.       Мучительно прекрасно. Оглушительный спазм удовольствия выжег его изнутри. Терпение Каулитца буквально трещало по швам: раньше, во все их прошлые разы, он всегда контролировал её голову. Он до дрожи любил зарываться рукой в её густые темные волосы, когда она стояла перед ним на коленях, любил сам задавать темп, направлять её движения и силой прижимать к своему телу, утверждая свою власть. Теперь этой возможности не существовало. Его руки были жестко вдавлены в подлокотники, пальцы судорожно царапали дерево, и это бессилие доводило до безумия. Он не знал, в какой момент она решит остановиться.        Но именно из-за этой беспросветной слепоты тактильные и сексуальные ощущения выкрутились на самый максимум. Это определенно был далеко не первый их подобный процесс, но именно в этот раз всё воспринималось совершенно иначе — в стократном, пугающем объеме. Отсутствие зрения обострило каждый мазок её губ, каждое хриплое дыхание у его бедер и тепло её горла, превращая происходящее в сокрушительный, смертельный аттракцион, из которого Билл уже не надеялся выбраться живым.       Мэллори постепенно ускоряла темп, и Каулитц больше не мог сдерживать повторяющихся, ритмичных, рваных вздохов. Его голос сорвался на сухой, хриплый шепот, а к щекам прилил яростный жар. Постепенно, дюйм за дюймом, этот жар расползался, забирался выше, к самой грудной клетке.        Тело Каулитца начало мелко, хаотично дергаться в путах. Живой организм просто не справлялся с тем, что он абсолютно ничего не контролирует. Ему было дико, непривычно, страшно: его пугало то возбуждение, которое он испытывал в этой беспросветной тьме. Билл инстинктивно попытался вырваться, дернул зафиксированные руки и ноги, но Мэллори, разумеется, не дала ему сдвинуться ни на миллиметр. Она продолжала свои ласки — очень точно, очень глубоко, быстро, доводя его до критической точки.       И прямо перед самым концом, когда Билл уже задыхался, готовый уйти в крик, Мэллори резким движением сорвала повязку с его глаз.       Произошла ослепительная визуальная вспышка.       Для Билла реальность обрушилась лавиной красок и жестких контуров. Его зрачки судорожно сузились от резкого света софитов, которые Мэллори искусно настроила на приглушенный, кроваво-красный оттенок. Вместо обычной тусклой люстры подвал заливало глубокое, бордовое, сценическое сияние.       Каулитц судорожно вздохнул и уставился прямо перед собой. Тяжелый стул, к которому он был привязан обмотанной тонкой черной веревкой, стоял ровно напротив гигантского зеркала во всю стену. В этом зеркале Билл в первую же секунду увидел свое собственное отражение: растерзанный рок-идол, распахнутая в стороны черная кожанка, обнажающая покрытую следами помады грудь, потекшая из-под опущенных ресниц слегка черная тушь, горящие томным багрянцем щеки.       Билл судорожно обвел глазами пространство нового плена. Этот подвал был пугающе похож на их предыдущий берлинский склеп, но в нем ощущался иной, дорогой и продуманный комфорт. Здесь было ощутимо теплее, не пахло сыростью, но из-за приглушенных багровых софитов обстановка казалась еще более зловещей, театральной. Сзади них, отражаясь в стекле, высилась двуспальная кровать, застеленная темным бельем. В стороне виднелась массивная деревянная лестница, ведущая наверх — совершенно другой формы и шага, окончательно подтверждающая, что они находятся в новом секретном месте.       Возле кровати стояла тумбочка, и Билл мазнул по ней испуганным взглядом. На её поверхности в ряд, как хирургические инструменты, лежали предметы: пачка шоколадного «Чапмана», блеснувшая металлом зажигалка, компактный канцелярский нож, стерильная игла и абсолютно новая, полная баночка жидкого эфедрона.       Но осмотр окрестностей завершился быстро: Мэллори, ничего не сказав и не посмотрев на Билла, снова вернулась к своей задаче. Ее движения вновь обрели скорость и влажное упорство, и зрачки Билла, расширенные до предела опустились вниз — на Мэллори.       Она все еще не снимала свои солнцезащитные очки. Бордовый пластик зловеще отражал лучи софитов, полностью стирая её взгляд. Она продолжала хранить свое молчание, не издав ни единого звука даже в момент его наивысшего напряжения. Билл чувствовал, что больше просто физически не может на неё смотреть. Но и закрыть глаза, снова провалившись в ту слепую, беспросветную тьму, он тоже был не в силах.       Его взгляд метался, как пойманный в ловушку зверь: от её очков к синякам на её плечах, от тумбочки с лезвиями к бордовому кружеву платья. Он потерял последнюю способность разговаривать или просить об услуге — из его гортани вырывались лишь рваные, повторяющиеся стоны, больше похожие на безвольный плач.       Единственное, что ему оставалось, чтобы окончательно не сойти с ума от этого сенсорного передоза — это неотрывно уставиться прямо напротив себя, в огромное, глянцевое зеркало во всю стену.       Через стекло эта жуткая картина его личной казни предстала во всем своем извращенном величии. Билл смотрел на их отражение и задыхался. Он отчетливо видел в зеркале, как ритмично, плавно качается темная голова Мэллори, как её пряди струятся по её спине и касаются верхнего края платьям как она сидит перед ним на коленях, немного оставив назад таз в упругом винном кружеве, и как её пальцы слегка поднимаются по его бедрам, лениво сжимая ткань джинс. На контрасте с её хищной, развратной уверенностью Билл видел в отражении себя. Наблюдал словно со стороны за своими губами, что непроизвольно открылись и испускали вздохи, за глазами, кажущимися черными и подернутыми дымкой адского вожделения.        Но самым страшным, удушающим триггером был животный страх неминуемого финала. Билл слишком хорошо помнил их прошлое. Мэллори никогда, абсолютно никогда во время этой ласки не позволяла ему кончить. Даже когда он сам контролировал её голову, она с садистским, извращенным удовольствием отстранялась в самую последнюю секунду, оставляя его выть от мучительной, болезненной неудовлетворенности. Билл привык к этой пытке. И сейчас, когда его тело уже горело, приближаясь к критической точке, паника внутри него вывернулась на абсолютный максимум. Его рассудок плавился от дикого, парализующего ожидания: «Прямо сейчас. Вот сейчас она уйдет. Она растворится в этой темноте, отпрянет, бросит меня привязанным, разорвав контакт».       Эта невыносимая, острая неизвестность — знание того, что его эго снова будет растоптано, — парадоксально возбуждала Билла до кровавых пятен перед глазами. Всё смешалось в одну безумную кучу: страх, путы и дикое вожделение к своей мучительнице.        И именно в эту секунду Мэллори поступила по-настоящему милосердно.        Вместо привычного, жестокого обрыва, она, почувствовав его финальную судорогу, рванулась вперед и, наоборот, до самого основания, жадно и глубоко вобрала его. Она позволила ему это. Она подарила ему право на финал. На глазах у собственного отражения, под прицелом невидимого взгляда Мэллори, он излился — шумно, хрипло выгибаясь на стуле и отдавая ей свой сладкий певучий выкрик и последние капли контроля.       На смену возбуждению медленно приползла интимная тишина. В этой тишине Билл, тяжело и хрипло дыша, неотрывно смотрел на темные стекла её очков, ловя в них свое растерзанное отражение.       Мэллори медленно поднялась с колен. Её движения были тягучими, лишенными прежней механической жесткости. Тонкие пальцы взлетели к лицу, зацепили дужки и сняли солнцезащитные очки, опустив их прямо на бетонный пол, где они глухо звякнули пластиком.       Билл судорожно, болезненно выдохнул через рот.       Из глубины света софитов на него глянуло её лицо. Вокруг левого глаза расплылась огромная, грязная фиолетово-желтая гематома, превращая безупречную белизну кожи в избитый холст. Билл подался лицом вперед, насколько позволяли путы, жадно, содрогаясь от глухой ярости, осматривая рваный, темный шрам, который навсегда разделил её нижнюю губу надвое. Перстень Ксавьера уничтожил её прекрасную улыбку.       Внутренности Каулитца скрутило спазмом. Он вытолкнул из легких всего одно слово — глухой, вибрирующий от ненависти вопрос:       — Отец?       Мэллори едва заметно повела обнаженным плечом. В этом жесте сквозило странное, уродливое сочетание полузабытой грусти и кокетства — так преданная дочь хвастается шрамами от любимого кнута. Она слабо улыбнулась и наконец заговорила:       — Это плата. Плата за то, что Вольфы всегда выходят сухими из воды.       