2. Мгновения утерянной жизни, бесконечность продолжающейся смерти

      Цю Цзяньло досадливо морщится, опуская кнут. Гнев все еще пылает под кожей, возвращая все больше и больше воспоминаний о жаре, раскаляющейся стали и плавящем кожу пламени. Он помнит, как горел. Помнит, как задыхался, потому что отвратительной крысе не хватило ни сил, ни храбрости, чтобы убить его мечом.       Чертова дрянь.       Он даже не заметил, когда затихли последние хрипы. Неблагодарный ублюдок обвис на веревках куском мяса. Ему больше не нужно оставлять его висеть так до следующего дня — в ожидании — пока он не превратиться в скулящего извинения зверя. Ему уже не нужно звать слуг, чтобы убедиться, что мелкая тварь мертва. Лужа крови, растекшаяся по доскам, настолько огромна, что еще немного и испачкает носки его сапог. Будто быстрой смерти было недостаточно. Будто он имел право умереть до того, как Цю Цзяньло заставит его осознать все чертовы ошибки и попробовать на вкус собственные пальцы.       Чертов ублюдок никогда не умел подчиняться. У него был шанс обучить его лучше.       Ему следовало сдержаться, запереть его в ящике и закопать заживо, наслаждаясь медленно затихающими криками.       Подрезать сухожилия и кинуть в загон к свиньям, чтобы к следующему дню не осталось даже костей.       Влить в глотку настой солнечной страсти и продать в бордель как течную суку, готовую к случке.       Обездвижить и срезать по кусочку плоть каждую палочку благовоний до тех пор, пока он не превратиться в визжащее кровавое месиво, а потом поджечь.       Раздробить каждую кость, сточить каждый зуб, засунуть в самый тесный шкаф и не вытаскивать, пока кости не срастутся, чтобы…       — Б-брат?.. Гэгэ! — нежный обеспокоенный голос отвлекает его от мыслей, прогоняя нарастающее пламя ярости прохладным журчанием весеннего ручья.       Цю Цзяньло оборачивается, совсем незаметно сдвигаясь в сторону, чтобы прикрыть большую часть трупа. Эта грязь никогда не была достойна взгляда ласковых янтарных глаз. Никогда при жизни — и тем более не после смерти.       Тан-эр, его милая прелестная Тан-эр двумя тоненькими ручками держится за дверь, заглядывая в подвал почти с трогательной робостью. Ах, он успел забыть какими нежными и мягкими были ее черты в этом возрасте. Как скромно розовые ночные платья окутывали ее непорочную фигуру до того, как в моду вошли неприемлемо открытые и совершенно непристойные для молодой госпожи ее положения мантии, обнажающие изящную белую шею и плавный изгиб ключиц. Какая-то ничтожная пара лет превратила его очаровательную и скромную Тан-эр в образец неподобающей откровенности. Укороченные юбки и выглядывающие из-под полы маленькие стопы в аккуратных туфлях притягивали столько взглядов…       Он едва сдерживал себя, чтобы не ограничить все ее перемещения внутренним двором. Мать была бы очень расстроена. Цю Цзяньло помнит, как она ненавидела оставаться в своих комнатах, день ото дня сидя у картины, заменяющей окно. Она никогда не умела ценить заботы отца. И он думал, что, возможно, понимает.       Но теперь? Когда он вновь обрел счастье видеть воплощение чистой и искренней непорочности в Тан-эр, когда у него есть второй шанс, чтобы исправить ошибки — не допустить этой отвратительной привязанности к вещам, которые всегда были и будут ниже ее достоинства… Его Тан-эр не может снова попасть под все эти жаждущие голодные взгляды. Все эти… непристойные веяния.       Он больше не осмелится пытаться понять настроения матери.       — Тан-эр, я разбудил тебя? Прости, гэгэ следовало…       — Гэ… А-Ло!       Он не успевает закончить извинения. Прерывать старшего грубо, непочтительно и совершенно непростительно настолько, что он должен заставить ее встать на колени на голых досках на целую ночь, чтобы навсегда закрепить в ее милой маленькой головке простейшие правила элементарной вежливости на весь остаток жизни… Но нежное тепло врезается в живот, обхватывает спину и прижимается настолько крепко, насколько хватает силы тонких рук, и он обнаруживает, что возможно, только возможно, на этот раз он сможет понять небрежность ее манер. Теперь у них будет время.       