1. Старые доски, новые пятна

      Между тем, как осколки Сюаньсу рвут горло, жадно втягивая в себя все, что поддерживало в нем жизнь, поджигая переплетающиеся линии массива, и оглушительным криком, словно кого-то сжигают заживо — всего одна попытка сморгнуть снова пошедшую из глаза кровь. Но этого достаточно, чтобы булькающий смешок вырвался сквозь сжатые потрескавшиеся губы, потому что глаза залиты злобно сдерживаемыми слезами, а не кровью. Потому что тело скручивает изнутри не из-за извращенной привычки Зверя вспоминать о нем на военных собраниях, а долгого никогда по-настоящему не прекращавшегося голода. Потому что руки перетянуты рвущими кожу веревками между ним и старыми обшарпанными досками с выцветшими пятнами крови на широкой перекладине с кривыми, но крепко намотанными на торчащий из нее ржавый крюк узлами.       И Шэнь Цзю наизусть знает каждый неровный изгиб древесины, с закрытыми глазами может обвести контур каждого пятна и назвать точное число каждой выбоины, каждой царапины, каждой трещины и каждой щели, не утруждая себя пересчетом. Во всем гребанном мире существует только одно место, каждый цунь которого он изучил настолько тщательно, что даже Зверь, будь у него хоть вся власть над его разумом, не смог бы воссоздать его так, чтобы Шэнь Цзю не заметил изъянов.       И этот вид — знакомый, мерзкий, удушающий — поднимает в нем что-то. Что-то отвратительное, голодное и настолько дикое, что он не чувствует, как грудь горит от морозного воздуха, а тело сотрясается от непрекращающейся дрожи. Каркающий смех больше похож на хрип. Шэнь Цзю едва ли обращает внимание на резкий рывок за волосы, когда Цю Цзяньло запрокидывает голову, заставляя смотреть на свое все еще отвратительное лицо.       И это смешно. Искаженное лицо, ярость, ненависть и жажда мести в полубезумных почерневших глазах настолько знакомы и так похожи на то, что корчил Зверь, что это очень, очень смешно.       Настолько, что даже не пытается скрыть судорожные хрипы, рвущиеся из горящего горла.       Привычно пустой желудок сводит привычными спазмами, пока знакомые пальцы с аккуратными, ухоженными и чистыми ногтями богатого молодого господина так же привычно скребут по затылку и сдавливают череп с силой, происходящей лишь из желания прихлопнуть, уничтожить, растереть досадное насекомое, посмевшее попасться на глаза. Все настолько знакомо, привычно и обыденно, что Шэнь Цзю не может почувствовать ни досады, ни раздражения, ни злости.       Его жизнь — ебучая комедия и она не собирается заканчиваться даже после его смерти. Гребанное забавное шоу похоже собирается продолжаться до тех пор, пока все ублюдки, которых он хотел сжечь — уже однажды сжег — не получат шанс разорвать его на части. Выгнутая шея ноет, и он может поклясться, что чувствует, как снова хрустит позвоночник, но это ничто, по сравнению с тем, к чему он давно уже привык — абсолютное совершенное и незначительное ничто, по сравнению с тем, что он сделал и вернулся.       Вернулся в дом, который забрал у него Ци-ге. Дом, в котором ожидание пожирало надежду. В котором он трескался, гнулся и ломался, сгорая между верой в обещания и болью. Разрывался от тошноты от голода и голодом от непрекращающейся тошноты, всегда кончающейся рвотой. Отвращения и подчинения боровшихся в адском танце демонических зверей, пытающихся сожрать друг друга.       Ощущения будто сама жизнь вытекает из него с каждой крупицей таявшей надежды, что Ци-ге все еще жив.       Что бы не придумывал Зверь — это никогда не могло сравниться с этим домом. Боль всегда была ему знакома. Боль имела значение, пока была вера, что однажды она прекратится. У Шэнь Цзю ее не было. Его вера — не в окончании боли. Еще до этого дома его научили, что боль не исчезнет никогда. Сломанные вещи никогда не восстановятся. Необратимо искалеченные рабы никогда не выживают. Его слова никогда не будут услышаны. Молчание никогда не отпустит старые клятвы. Боль вызывала отвращение, когда-то давно она пугала.       Пока страшнее всего не стало отпустить и отступить.       Шэнь Цзю цеплялся за тени прошлого так, словно стоит потерять с ними связь, и он исчезнет. Все к чему он стремился, все чего хотел тонкой паутиной покрывало прошлое.       