Она начала размеренно ходить из стороны в сторону по подвалу, и подол её винного кружевного платья шуршал по бедрам в такт её босым шагам. На её раскрасневшемся лице расцвела сытая, пропитанная ледяным презрением улыбка. Она говорила ласково, но её слова сочились концентрированным ядом:       — Я ведь совершила преступление, Билл. Я украла тебя, посадила на цепь, пичкала дрянью. Я самое настоящее чудовище. Мерзкий, неизлечимый монстр, — Мэллори тихо, бархатисто рассмеялась, глядя на свои босые пальцы. — Я должна была гнить в федеральной тюрьме и подохнуть там в одиночестве под присмотром надзирателей. И что в итоге? — она резко остановилась, повернувшись к нему всем телом, и багровый свет софитов разрезал её силуэт пополам. — Все благодаря великому папочке.        Билл молча, не шевелясь, слушал её безумный манифест. В его карих глазах плескалась страшная, взрослая осознанность.       Мэллори плавно подошла к тумбочке у кровати и взяла тяжелый канцелярский нож. Билл даже не вздрогнул, когда лезвие с тихим шуршанием выдвинулось из пластикового корпуса. Мэллори опустилась перед ним и быстрыми, точными движениями разрезала путы на его лодыжках и запястьях. Жесткие веревки опали на пол. Билл остался сидеть на стуле, полностью свободный, но не способный сделать ни единого движения. Мышцы затекли, а запястья ныли от стягивающих узлов. Он медленно, механически стал потирать покрасневшую кожу, судорожно переваривая реальность. Свобода снова была в его руках, но она была ему не нужна.       Рука девушки снова потянулась к тумбочке, и послышался щелчок открывшейся выдвижной. В следующую секунду Мэллори выпрямилась, и в её ладонях хищно, зеркально блеснул тяжелый холод немецкого железа.       Это были те самые Clejuso.        Настоящие, судебные наручники, в которых она сидела на заседаниях в Берлине.       Каулитц опешил. В голове мгновенно вспыхнул болезненный кадр из зала суда: стеклянная пуленепробиваемая клетка, бледная Мэллори с гордо вскинутым подбородком и эти стальные кольца, впивающиеся в её тонкие запястья под прицелом сотен фотовспышек. Билл вспомнил, как Ксавьер сидел в первом ряду, как его желваки ходили под кожей.        Билл медленно поднялся со стула. Вперил в нее тяжелый, полный укора взгляд:        — Как ты их достала?       — Опять же, папа, — Мэллори ласково перебирала стальные звенья, и этот звук резал тишину подвала, как скальпель. — Один из конвоиров закрытого блока оказался слишком исполнительным. Папа проплатил его лояльность, а я... Я просто перекупила его. Этот реквизит обошелся мне в круглую сумму, но он того стоил.       Она сделала шаг к нему.       — Послушай меня, Билл, — её голос упал до леденящего шепота, а зеленые глаза впились в его лицо с голодной силой. — Я не сумасшедшая — я преступник. И я не получила никакого приговора. Суд оказался кучкой тупых идиотов. Возьми это в свои руки, слышишь? Я твой монстр, ты — судья.        Она резко, с силой отпихнула его тяжелый стул в сторону — ножки скрежетнули по бетону, меняя ракурс. В зеркале во всю стену мгновенно открылся чистый, панорамный вид на огромную двуспальную кровать.        Мэллори не шелохнулась. Она продолжала стоять прямо перед ним, изящно и гордо выпрямив спину. На её лице застыло выражение вызова. Тонкие руки были вытянуты вперед — на её подрагивающих ладонях хищно, зеркально блестел тяжелый холод немецкого железа судебных наручников.       Билл медленно, завороженно протянул руку. Его пальцы с идеальным белым френчем коснулись стальных звеньев Clejuso, перенимая этот реквизит. Метал скользнул в его ладонь, и Билл крепко сжал его, опуская руку вниз.       — Делай абсолютно все, что хочешь, — прошептала девушка, зная: такие слова никогда не останутся для Билла просто фразой или флиртом. Это не вызов, не приказ: это разрешение. Позволение.        Каулитц замолчал. В подвале воцарилась гробовая тишина. В его карих глазах плескался тяжелый, мрачный, бездонный взгляд. Он долго, мучительно долго думал, не двигаясь с места. В его сознании бешено прокручивались кадры: стеклянная клетка на суде, Ксавьер, жуткая фиолетовая гематома вокруг левого глаза Мэллори, шрам на её губе от отцовского перстня... И её безумная, маниакальная просьба наказать её прямо сейчас.       Билл медленно поднял голову, фиксируя взгляд на лице Мэллори. Решение было принято.        Он сделал шаг вперед. Затем второй. Билл пошел на нее вплотную — медленно, непреклонно, сценической походкой, которой раньше подчинял многотысячные стадионы. Которую начал забывать, но вспомнил сейчас — на уровне рефлекса.        С каждым его шагом пространство между ними сгорало, и Мэллори, лишенная своих каблуков, оставалась босой, беззащитной перед его ростом. Чтобы сохранить их зрительный контакт, ей приходилось всё выше и выше запрокидывать голову, вглядываясь в угольную темноту его глаз. Внутри Мэллори всё дрожало от бешеного предвкушения. Её грудь рвано вздымалась под кружевом. Она ждала от него привычной реакции: что он яростно схватит её, грубо швырнет на матрас, подчиняясь её воле, сорвется на физическую силу, как её отец.       Он остановился в сантиметре от её лица, обжигая её дыханием. Его руки оставались опущенными, метал наручников Clejuso тихо звякнул у его бедра. Каулитц гипнотически смотрел в её изумрудные глаза, а затем едва заметно, лениво махнул головой в сторону двуспальной кровати с темным бельем.        В тишине подвала его голос прозвучал как удар хлыста — сухой, тихий, абсолютно приказной шепот, граничащий с равнодушием.         — Ложись.       Мэллори на секунду оцепенела. Каждое её безупречно просчитанное действие, весь её сценарий роковой хозяйки положения в один миг разлетелся в пыль. Она резко почувствовала себя абсолютно беззащитной и ошарашенной. Билл не двигался. Он просто стоял, монолитный и леденящий, молча выжидая, когда она сама подчинится его короткой команде.       Мэллори казалось, будто его карие глаза прожигают её насквозь, выворачивая наизнанку всю её фальшивую неприкасаемость. Билл видел всё. Видел, как крупно, лихорадочно затряслись её обнаженные плечи, покрытые гематомами, видел, как судорожно сжалось её горло. В этот короткий момент Мэллори по-настоящему испугалась Билла. Это странное, властное, лишенное малейших эмоций поведение фронтмена выбило у неё почву из-под ног. Она не знала, что на самом деле им двигала не похоть и не желание подыграть, а глухая, черная, первобытная ярость на Ксавьера. Билл смотрел на следы чужих ударов на её теле, и эта картина выжигала в нем последние остатки жалости.       Мэллори сделала шаг назад, не отрывая от него потрясенного взгляда, а затем медленно, послушно опустилась на кровать, падая спиной на темное белье. Её винное кружевное платье изящно расправилось по матрасу.        Всё происходило пугающе неторопливо. Билл подошел к краю кровати и плавно присел рядом с ней на матрас. Он не стал нависать над ней сразу, не пытался коснуться её кожи. Его лицо оставалось маской — идеальной, пугающей маской хищника с безупречными черными стрелками. Пространство подвала заполнил лишь звук его глубокого, ровного дыхания.       — Подними руки, — довольно спокойно, но свинцово-тяжело произнес Каулитц, нарушая тишину.       Мэллори судорожно вздохнула. Она медленно завела руки за голову, вытягивая запястья вверх по подушке, и до предела зажмурилась. Её веки подрагивали: она отчаянно пыталась справиться с сильным, почти подростковым волнением и паникой, которые вдруг диким пожаром вспыхнули у неё под ребрами.        Только тогда Билл пришел в движение. Он плавно перенес вес тела, нависая над ней всей своей высокой, худой фигурой. Полы его распахнутой кожаной куртки лениво скользнули по её ребрам, отрезая Мэллори от остального мира. Изголовье огромной кровати было выполнено из тяжелого резного дерева с фигурными, короткими колоннами в основании спинки. Метал наручников хищно зазвенел в его пальцах.       Билл грубо перехватил обе её тонкие кисти, соединяя запястья вместе, и одним точным, яростным движением пристегнул их прямо к центральной деревянной балясине у самого матраса. Сухой, металлический щелчок Clejuso эхом ударил по бетонным стенам, намертво запирая Мэллори в её собственном капкане и отдавая её на полную волю его разгорающейся ярости.       Руки Билла двигались пугающе плавно. В его задумчивости не осталось и капли мягкости — это была расчетливая, леденящая неторопливость. Без резких движений он запустил ладонь под лопатки Мэллори, едва ощутимо надавливая.       — Приподнимись.        Она судорожно, уязвимо дернулась ближе к нему, выгибая поясницу и отрывая спину от простыней. Замок на винном кружеве поддался с тихим, металлическим скрежетом. Билл до самого конца расстегнул молнию и лениво стянул ткань вниз, обнажая её тело. Под платьем не было белья. Вообще ничего. Только избитая, бледная кожа в сполохах софитов.       