Он об этом позаботится.        Она словно не замечает ни грязи позади него, ни повисшего в воздухе запаха крови и Цю Цзяньло пользуется этим, не колеблясь притягивая Тан-эр ближе, теснее, позволяя ей лепетать, как и раньше, совсем не важные и не имеющие значения глупости. Как она скучала по нему, как тяжело ей было без его направляющей руки.       И ах, конечно, так и должно было быть, когда эта крыса осмелилась поднять на него меч. Конечно, без его заботы Тан-эр никогда бы…       — …если бы не встреча с а-Ло я не знаю… А-Ло, гэгэ, ты должен с ним познакомиться. Когда… когда он появиться, мы сможем снова пожениться и на этот раз… на этот раз…       А-Ло? Не он — другой а-Ло? Кто-то, имевший наглость жениться на его милой Тан-эр?.. Забрать ее невинное сердце и внушить мысль, что это может — имеет — хоть один мельчайший шанс повториться? Когда он жив?       Когда он единственный, кто имеет право прикасаться к ней?       О, конечно, его Тан-эр была в отчаянии без него. Конечно, эта тварь оставила ее беспомощной без его надежных рук, готовых удержать от поспешных необдуманных решений. Даже преодолев церемонию шпильки его маленькая невинная Тан-эр сохранила свою чистую и трепетную наивность. Ему следовало позаботиться о том, чтобы не осталась ни одной возможности для этой трагедии.       Его Тан-эр принадлежит — всегда принадлежала — только ему.       Цю Цзяньло глубоко вдыхает, подавляя готовый вновь заполнить голову жар. На этот раз нет никого, на ком он мог бы выместить подавляющую и бурлящую ярость, взрывающуюся в нем от одной только мысли, что тела его нежной Тан-эр касались чужие грязные недостойные руки.       Кем был этот ублюдок? Что еще он мог себе позволить?       Никому не позволено касаться ее. Он больше не позволит. Если не уничтожить эти порочные мысли сейчас, его невнимательная Тан-эр так и не поймет, как ошибалась, думая, что у других есть право ощутить хоть мгновение гладкости ее кожи. Отныне он будет единственным, кому позволено напрямую прикасаться к ней. Будь то утреннее или вечернее облачение, помощь в омовении или плетение изящных причесок, никто, никто не посмеет ее тронуть. Слуг, конечно, придется высечь. Иначе они не запомнят новых правил. Он уже знает, что попустительство приведет лишь к предательству его доброй воли и пламени…       А его Тан-эр должна понять, что грязным шавкам из убогих подворотен не место рядом с ней. Она выше их. Лучше их.       Тан-эр трогательно всхлипывает в его объятиях, и Цю Цзяньло с силой откладывает мысль, какое наказание постигнет слуг, если они нарушат его приказ. Не оборачиваясь, чтобы проверить достигла ли все-таки кровь его сапог, он осторожно подхватывает маленькую и легкую фигурку Тан-эр на руки, всей душой наслаждаясь кратким удивленным писком. Его милой Тан-эр придется привыкнуть к новым — он твердо намерен перевести все маленькие жесты привязанности, с которыми она была знакома, в постоянную закономерность — привычкам.       В коридоре, опустив голову, их молчаливо и покорно ждет служанка. Цю Цзяньло проигнорировал бы ее в пользу поглаживания густых шелковых волос Тан-эр, если бы не отвратительная перспектива распространения ужасного смрада по всему поместью.       — К рассвету подвал должен быть чист. Мусор утопи в реке, — он не смотрит на опускающую голову все ниже и ниже с каждым его словом служанку. — Не беспокойте нас до завтрака.       Цю Цзяньло уходит не оглядываясь. Ему не интересно, что будет с телом, когда по красиво покрасневшим щекам его Тан-эр скользят блестящие слезы. Маленькая крыса уже мертва. Нет никакого интереса в том, чтобы учить манерам пустую оболочку. Если бы он был жив…       Ах, но эти размышления бессмысленны. Ему следует сосредоточиться на будущем его хрупкой глупенькой Тан-эр, доверчиво прижимающейся к груди и крепко цепляющейся тонкими пальчиками за вышивку на мантиях.       Прижималась ли она так к тому ублюдку, который посмел назвать себя ее мужем?       Он мог бы узнать. Узнать все и исправить, потому что все, что могло произойти пока он был мертв неправильно, неверно, недопустимо.