Потому что Шэнь Цзю не мог отпустить. Потому что не хотел отпускать. Потому что это был Ци-ге, и он хотел его ответов. Ответов проклятого идиота. Благородного, величественного нескончаемого идиота, предпочётшего скрыться за маской снисходительного главы секты. И даже если Шэнь Цзю знает, что это делает его еще большим идиотом, — без Ци-ге у него нет ни единой причины продолжать. Без Ци-ге он все равно что ходячий мертвец без хозяина и цели, потому что Ци-ге — это все, а он просто бесчестный одержимый подонок, который не может отпустить. Осколки и звон. Вздох и шаги. Последний разговор и яд. Если Юэ Цинъюань собирался умереть бездарной бесполезной бессмысленной смертью ему следовало попросить Шэнь Цзю самому снести его пустую идиотскую голову.       Возможно, тогда бы он успел перерезать себе горло раньше, чем Юэ Цинъюань кинуться под стрелы как последний идиот.       Тогда он мог бы быть уверен, что его слова, его действия, его желания, сам Шэнь Цзю действительно что-то значили. Но нет. Конечно, нет. Все это никогда ничего не значило. Его слова пусты. Его намерения ядовиты. Его действия опасны. Его существование - угроза.       И несмотря на это, он все еще вернулся.       Вернулся туда, где Ци-ге все еще должен быть жив.       И это означает всё.       Хотя и не меняет, что в повисшей в уголках глаз мокрой дымке — только искаженное злобой, ненавистью и жаждой немедленной крови гримаса Цю Цзяньло, от ударов которого тело стенает, моля о покое, передышке, возможности зализать глубокие и нестираемые раны, пока кровь не перестанет течь, а грубые рубцы не защитят едва прикрытые багровой плотью кости. Удача никогда не проявляла к нему снисхождения, а он в ответ никогда не полагался на нее.       Шэнь Цзю не планировал возвращаться. Он не предсказывал, что это произойдет. Это не было его целью. Ему просто… не повезло. И вернуться, и оказаться именно в том моменте, когда выжить после мести Цю Цзяньло — все равно, что приковать себя к жизни в дрожащем полутрупе. Молодой мастер прекрасно знает, куда надо бить, чтобы не сломать раба. Он знает, что чуть больше силы и перед ним останется калека — бесполезная трата потраченных денег. Шэнь Цзю этого не допустит.       Если он вернулся, чтобы умереть — значит он умрет. Если его смерть здесь будет означать жизнь Ци-ге — он умрет. Если миру нравится смотреть как он умирает — он развлечет его еще раз.       Если Цю Цзяньло хочет возмездия — что ж, он его получит.       Он уже вернулся. Что такое еще одна смерть после бесконечной боли перед доказательством уничтожения всего, что имело значение? Мир, требующий его исчезновения, может пойти на хер и исчезнуть сам, потому что он — жестокая маленькая тварь, привыкшая зубами и когтями вгрызаться в то, что принадлежит ему.       В конце концов, из них с Ци-ге — он всегда был тем, кто не умел отпускать.       Когда-то Шэнь Цзю боялся, что Цю Цзяньло забьет его до смерти в очередном приступе ярости, и он так и не сможет узнать, какое лицо состроит Юэ Ци, когда вернется за ним.       Сейчас он больше не боится. Ему больше не нужно ждать. Голова безвольно свисает без поддержки. Он знает, что единственный раз, когда он чего-то стоил был в чертовой водной тюрьме без ног и драгоценного ядра. Знает, что живой он никому не интересен. Живой, способный говорить и двигаться, вызывает только отвращение.       Он знает, что снова умрет. Знает, потому что все, что он видит — это взгляд Цю Цзяньло лихорадочный, безумный, горящий той же яростью, ослепляющей яростью, что сжигает его изнутри. Потому что все, что он слышит — непрекращающиеся крики Цю Хайтан откуда-то с верхних этажей. И грохот, грохот, грохот. Она бросает вещи, переворачивает мебель и хлопает дверьми. Она кричит, ищет и кричит еще громче, когда не находит.       Шэнь Цзю знает, кого она ищет и зачем.       И это неважно, совершенно не важно, потому что есть лишь мгновение, когда грудь сдавливает и едва заметные хриплые смешки затихают. Один короткий миг, когда все тело сводит спазмом и Шэнь Цзю смеется. Громко, зло, торжествующе, потому что его жизнь все еще чертов фарс, который никогда не прекратится по его воле. Невыносимый хохот вырывается из горла каркающим предзнаменованием смерти, потому что смерть — это выход.       