Каулитц отстранился, но не прикоснулся к ней. Вместо этого он спокойно протянул руку к приоткрытой тумбочке, достал пачку шоколадного «Чапмана» и чиркнул зажигалкой. Огонек на секунду выхватил его лицо с идеальными черными стрелками. Затянувшись, Билл выпустил плотную струю сизого дыма вперед, прямо в лицо девушки, и замер, уставившись на Мэллори сверху вниз.       Он рассматривал её обнаженную фигуру. По всему её телу — на бедрах, животе, ключицах — расцветали страшные, уродливые гематомы Ксавьера. Но взгляд Билла намертво приковался к её ребрам. Там белели ровные хирургические швы — следы экстренной операции после того, как он сам, обезумев от страха, ломал ей грудную клетку, вытаскивая её с того света во время передозировки. Ткани уже восстановились, но эти полосы остались вечным напоминанием.       Мэллори молчала, затаив дыхание под прицелом его глаз. Билл медленно опустил широкую ладонь ей на грудь, прямо поверх швов, и под его пальцами бешено, испуганно, как пойманная птица, заколотилось её сердце. Оно буквально выпрыгивало из ребер. Лицо Билла при этом оставалось абсолютно трезвым, спокойным и по-настоящему злым.       Для Мэллори это было слишком непривычно. Вся её система контроля трещала по швам. Едва шевеля губами, она тихо спросила:       — Что это с тобой?…       Билл не убрал ладонь. Его пальцы лениво скользнули по фиолетовому синяку на её плече, оглаживая его, а затем он с глухой, контролируемой злостью резко вдавил ногти прямо в гематому.       — Как он вообще посмел поднять на тебя руку? — прошептал он сквозь зубы.       Мэллори больно скорчилась, выгибаясь на матрасе, её лицо исказилось, но она не издала ни единого звука, упрямо сжав зубы. Внутри неё в эту секунду поднималась ответная, удушающая волна ярости.        Билл посмотрел на сигарету в своих пальцах — она уже вытлела ровно до половины. Его взгляд опустился на её бледную кожу, поднялся к её испуганным зеленым глазам, а затем он издевательски медленно, с силой прижал горящий уголек прямо к её ключице.       Это была их прямая, извращенная «ответочка». Точно так же Мэллори поступала с ним в самом начале, в берлинском подвале, выжигая на его теле свое право собственности. Но сейчас боль ощущалась совершенно иначе. Горький, сладкий ожог отозвался в теле Мэллори диким всплеском эндорфинов. Из её груди вырвался резкий вскрик, который мгновенно перешел в рваный, животный стон. Она судорожно выгнулась в наручниках, пока табак медленно, с шипением тух об её нежную кожу.       Билл молча, не содрогаясь, наблюдал за этой агонией. Когда огонек погас, он небрежно отбросил окурок в сторону темного угла и подался к ней еще ближе. Его пальцы бережно, ласково коснулись свежей, белеющей раны.       — Вот этот ожог от сигареты — это красиво, — тихо, завораживающе прошептал Каулитц, и в его голосе прорезались ноты истинного безумия. — Знаешь почему? Потому что его тебе нанес я.       Он переместил руку ниже, ведя подушечками пальцев по неровным полосам на её ребрах.       — И эти зашитые шрамы на твоих ребрах — это тоже чертовски красиво. Потому что я спасал тебе жизнь, ломая их.       Билл приподнял её голову за подбородок, заставляя смотреть прямо в его карие глаза.       — На твоей ладони глубокий шрам от лезвия, Мэллори. Но и он прекрасен, потому что я его оставил. Мы скрепили ладони кровью. Все, что исходит от меня — священно для тебя. Ты ведь любишь это.        Он перевел взгляд на её плечи, покрытые темными, уродливыми пятнами от ударов Ксавьера, и брезгливо покачал головой. На его губах скользнул брезгливый изгиб.       — А вот эти побои... Вот это настоящее преступление. Твой отец унизил тебя. И я этого так не оставлю.       Мэллори всё еще мелко, лихорадочно дышала, пытаясь отойти от обжигающего болевого шока. Кожа на её ключице пульсировала чистой, сладкой болью, а в воздухе отчетливо пахло гарью и дорогим табаком. Сталь наручников звякнула о дерево изголовья, когда она, превозмогая судорогу, приподняла подбородок. Сквозь плотно сжатые, покрытые темной помадой зубы она едва слышно вытолкнула одно-единственное слово:       — Блондинка…        Билл замер. Он на секунду нахмурился, его глаза удивленно округлились под угольными стрелками смоки-айс. В его зацикленном на Ксавьере мозгу эта фраза вообще не нашла логического ответа.       — О чем ты? — хрипло переспросил он, склоняясь ниже к её лицу.       Мэллори несколько раз рвано моргнула, сглатывая вязкую слюну. Она попыталась пошевелиться, но избитые плечи отозвались глухой, ноющей болью, заставив её тело еще раз крупно вздрогнуть на темных простынях. Наконец, зацепившись взглядом за его лицо, она продолжила свою мысль — тихо, с кошачьей, изломанной усмешкой:       — Блондинка в баре. Когда я обнимала и целовала другую женщину прямо у тебя на глазах. В твоем лице... Во всем твоем виде не было ни капли ревности. Ты смотрел на меня так, будто я делаю что-то абсолютно правильное. Словно тебе это нравилось. А сейчас ты ведешь себя как безумный собственник из-за этих синяков. Как мне тебя понимать, Билл?       Он подался вперед, почти касаясь её истерзанных губ своими, и его тихий, мертвенно-трезвый голос прошил тишину подвала:       — Всё просто, Мэллори. В том, что ты обнимаешь кого-то другого, нет никакой измены. Ты вольна брать от этого мира любое грязное удовольствие, какое пожелаешь. Это власть. Шоу. Это красиво. Но твоя боль, твои слезы и твоя слабость — это совершенно другое. Это принадлежит только мне. Посмотри на себя: когда я пренебрежительно обращаюсь с тобой в постели, когда я заставляю тебя выть, когда я только что выжег эту сигарету на твоей коже — это прекрасно. Знаешь почему? Потому что ты сама выбрала эту кару. Ты сама принесла мне эти наручники. Ты дала мне абсолютное разрешение стать твоим кумиром и… Богом.        Билл сделал паузу, и его пальцы с белым френчем снова жестко, добела вдавились в фиолетовую гематому на её бедре, заставляя Мэллори судорожно втянуть воздух. В его глазах вспыхнуло чистое, фатальное безумие.       — Но его побои на твоем теле уродливы, Мэллори, потому что в них нет твоего выбора. Они означают, что кто-то посмел ломать тебя без твоего на то согласия. Они пахнут твоей слабостью перед ним, а не твоим триумфом.        Каулитц глухо, зловеще усмехнулся, качнув головой. Его ревность не имела ничего общего с банальным страхом потерять женщину.        Мэллори окончательно задохнулась. Этот монолог, эти страшные, деформированные слова Билла ударили по её оголенным нервам сильнее любого наркотика. Она влюбилась в него заново — еще глубже, еще фатальнее, если это вообще было возможно. Она смотрела на него снизу вверх, широко распахнув зеленые глаза, и из её приоткрытого рта вырывался лишь беззвучный, рваный хрип чистейшего религиозного восторга.       Её ручной мальчик выдал такие глубоко ужасные слова, которые идеально, зеркально отражали её собственное сумасшествие. Он принял её правила и возвел их в абсолют.       Билл в этот момент выглядел невероятно красиво. Его лицо оставалось задумчиво-мрачным, лишенным малейшей мягкости. В помещении подвала, подогреваемом багровыми софитами и их собственным тяжелым дыханием, становилось невыносимо, удушающе жарко.       Каулитц медленно, не отрывая от нее леденящего взгляда, повел плечами. Он лениво расстегнул молнию, стянул с себя тяжелую черную кожанку и отбросил её на пол, оставаясь перед ней обнаженным по пояс. В кровавом свете рельефно проступили его худые ребра, бледная кожа, изгибы ключиц и изящная полоса пореза под сердцем.       Мэллори смотрела на эту панораму своего личного, безумного бога, прикованная к изголовью, и просто не могла вымолвить ни слова.       Тень от длинных ресниц Билла неподвижно лежала на бледных скулах, пока брови сошлись в раздумиях.        За свою карьеру он раздал миллион автографов. Он был звездой, которую Мэллори полюбила. В его памяти отчетливо, до мельчайших деталей вспыхнула комната в прошлом доме — её личный музей, посвященный ему. Бесконечные ряды коллекционных дисков, бережно собранные старые автографы и жуткие, безликие манекены, которые она наряжала в его собственные концертные шмотки, воссоздавая его силуэт из пустоты. Она любила этот бренд. Она молилась на его образ. И именно сейчас, глядя на то, как Ксавьер посмел осквернить своими синяками этот изысканный холст её бледной кожи, Билл понял, что пришло время для главного акта его божественной воли. Он должен перекрыть чужое насилие своим присутствием.        Мэллори заслужила то, о чем ни одна из его фанаток никогда не смела даже помыслить. 