***

             Среди всего множества заметок, бестиариев и монографий о демонах, граничащих с безумием проклятиях и рожденных духовной энергией монстров нет ни единого упоминания о призраках — редких духовных отпечатках, выброшенных в мир в последние мгновения жизни эмоций — сохранивших способность мыслить. В некоторых особенно смелых в свободном изложении событий и мыслей жизнеописаний странствующих заклинателей даже утверждается, что невесомые сгустки энергий — такие, какими их описывают впечатлительные и пугливые смертные, оказавшиеся если не свидетелями, то находившиеся очень близко к мучительной и далекой от мирной смерти — сохранившие разум и пытавшиеся продолжить оборванное движение, закончить фразу или немедленно отомстить — не более чем вымысел пораженного глубоким потрясением от резкого высвобождения огромного количества негативной, граничащей с демонической энергией разума.       Потому что мстительные духи были распространены, но быстро исчезали без вмешательства заклинателей или странствующих монахов. Потому что сильнейшие заклинатели, погибавшие в мучениях, предательстве или вспышке неизлечимого проклятия исчезали из мира так же быстро как мотыльки, сгорающие в пламени свечей. Потому что никто никогда не видел призрака, движущегося за пределами места смерти — за пределами последней воли, звучащей надрывным воем в ночи ненависти, убивающей каждого, кто осмелиться к нему приблизиться.       Неспособные сохраниться, неспособные выбирать жертв, неспособные даже уйти далеко от собственных останков, они не были настолько же интересны или важны, как очередной гибрид цветка полуночной розовой красавицы, клонящейся ко сну, и кровавого вырвиглазного солнцесвета или ящеровидного крылатого костееда, съевшего этот гибрид и каким-то образом выработавшего яд соответствующий действию его пыльцы, но с присущим этим монстрам эффектом лихорадочного жара на поздних стадиях достаточного, чтобы разрушить плоть и сплавить кости.       Это было нормально. Каким бы любопытным не был учëный, он всегда оказывался достаточно разумным, чтобы сначала позаботиться о предосторожности, чтобы не попасть в места, где его парализует пыльца крохотных розовых соцветий, селящихся в расщелинах коры, которая удивительно быстро может вытолкнуть глаза резким приливом крови, если не заняться парным совершенствованием в течении палочки благовоний после соприкосновения с ней, а после этого столкнуться со стаей ящеровидных крылатых костеедов, начавших селиться рядом с колониями этих адских цветов.        И это только один цветок. Но их было сотни. Постоянно открывающиеся проходы в царство демонов только ухудшали ситуацию, потому что в отличии от отвратительной растительности царства людей, та что приходила оттуда, действительно могла двигаться и имела собственные когти и зубы.       Сохранение жизни всегда оказывалось в приоритете над праздным любопытством к проблеме, которая решала сама себя, если проявить хоть каплю терпения и осторожности.       Были ли случаи, когда злые духи, призраки или скопления мстительной энергии непостижимым образом опознавали бывших родственников или друзей? Когда пытались защитить одного, проклиная или убивая других? Возможно. Были ли об этом записи? Нет. Легенды и местные слухи, переходящие в шепот, чтобы избежать ужасной участи навлечь новое проклятие на всю деревню? Конечно. Были ли они исследованы или приняты во внимание? Нет, нет, нет и еще раз нет.       