Насколько легкой будет смерть после целой жизни нескончаемой борьбы за выживание и достойное место?       — Тупая грязная тварь!       Рев Цю Цзяньло заглушает свист кнута. Шэнь Цзю даже не притворяется, что пытается увернуться от него. Он смеется, продолжает смеяться, когда весь воздух вышибает резкими хлесткими ударами с силой достаточной, чтобы покалечить, но не убить сразу.       Он задыхается и хрипит.       Он слышит, как трещат ребра и смотрит на старые доски с узором трещин, извивающихся щупальцами и наполняющихся тьмой, пока удары сыпятся один за другим. Жесткие, безжалостные, стремящиеся подарить медленную и мучительную смерть.       Он не видит пятен и лужи свежей крови, собирающейся под ним.       Он — мгновение всепоглощающего безумия. Жажда, застрявшая в плоти. Тысячи стрел, уничтожившие кости. Яд, сжигающий все чего касается.       Он — тварь без сердца и жалости. Сгнить в канаве для таких как он — благословение. Истечь кровью под кнутом — спасение.       Он не может жить без Ци-ге.       Он не хочет, не хочет, не хочет.       И всем остальным придется с этим смириться.       Кнут рвет плоть, жадно расплескивает кровь и крошит кости от силы, с которой Цю Цзяньло наносит каждый удар. Это больно. Это все еще больно. Никогда не прекращает быть больно. Ему всегда было и будет больно. Таких вещей не избежать. Не ему. Тело сотрясается от каждого щелчка. Оно воет в агонии. Оно сопротивляется. Оно не хочет умирать так же, как когда-то Шэнь Цзю, и в этом есть что-то извращенно приятное. Его понимание и единение с изломанным куском плоти — одна из причин, по которым он смог достичь поста горного лорда.       Оскорбления звенят в ушах неразборчивым воем. Зрение скорее концепция, чем инструмент. Череда вспышек в ясном, не прекращающем сотрясаться от смеха сознании.       Что произойдет, когда эти ошметки окровавленного грязного мяса и костей, едва держащиеся вместе и упорно нежелающие умирать все-таки разваляться? Что случится с желанием, силой, сырой, стихийной нетронутой тренировками Ци, бурными водами бурлящей вместе с бушующим в агонии сердцем?       Во что она превратиться?       Шэнь Цзю не знает, но он невыносимо близок к тому, чтобы узнать. Он хочет узнать, почувствовать, стать тем, к чему тянулись бушующие в нем в водной тюрьме отвращение, злоба и голод. Ужасная невыносимая жажда, неспособная ограничиться слишком тесными рамками желания. Она и раньше была с ним. Но годы тьмы и шуршания, скольжения, шума, шума, непрерывного, постоянного, становящегося все громче и громче, пока мысли не начинали путаться, поддаваясь спутанным ритмам, шума вечно текущей кислоты сделали ее больше, сильнее, глубже. Ненасытная бездна, раскрывшаяся внутри разума и пульсирующая, зовущая, требовавшая…       Кровь в горле не дает дышать.       Он был голоден. Сейчас голоден. И всегда голоден. Это шире, чем он помнит, сильнее всего, что он когда-либо чувствовал, но он хочет оторваться и поглощать…       Пожирать, разрывать, вскрывать, уничтожать, забирать.       Тело может быть в агонии, но ему не нужно тело. Оно бесполезное, слабое, маленькое, незначительное.       Скользить и слушать крики, упиваться страхом, следить, преследовать, ловить, утаскивать и сохранять.       Не важно будет у него тело или нет.       Искать, искать, искать, потому что где-то должны быть кости. Ему нужно найти кости. Ему нужны, очень нужны кости. Если нет костей он должен найти. Кости, прах, тело.       Это не помешает ему вернуться.       Ци-ге.       Даже если Юэ Цинъюань вздохнет с облегчением, когда узнает, что ему не придется снова иметь дело с Шэнь Цзю.       Кости Ци-ге… Нет костей Ци-ге. Нет крови Ци-ге.       Он не позволит ему умереть снова.       Ци-ге…       Мысль заикается.       — …ет!.. — неразборчивый крик гаснет в окутывающий разум дымке.       Это все…       Если вторая смерть чем-то и отличается от первой, то для Шэнь Цзю нет никакой разницы.