II. Invaded 

(Внедрение).

      Вдруг его рука медленно, механически потянулась в сторону приоткрытой тумбочки. Пальцы с идеальным белым френчем уверенно сомкнулись вокруг пластикового корпуса канцелярского ножа.        Каулитц снова повернул голову к Мэллори, и его идеальные брови сошлись у переносицы в хмуром, оценивающем выражении. Он принялся неторопливо, лениво перекидывать нож из руки в руку.       Для Билла любой оставленный им автограф всегда был символом непреодолимой дистанции. Роль кумира подразумевала стеклянную стену: он раздавал свои росчерки миллионам фанаток, но навсегда оставался для них недосягаемым — без единого шанса на реальную плотскую или тем более платоническую связь. Мэллори тоже начинала по ту сторону баррикад, но теперь она лежала прямо перед ним, прикованная сталью к изголовью, тотально, абсолютно в его власти.       И всё же внутри него зияла черная, пульсирующая дыра тревоги. Иллюзия их безопасности уже однажды рухнула. В его воспаленном мозге кровоточащими ранами вспыхнули воспоминания о той проклятой весенней ночи: ослепительные вспышки мигалок, грубые крики полиции, жесткие руки медиков, отрывающих её бездыханное тело от его груди. Том силой утаскивал его прочь, разрывая их связь, и те бесконечные, стерильные месяцы больниц и судов, когда ему не позволяли даже взглянуть на неё.       Билл тяжело сглотнул, скользнув взглядом по уродливым гематомам на её коже. Для него эти синяки, оставленные Ксавьером, перестали быть просто следами отцовских побоев — они превратились в омерзительный символ внешнего мира. Мира, который постоянно, с жестокой настойчивостью пытался вторгнуться в их грязный рай и отобрать у него Мэллори. Внешний мир постоянно тянул к ней свои грязные руки, пытался её сломать, забрать, разлучить их навсегда.       Ему была нужна физическая нить. Якорь, который намертво пришьет её плоть к его собственному существованию. Обычный маркер сотрется. Слова забудутся или их заглушит суд. Но шрам... Глубокий, безжалостно вырезанный и залитый кровью останется с ней навсегда, вплетаясь в её ДНК. Не подпись, которую он ставил на документах и фанатских фотографиях, а имя — вечное тату, по которому другие смогут за секунду понять, кому принадлежит это тело.        Это будет узел, который уже не сможет разрубить ни полиция, ни Том, ни её деспотичный отец.       Мэллори втянула воздух, завороженно следя за каждым его микродвижением.       — В чем дело? — едва слышно, хрипло спросила она.       Билл не ответил сразу. Он опустил на нее тяжелый, бесстыдный взгляд, который медленно, дюйм за дюймом пополз по её обнаженному телу. Фронтмен откровенно, по-хозяйски выбирал идеальное место для своего вечного клейма. Так как синяки Ксавьера занимали почти все внешние стороны её бедер, рук и туловища, взгляд Билла зацепился за единственную чистую, нетронутую зону — внутреннюю сторону её бедер.        Каулитц придвинулся ближе. Его длинный палец осторожно, невесомо коснулся её кожи у самого колена и медленно повел вверх, к основанию бедра. Мэллори крупно, судорожно вздрогнула, поджимая пальцы на ногах от этого контраста ледяных пальцев и горячего воздуха.        — Согни ногу, Мэллори, — шепнул он хриплым от предвкушения голосом. Вольф приподняла колено, и Билл аккуратно согнул её ногу и пристроил её повыше, чтобы ему было максимально удобно работать.       Он заглянул в её широко распахнутые изумрудные глаза:       — Мэллори… Ты помнишь, какую песню я пел тебе там, в нашем прошлом доме? Перед тем, как ты потеряла сознание от передозировки и чуть не умерла на моих руках?       Мэллори на секунду замерла, напрягая память сквозь пелену боли. В подсознании мгновенно вспыхнул тот страшный, зацикленный бред, синие губы, её угасающий пульс и хриплый, надрывный голос Билла, который качал её сердце. Attention. Она вспомнила всё.       — Да… — выдохнула она сквозь зубы, чувствуя, как сердце снова готово пробить ребра. — Я помню, ты пел Attention. Это была моя прекрасная предсмертная колыбельная.       Билл снова улыбался — многозначительно, зловеще и упоительно.       Билл прижал острое лезвие канцелярского ножа к нежной внутренней стороне её поднятого бедра.        — Второй куплет, — донеслось до Мэллори. Его выдох коснулся её живота, а затем она вздрогнула, когда ледяной метал коснулся её горячей кожи над коленом.        Первое движение было самым тяжелым — сталь с тихим, едва слышным хрустом прорезала верхний слой. Мэллори шумно, болезненно зашипела, её пальцы сжались, заставляя наручники Clejuso яростно зазвенеть об изголовье.        Написать целое имя — это не просто нанести быстрый, хаотичный порез. Это была муторная, ювелирная работа. Ему предстояло вывести аккуратными печатными буквами на английском: «Bill Kaulitz». Каждая линия, каждый мелкий штрих букв от «B» до «L» требовали времени.       По мере того как лезвие двигалось, в Билле просыпалось то самое мерзкое, эгоцентричное безумие звезды, которое спало в нем три месяца. Его карие глаза подкрашивал дикий восторг. Прямо сейчас Мэллори снова резко, в один миг превратилась для него в ту самую преданную, помешанную фанатку из первого ряда, которая испытывала запредельное, религиозное восхищение от того, что её недосягаемый кумир оставляет свое имя на её плоти.        Первые темно-рубиновые капли крови выступили на бледной коже ляжки, собираясь в аккуратные ручейки. Они лениво скатывались вниз, тяжело падали на бордовые простыни кровати и мгновенно терялись в этой темно-красной, шелковой бездне.       В ту же секунду в ноздри Билла ударил резкий, густой металлический запах свежей крови. Этот аромат сработал как мощнейший триггер. Адреналин подскочил до критического максимума, заставляя его зрачки расшириться, а сердце — пуститься вскачь. Для Каулитца этот запах был до боли знаком, и сейчас этот наркотический шлейф окончательно сорвал с его разума последние тормоза.       Билл вел лезвие дальше, не обращая внимания на то, как Мэллори выгибается в путах, кусая губы до новых трещин. Буква за буквой, штрих за штрихом. Он забирал её себе. Он выжигал Ксавьера из её памяти, заменяя чужие синяки своим собственным, сочащимся кровью автографом.       После того как последняя буква его фамилии была выведена на сочащейся рубином коже, Билл отстранился, со свистящим дыханием оценивая проделанную работу. Имя было живым. Красивым. Ярко-красным на белой коже девушки, что теперь от и до принадлежала ему.       Сдерживать голод стало физически невозможно. Сладкий запах её крови, смешанный со шлейфом шоколадного «Чапмана», окончательно сорвал замки. Все барьеры рухнули.       — Ничего не хочешь мне сказать? — Билл поднялся выше, оказываясь на уровне ее глаз. Взгляд Мэллори бешено метался — от его лица к кровоточащей ноге и обратно. Она дышала часто, поверхностно, восторженно.        — С… — она выдавила из себя лишь едва различимый писк. Зажмурилась, пытаясь успокоить высоко вздымающуюся грудь. — Спасибо, Билл.        Услышав эту искреннюю, покорную благодарность, Билл крепко сжал веки, понимая, что никогда не был настолько удовлетворен и неудовлетворен одновременно.        Дальше реальность подвала схлопнулась в рваное, безумное, но пугающе осознанное месиво из багровых сполохов софитов, тяжелого хрипа и влажного трения тел. Без лишних прелюдий, ведомый слепым инстинктом собственника, он ворвался в неё, грубо и резко сминая под собой темный шелк простыней.       — Смотри в зеркало,— хрипло шепотом выдохнул Каулитц ей в самые губы. — Раньше все было вслепую. Слепые мотивы, слепые движения. Предыдущий подвал очень похож на этот, но теперь здесь есть зеркало. Изнанка. Ты повесила сюда его, чтобы мы видели свои внутренности своей грязной психики воочию, — он сделал один глубокий толчок, наращивая темп. — Смотри же.          Мэллори тяжело дышала. Ее голова скользнула волосами по подушке, когда она развернулась в сторону. Время словно остановилось, превращаясь в тягучую, порочную панораму. Из-за ракурса кровати в зеркале во всю стену их близость предстала во всем своем извращенном, шокирующем величии. Билл вдалбливался в неё тяжело, ритмично, сдирая последние нити контроля. На бледной спине фронтмена рельефно перекатывались мышцы, ловя багровые блики софитов, а его руки намертво фиксировали её тело.       Мэллори, прикованная к изголовью, превозмогая резь в ребрах, судорожно приподняла согнутую в колене ногу. Она закинула её высоко вверх, удерживая над его поясницей, и её изумрудные глаза, широко распахнутые от шока, намертво приковались к отражению. В глянцевом стекле, прямо в эпицентре этой вакханалии, горело свежее, ярко-красное клеймо. При каждом мощном толчке Билла, при каждом движении её бедер, буквы его имени — Bill Kaulitz — деформировались, сочились свежей кровью и безжалостно размазывались теплой, липкой кровью по её бледной коже и его ладоням.       Глядя на это через зеркало, Мэллори почувствовала, как её рассудок окончательно капитулирует, а к горлу подступает дикий восторг. У неё кружилась голова от абсолютного, нереального ощущения. В её сознании лавиной вспыхнуло прошлое. Ведь она была той самой фанаткой. Одной из миллионов девчонок, которые плакали в подушку под его треки. Она видела тысячи девичьих тел, расписанных маркерами, видела, как фанатки выли на концертах, умоляя об автографе на плакатах или одежде. Но такого автографа... Такого священного, кровавого клейма не было ни у одной женщины в мире. Его удостоилась только она.       Самым сногсшибательным было то, что это не было её приказом. Она не заставляла его. Это была чистая, сумасшедшая инициатива самого Билла — её недосягаемый Бог сам захотел вырезать себя на её плоти. Это было выше любых её мечтаний, глубже самых смелых фантазий.       Билл намеренно, с леденящей трезвостью продолжал причинять ей боль в процессе каждого движения, превращая все в сакральную казнь. Его ладонь взлетела выше, намертво перехватывая тонкую шею Мэллори. Он уложил ладонь на её щеке, давя и фиксируя её голову на подушке, чтобы она не отвернулась от зеркала. Он жестко нажимал пальцами на гортань и щеку, оставляя на её бледной коже мажущие кровавые подтеки от своих испачканных в её же крови пальцев.       Для Мэллори эта жестокость под прицелом их собственного взгляда в зеркале стала высшим пиком блаженства.       Она сорвалась первой. Из её изрезанного рта вырвался громкий, надрывный, судорожный крик катарсиса, который тут же захлебнулся, превращаясь в глубокий, животный стон. Её тело под ним вытянулось струной.        С последним рывком Билл тоже посмотрел в зеркало. Он ненавидел это отражение: этого красивого, бледного, темноволосого парня с потекшим макияжем, который зашел в своем безумии так далеко, переступив через все законы человеческой морали. В стекле он видел чудовище, истерзанного собственной популярностью и этой больной любовью.       Но Мэллори под ним была слишком умопомрачительна. Пение её надрывных криков ложилось на его слух самой сладкой, самой желанной музыкой, какую он когда-либо исполнял, а теплая кровь на его ладонях и пальцах приятно стягивающе подсыхала.       Глядя в отражение на то, как её окровавленная нога с его вырезанным именем судорожно прижимается к его спине, Билл окончательно потерял связь с реальностью. Рассудок сдался. Ослепительная судорога удовольствия выжгла его изнутри дотла. Сорвавшись на глубокий, хриплый, почти болезненный крик, Каулитц рванулся вперед, выгибаясь всем телом, и излился внутри. В этот короткий миг в багровом дыму софитов они оба перестали быть людьми. На глазах у собственного отражения они превратились в единый, сочащийся кровью организм, навсегда запертый в своем мире.       Когда всё закончилось, подвал затопила оглушительная, стерильная тишина. Плотный туман софитов словно осел на бетонный пол. Дикое напряжение, державшее их в тисках последние минуты, полностью исчезло, оставив после себя лишь выжженное спокойствие.       Билл лежал рядом на темных, пропитанных потом и кровью простынях. Его волосы растрепались, а карие глаза, очистившиеся от безумного угара, устало смотрели на Мэллори. Её руки всё еще были прикованы наручниками к деревянной балясине изголовья. Каулитц повернул голову, обводя взглядом её растерзанное, измученное тело.       — Чего ты хочешь теперь? — тихо, опустошенно спросил он. Его голос звучал хрипло, почти бесцветно.       На её бледном лице медленно проступила отрешенная улыбка. Повернув голову к тумбочке, она впилась взглядом в матовую стеклянную баночку эфедрона.       — Я хочу уколоться, Билл, — едва слышно прошептала она сквозь сухие губы. — Раз уж мы снова вместе.       Билл мгновенно насторожился. В памяти за секунду пронеслись синие губы Мэллори, её остывающее тело в ванной и хруст ребер под его ладонями. Она не притрагивалась к дряни с самого момента того страшного передоза.       Каулитц медленно сел на матрасе. Он посмотрел на нее сверху вниз — строго, с леденящей серьезностью — и покачал головой.       — В этот раз я прослежу за процессом, Мэллори, — тяжелым тоном произнес он. — В прошлый раз ты облажалась. Чуть не убила нас обоих. Ты ведь понимаешь: смерть одного из нас означает смерть второго.        Мэллори покорно замерла, даже не пытаясь спорить. Билл, так и не расстегивая стальные кольца на её запястьях, потянулся к тумбочке. Его движения были точными, хирургическими. Он взял новую иглу, вскрыл стерильную баночку и медленно набрал прозрачную жидкость эфедрона в шприц, тщательно отмеряя безопасную дозировку.       Но прежде чем поднести сталь к её коже, он замер, разглядывая мутный раствор на свету.        — Почему именно он, Мэллори? — вдруг тихо спросил Каулитц, переводя потемневший взгляд на её лицо. — Вокруг полно другой дряни. Почему ты выбрала этот чертов эфедрон?       Мэллори слабо, изломанно усмехнулась. Она подалась плечами вперед, насколько позволяли стальные кольца наручников, и заглянула ему в глаза с фанатичной, сытой преданностью.       — Потому что это чистая синтетика, Билл, — ласково, почти шепотом протянула она, и в её наркотической растяжке прорезался леденящий, глубокий смысл. — У него рукотворная природа. В нем нет ничего натурального, естественного или чистого. Его синтезируют из яда, из агрессивной химии. Он искусственный от первой до последней капли, понимаешь? Обман живых рецепторов. Но когда он попадает в кровь... О-о, он мгновенно выстраивает внутри тебя идеальный, персональный рай. И тебе становится абсолютно плевать, что этот рай — фальшивка. Бракованная, глянцевая иллюзия, которая медленно забирает твое тело, подчиняет мышцы и превращает тебя в послушную марионетку. Тебе просто хочется остаться в этом удушающем кайфе навсегда. И умереть в нем, если придется.       Билл замер, и по его позвоночнику пробежала острая электрическая судорога. Слова Мэллори, сказанные с такой интимной, сумасшедшей искренностью, ударили по его оголенным нервам. Она говорила про жидкость в шприце, но Каулитц с пугающей, взрослой осознанностью понимал: она только что с точностью описала их собственные отношения. Их созависимую связь. Они сами синтезировали свой закрытый мир из боли, цепей, наркотиков и изоляции, выстроив искусственные декорации, в которых Билл добровольно согласился стать её марионеткой ради этого удушающего, фатального восхищения.       Мэллори покорно замерла, подставляя руку и даже не пытаясь спорить. Она ждала свою дозу из его рук.       Каулитц больше не задавал вопросов. Его лицо снова превратилось в холодную, леденящую маску хищника с безупречными черными стрелками. Он навис над её левой, поднятой к изголовью рукой. Пальцы Билла осторожно коснулись бледной кожи в районе локтевого сгиба, отыскивая вену среди темных подтеков. Тонкое стальное жало легко прокололо эпидермис. Билл плавно надавил на поршень, вводя синтетический яд прямо в её кровоток.       Приход Мэллори развернулся прямо у него перед глазами. Это зрелище было для Билла настолько интимным, сакральным и чистым, что ощущалось даже ярче, острее, чем весь их недавний акт. Он завороженно смотрел, как её зрачки расширились, полностью сожрав изумрудную радужку, как судорожно выгнулась её шея, а с губ сорвался блаженный, тихий вздох облегчения.        Как только игла покинула вену, Билл отбросил шприц и медленно, гипнотически опустился к её ногам. Прошло не более тридцати секунд. Эфедрон стремительно, мощными толчками сердца расползался по всему кровотоку Мэллори, насыщая каждую клетку её тела.        Еще не успевшая свернуться кровь в глубоких штрихах его вырезанного имени на внутренней стороне бедра мгновенно наполнилась психостимулятором. Тонкие струйки снова лениво заструились по коже ляжки.       Билл прильнул губами к её бедру, прямо к сочащимся буквам своего имени. Намертво зафиксировав её ногу руками, он начал ненасытно слизывать эту теплую, горьковато-металлическую кровь. Ядовитый эфедрон, растворенный в её теле, мгновенно всасывался через слизистую оболочку, напрямую попадая в мозг.       Через считанные мгновения Билла накрыло ответной, сокрушительной волной. Его собственный приход смешался с её эйфорией. Под багровыми лучами софитов они окончательно замкнули эту извращенную, смертоносную петлю, разделяя одну дозу, одну кровь и одну безумную жизнь на двоих.       Приход обоих оставлял после себя вязкую, густую эйфорию. Билл медленно отстранился от её бедра, слизнув с губ последние капли, и тяжело поднялся. Каулитц нашел в ящике приоткрытой тумбочки маленький стальной ключ и точным движением отпер замки наручников. Тяжелое железо с глухим звонком упало на матрас.       Мэллори, разминая затекшие запястья, поднялась с кровати. Всё происходило в абсолютном молчании. Она лениво, ватно натянула обратно свое кружевное платье, даже не пытаясь застегнуть молнию до конца. Они оба были под мощнейшим, чистым приходом — химический эфедрон, который они не употребляли целых три месяца, сейчас ударил по девственно чистым рецепторам с сокрушительной силой. Билла и Мэллори заметно поштормливало, когда они одевались. Покачивались из стороны в сторону, словно марионетки, которым внезапно удлинили нити. Всё вокруг казалось нереальным, глянцевым и бесконечно далеким.       — Идем, — хрипло выдохнула Мэллори, хватая его за руку.       Она повела его в сторону массивной деревянной лестницы. Мэллори шла, сильно шатаясь, припадая на правую ногу — свежие штрихи вырезанного имени на внутренней стороне ляжки нещадно кровоточили при каждом шаге, пачкая подол платья, но они оба абсолютно игнорировали это. На её лице блуждала сытая улыбка.        Билл послушно следовал за ней, переставляя ноги по ступеням вверх. Голова кружилась, а багровый свет софитов наконец сменился темнотой жилых комнат.       — Мэллори… — сипло позвал он, оглядывая незнакомые глухие коридоры сквозь пелену угольных смоки-айс. — Где мы вообще? Что это за дом?       Она остановилась на верхней ступени, медленно повернулась к нему и заглянула в его сузившиеся зрачки. Её изумрудный взгляд искрился запредельным триумфом.       — Помнишь наш разговор в Берлине? — ласково, с наркотической растяжкой прошептала она. — Помнишь, ты спросил меня, в каком доме я хотела бы жить вместе с тобой? До конца наших дней? Помнишь, что я тогда ответила?       Билл судорожно втянулся в себя воздух. Память, подстегнутая эфедроном, выдала четкий, ясный кадр из их прошлого.       — Да… — его голос задрожал. — Ты сказала, что хочешь…       Он не успел договорить. Мэллори толкнула тяжелую дубовую дверь, выведя его в центральный холл, и правда обрушилась на Билла сокрушительной, ослепительной лавиной.       Каулитц буквально замер на месте, а его глаза округлились. Он смотрел по сторонам и не верил собственному разуму. Перед ним предстал в реальности тот самый дом, который она с такой точностью описывала ему в Берлине. Абсолютно всё соответствовало её словам: глухие, матовые черные обои на стенах, поглощающие свет, практически полное отсутствие мебели — только голые пространства, затянутые мраком. Билл судорожно сглотнул, сообразив, что и багровый подвал с софитами внизу был выстроен в точности по её тогдашним мечтам.       Он посмотрел на нее — потрясенный, обезоруженный, не способный вымолвить ни слова от этого пугающего масштаба её одержимости.       Мэллори хрипло, заливисто рассмеялась, искренне наслаждаясь его шоком. Она подалась к нему, обжигая шею дыханием:       — Билл… Я ведь тогда вовсе не мечтала. И не несла бред, как ты подумал. Я просто рассказывала тебе о домике, который на тот момент уже был практически полностью выкуплен и отремонтирован по моему заказу. Мы должны были уехать сюда в ту же неделю… Если бы не чертов передоз. Я не строила иллюзий, Билл. Я просто озвучивала тебе свои готовые планы.       Она сделала паузу, смакуя каждую секунду его ментального краха, и добавила с леденящей улыбкой:       — И город, в котором мы сейчас находимся… Это Засниц. Тот самый Засниц, Билл, где нас никто не откопает. Мы дома.       Земля окончательно ушла у Каулитца из-под ног. Весь этот кошмар, суд, Ксавьер, три месяца разлуки — всё это было лишь временной помехой на пути её безумного плана, который она довела до конца.       Мэллори крепче сжала его ледяные пальцы и, продолжая покачиваться от прихода и прихрамывать на окровавленную ногу, потащила его дальше — к широкой винтовой лестнице, ведущей на второй этаж. На самый верх здания, которое было полностью, эксклюзивно оборудовано под их персональную, финальную сцену.       Они поднимались всё выше, и с каждым шагом Билл чувствовал, как остатки его привычной реальности окончательно рассыпаются в прах. Он шел за ней, как в тумане — полуобнаженный под наброшенной обратно на плечи тяжелой кожаной курткой, в джинсах, покачиваясь от прихода. Вся правда о Заснице, обрушившаяся на него минутой ранее, парализовала его волю.       Они вышли на верхний уровень, и у Каулитца буквально остановилось сердце.       Перед ними открылось гигантское, пугающе темное и монументальное помещение. Это была абсолютная, настоящая сцена. Профессионально выстроенные театральные подмостки из темного дерева уходили вглубь зала, над ними угрожающе высились тяжелые металлические стойки с десятками профессиональных световых пушек, прожекторов и софитов, пока еще безжизненно черных. Прямо перед сценой полукругом расходились ряды для зрителей — пустые, обитые глухим бархатом кресла, утопающие во мраке. Масштаб этой личной арены был колоссальным. Мэллори не просто купила дом — она выстроила внутри него персональный Колизей для своего кумира.       Билл судорожно открыл рот, переводя дикий, расширенный взгляд на амфитеатр, но оглядеть и осознать всё до конца он просто не успел.       Мэллори, ведомая яростным, стремительным наркотическим угаром, резко рванула его на себя. Эфедрон полностью подчинил себе её тело: она вела себя как абсолютно сумасшедшая, её зрачки затопили зеленые глаза, а на губах блуждала безумная, хищная улыбка фанатичного продюсера. Игнорируя кровоточащую ногу и боль в ребрах, она грубо, с силой потащила его вдоль кулис — прямо за сцену, вглубь технического коридора, где горела всего одна бледная лампочка.       — Быстрее, быстрее, мы не успеваем, Билл… Время поджимает, — лихорадочно, сорванным шепотом запричитала она, крепко впиваясь в его запястье. — Шоу должно начаться. Ты звезда. Моя великая, недосягаемая звезда. А я твой менеджер, помнишь? Я всё организую, я устрою тебе лучший тур в твоей жизни.       Мэллори буквально втиснула его в открывшуюся дверь, за которой скрывалось просторное, залитое мертвенно-белым светом помещение гримерной. Здесь пахло свежим лаком, дорогой кожей, пудрой и новой, только что распакованной мебелью. Пространство выглядело абсолютно стерильным и необжитым — ни единой лишней соринки, ни одного следа чьего-либо присутствия. Эта комната годами ждала только одного человека. Мэллори выстроила её как алтарь, терпеливо выжидая, пока её Бог вернется на законный престол.       Под мощным приходом их обоих ощутимо поштормливало, но движения Мэллори обрели автоматическую точность одержимого кукловода.       Она силой усадила ошарашенного фронтмена на стул перед зеркалом. Билл сидел неподвижно, тяжело дыша, пока её пальцы ловко и безжалостно собирали его образ. Он физически чувствовал тепло её ладоней у себя на лице, мягкое прикосновение кистей к бледной коже, но в этих тактильных актах не осталось ни капли человеческой нежности. Мэллори не смотрела ему в глаза — её безумный взгляд был прикован исключительно к отражению. Она оценивала симметрию угольных стрелок смоки-айс, стирала пудрой его человеческую бледность, превращая лицо парня в идеальный, посмертный манекен рок-идола.       Из-за плотного трипа в помещении становилось невыносимо, удушающе душно и жарко. Билл чувствовал себя парализованным, пока Мэллори, бережно и фанатично, натягивала на его худое тело концертный костюм. Это были легендарные доспехи из эры Humanoid — тот самый черный комбинезон с массивными, взлетающими вверх шипами на плечах и жестким кожаным рельефным корсетом, имитирующим мышцы груди и пресса. Эра, которая для всего остального мира давно закончилась, здесь, в Заснице, была законсервирована навечно. Костюм сидел как влитой, но Биллу казалось, что этот экзоскелет медленно сжимает его ребра, окончательно отрезая от реальности. Мэллори быстрыми, судорожными движениями взбивала его фирменный, дерзкий начес, намертво заливая волосы лаком, пока образ не стал безупречно-божественным.       Вдруг она резко обернулась к столу с выдвижными, выхватила оттуда исписанный размашистым почерком лист бумаги и с силой впечатала его в ладонь Билла.       — Повторяй слова. Ты не имеешь права на ошибку, — запричитала она, нависая над ним сверху.       Билл опустил взгляд на лист, и в следующую секунду его сердце пропустило удар. Его карие глаза панически округлились. Это был текст песни Invaded.       — Откуда… Мэллори, откуда у тебя этот текст? — хрипло, сорванным от ужаса голосом прошептал он, переводя взгляд с бумаги на её лицо. — Её демо-версия была только на закрытых серверах студии в Лос-Анджелесе. У нас не было даже готового инструментала, только мой примерный вокал...       Мэллори закинула голову назад и заливисто, безумно рассмеялась. В этом смехе сквозило абсолютное, безграничное торжество. Она наклонилась к его уху, обжигая кожу эфедроновым дыханием:       — Ты что, забыл? Я твоя преданная фанатка, но ещё я менеджер твоего продюсера. У меня есть доступ ко всему, чем ты дышишь, пишешь и прячешь. И инструментал... О, об инструментале не переживай. Я всё взяла в свои руки, Билл. Твоей группы больше нет. Никакого Тома. Никакого Георга. Никакого Густава. Я нашла других музыкантов. Подставных, верных мне людей, которые по нотам, до единого вздоха переписали и воссоздали каждую дорожку без их участия. Звучание будет идеальным. Точно таким же, как в твоей голове. Но в этой музыке теперь нет никого, кроме нас двоих. Я стерла их из твоего творчества.       У него внутри всё похолодело. Это было поражение, приправленное горьким, удушающим привкусом опустошения. Он проиграл. Мэллори не просто украла его тело — она приватизировала его душу. Название песни переводилось как «Внедрение», и этот текст Билл писал от всего сердца, изнывая от одиночества еще задолго до того, как Мэллори впервые заперла его в берлинском подвале. Он изливал в эти строчки свою боль, а теперь эта боль была упакована, спродюсирована и превращена в сценарий её персонального театра.       Мэллори тем временем подбежала к огромному пульту аппаратуры в углу гримерной. Её пальцы яростно щелкали тумблерами, выкручивая частоты на максимум. За стеной, на огромной пустой сцене, глухо и мощно загудела звуковая система, заполняя колоссальное пространство дома вибрацией чужого, стерильного инструментала.       Она обернулась, держа в руке тяжелый беспроводной микрофон. Шатаясь, прихрамывая на кровоточащую, исписанную его именем ногу, Мэллори подошла к Биллу вплотную. Она силой вложила микрофон в его пальцы, сжала их своей ладонью и заглянула прямо в его испуганные глаза.       — Пора, — прошептала она с леденящей, фатальной улыбкой менеджера, отправляющего смертника на эшафот. — Твои поклонники ждут тебя. Выходи.       Мэллори удалилась в зал, оставив Билла в оцепенении. Он смотрел, как перед ним на сцене зажигаются софиты, как колоссальное пустое пространство ждет его выхода, но боялся сделать шаг. Обычная тревога перед выступлением превратилась в парализующее бессилие. Бумага с текстом хрустнула в его руках, когда он смял несчастные строки. Вдруг техническую тишину дома разрезали первые, глухие, вибрирующие аккорды фортепиано.       Нотки клавишных вступили мягко, тягуче, и Билл замер, почувствовав, как земля уходит из-под ног. В его голове этот перелив всегда должен был играть только один человек — Том. Родной брат, умевший дышать с ним в одном музыкальном ритме. Этот звук остановил его на одну мучительную секунду. Фронтмен тяжело, до боли зажмурился. Грудь сдавило такой невыносимой, удушающей тоской, что захотелось выть. Он кристально осознал: он больше никогда не выйдет на сцену вместе со своей группой. Всё это осталось в прошлом. Прежнее будущее, стадионы, братские объятия за кулисами — всё погибло по его собственному выбору, по его фатальной вине.        Но пути назад не было. Переламывая паралич, он медленно побрел на середину подмостков.       Лучи световых софитов безжалостно ударили по его глазам, хищно переливаясь миллиардами мелких бликов по углообразному костюму Черного Лебедя. Билл был неописуемо красив в этот момент — его утонченный силуэт, взлетающие перьевые плечи и бледная фарфоровая кожа в багровом дыму казались произведением искусства. Микрофон в руке заметно задрожал, но он пересилил себя и поднёс его к губам. В пустом помещении раздался его тихий, рваный вдох, усиленный до оглушительного максимума акустическими колонками.        Он запел, и его безумно прекрасный, бархатный голос заполнил мрак: One night, one scream, one echo, Silence louder than before.

Одна ночь, один крик, одно эхо,

Тишина стала громче, чем раньше.

      Он не видел её лица полностью. Ослепляющий свет и десяток метров технической дистанции разделяли их, стирая четкие контуры. Билл видел лишь очертания хрупкой фигуры в центре первого ряда амфитеатра с темными, бесцветными в этом полумраке волосами. Но он знал, чувствовал кожей, что она смотрит на него, не опуская глаз. Слушает, боясь пропустить каждую интонацию, каждый болезненный хрип и судорожный вздох, что сорвется с его накрашенных губ. One tear of blood on the floor, Cold wind through my broken door.

Кровавая слеза падает на пол,

Холодный ветер дует сквозь мою сломанную дверь.

      Музыка перекатывалась через сцену плотными волнами, басы становились тяжелее, объемнее. Инструментал, воссозданный чужими людьми, гремел идеально точной, но мертвенно-стерильной копией оригинальной задумки.  Oh, you're beautiful, 

О, ты прекрасна,

      В этой страшной строчке было его полное смирение перед её уродством. Он признавал её синяки, её шрамы и её безумие своей единственной и высшей святыней. Даже отсюда, сквозь багровую пелену софитов, Билл отчетливо видел, как на её обнаженном, поднятом бедре темнеет расползающееся, неравномерное пятно. Её винное кружевное платье пропитывалось этой влагой. Его имя, его клеймо. Ей не нужен был Билл без костюма, и он соглашался на эту инсценировку, добровольно коронуя её своей гибелью. Don't you go,

Только не уходи,

      Звук его гортани сделался почти плачущим, обнажая животную панику раба перед новой разлукой. В его груди кричала травма тех месяцев лечебниц, судов и давления Тома. Билл панически, до удушья боялся, что внешняя грязная реальность снова ворвется в их дом, откроет кандалы и отберет у него Мэллори. Если она сейчас встанет и исчезнет из этого зала — его космос схлопнется навсегда. I need you so. 

Ты мне так нужна. 

      Это была его точка невозврата. Он признавался ей в том, что этот фальшивый, бракованный рай нужен ему сильнее, чем воздух.       Билл подошел к самому краю подмостков, вглядываясь в тень зала. Наступало время первого припева.       И в этот момент Билл замолчал. Он резко опустил микрофон, давая лицу и инструменталу полную свободу. Это был его излюбленный, фирменный концертный прием на стадионах — замолчать, заставить музыку кричать вместо себя, уступить сцену залу. Но здесь не было многотысячной толпы, готовой подхватить строчку. В этом пустом амфитеатре его молчание превратилось в удушающую, извращенную демонстрацию доверия Мэллори. Музыка ревела в вакууме. Билл неотрывно смотрел на её очертания сквозь пелену света, транслируя ей свой немой, покорный проигрыш. Мэллори принимала это безмолвие с фанатичным упоением.       Как только припев отгремел вхолостую, Билл снова вскинул руку. Голос вернулся на втором куплете — еще более пронзительный, надрывный, наполненный ядовитой эфедроновой эйфорией: No life, no sound, Just you and I, The end feels like the first time. 

Нет жизни, нет звуков,

Только ты и я,

Кажется, впервые наступил конец.

      Музыка стремительно доходила до своего грозового эпицентра. Аппаратура вибрировала под потолком, взрываясь басами. И Билл наконец впустил в микрофон припев, который с леденящей точностью описывал весь их изломанный ад. Каждая строчка баллады была буквально пропитана его фатальным отношением к ней. Фронтмен понимал: всё, что он когда-либо писал в моменты одиночества, подсознательно всегда должно было быть посвящено только Мэллори Вольф.       Он начал активно ходить по сцене, полностью забирая пространство. Костюм хищно переливался. Билл яростно жестикулировал худыми руками с белым френчем, помогая своему голосу пробивать толщу воздуха, отдавая залу последние силы. Dead of the pain that we shared,

Умираю от той боли, которую мы разделяли,

Dead of the glory we had,

Умираю от того счастья, которое у нас было,

It's over, it's over,

Всё кончено, всё кончено,

But I'll always be,

Но я навечно останусь,

Lost in today and the past,

Потерянным в настоящем и прошлом,

Lost in the future we had,

Потерянным в будущем, которое могло бы быть,

It's over, it's over,

Всё кончено, всё кончено,  

But I'll always be Invaded by you.

Но ты навечно внедрилась в меня.

      Последний, сокрушительный аккорд Invaded глухо, мощно завибрировал под потолком зала и стал медленно, тягуче растворяться в пространстве. Вместе с этой затихающей нотой, вместе с финальным, хриплым выдохом Билла в багровом полумраке Засница стихала не просто песня. С ней неотвратимо, безвозвратно угасала вся их долгая, истерзанная история, стирая понятия начала, кульминации и конца. Им предстояло не будущее — комок бесконечных, вязких событий, несущий в себе фальш, яркость, потерянность и непредсказуемость.        Билл замер в центре сцены.        Наркотический угар начал стремительно отпускать рецепторы, оставляя после себя лишь мертвую, ледяную пустыню. Его руки затряслись так крупно, неудержимо, что пальцы потеряли всякую чувствительность. Он больше не мог удерживать пластик. Тяжелый беспроводной микрофон просто выскользнул из его безвольной ладони и с грохотом рухнул прямо на деревянные подмостки сцены.       Оглушительный, резкий технический скрежет от падения, усиленный динамиками, ударил по бетонным стенам дома, заставив воздух содрогнуться. И как только этот грязный звук утих, зал окончательно затопила пустота.       В этой абсолютной пустоте Мэллори медленно поднялась со своего бархатного кресла в самом центре амфитеатра. Её ноги заметно дрожали от пережитого катарсиса. Она стояла босая, с кровоточащей ногой. Её зеленые глаза, очистившиеся от очков, смотрели на сцену абсолютно стеклянным, безэмоциональным взглядом. На избитом лице не дрогнул ни один мускул, но по бледным щекам, смешиваясь с потекшим углем туши, непрерывно и горячо лились слезы.       Мэллори медленно подняла руки и в этой гробовой тишине зааплодировала.       Она аплодировала искренне, но пугающе неторопливо, размеренно. Вместо оглушительного, многотысячного рева стадионов, вместо рукоплесканий безумной толпы фанатов, которые раньше питали его эго, Билл Каулитц стоял один под гаснущими софитами и слушал хрупкие, медленные хлопки всего одной женщины. Одни-единственные ладони во всем мире. Одинокие звуки её рук глухо ударялись о пустые кресла, запечатывая их общую судьбу и ставя финальную, трагическую точку в их неизлечимом приюте.       Билл так и остался стоять в центре сцены. Из-за угасающего эфедронового прихода и токсичного действия наркотика его тело окончательно потеряло прежнюю пластику: мышцы сковало кукольной жесткостью, а лицо превратилось в глухую, лишенную малейших эмоций фарфоровую маску. Точно так же замерла Мэллори. Её взгляд был устремлен вверх, на своего идеального, слепленного ею кумира.        Шоу было окончено. Мэллори получила свой эксклюзивный концерт, а Билл — свое персональное клеймо на её плоти. Одинокая музыка стихла, кандалы упали, но роли въелись в них настолько глубоко, что даже вечность в этих стенах теперь казалась слишком короткой платой за право принадлежать друг другу до самого конца.