Потому что чертов цветок, который может сначала парализовать, а затем безвозвратно ослепить, если не позволить какому-нибудь ублюдку с членом трахнуть тебя все еще был в гребанном приоритете. Никто не знал, как появлялись призраки, как, во что и из чего развивались и куда и почему исчезали. Ни один из процессов не был по-настоящему описан, не зайдя дальше праздных размышлений о неустойчивости основанных на намерении энергий, лишенных физического носителя, помогающего удерживаться вместе не рассеиваясь. Размышлений, которые никто так и не нашел времени подтвердить или опровергнуть.       Но, как прекрасно, кажется у Шэнь Цзю появилась невероятно привлекательная возможность узнать все подробности обращения в безмозглую бестелесную голодную, безумную, отчаянную жажду, стремящуюся поглотить все, до чего она сможет дотянуться на собственном опыте.       Он так голоден. Ни разу в своей жизни — ни на улицах, ни в том доме, ни в водной тюрьме он не был так, так невыносимо ужасающе голоден.       У него нет тела — оно разрублено, свалено в мешок и спущено вдоль по реке, чтобы отравлять воду где-нибудь ниже по течению — но он весь горит. Он мертв, окончательно бесповоротно мертв, но все еще продолжает гореть.       Все что он есть это жар, жар, нескончаемый жар, который рассеивается, поглощается, растягивается во все стороны и тает, тает, тает осколками льда, попавшими под солнце и вспыхивающий вновь. Потому что нельзя перестать гореть, когда все что он есть состоит из выжигающего жизнь пламени.       Он знает, что может мыслить. Мысли спутаны, туманны и тонут в обжигающем жаре, неспособном заполнить ноющую требовательную всеобъемлющую пустоту там, где оно вспыхивает, чтобы тут же погаснуть. Если у него когда-то было то, что можно назвать душой, то это определенно оно. Он чувствует, как пустота пульсирует, как пламя пульсирует в ответ. Все что он есть это ритмичная пульсация, эхом колышущая пламя, на которую давит, душит и вытягивает нечто, чего он не видит, не слышит, не понимает.       И оно повсюду.       Он не видит, что это, но оно вцепилось в него тисками, способными дробить кости, которых у него теперь уже определенно нет, но есть воспоминания о сопровождающей их треск боли и оно всплывает словно по команде невидимых когтей, потрошащих разум и продолжающих тянуть. Оно повсюду, со всех сторон и оно огромно, беспощадно и монотонно. Скорее чувство, чем существо, скорее идея, чем концепция, но оно сильное, жадное, неповоротливое и пустое.       Словно сосуд, пустой сосуд, жаждущий его жара так же сильно, как он жаждет утолить свой бесконечный голод.       И, о, как же он хочет избавиться от этого жара, от боли, от нескончаемой, непрекращающейся агонии. Как приятно и просто было бы позволить этому поглотить его пламя, забрать его боль.       Настолько, настолько просто, что он скорее поддастся собственному голоду и сам пожрет это нечто, чем поверит, что пока хоть одна его часть все еще существует что-то может быть просто.       Он знаком с болью. Если оно думает, что получит его, вытягивая воспоминания о боли, оно может засунуть все ожидания себе в задницу. Это его память, его мысли, и его гребанное посмертие. Оно утолит его жажду, оно утолит его голод, он так давно его чувствует.       Он должен попасть к Ци-гэ.       Ему не интересно быть очередной игрушкой огромного нечто, пытающегося высосать всю его энергию, не оставив ни капли. Именно это же и происходит, верно? Вот причина, по которой ни один заклинатель не стал призраком, хотя бы слабым облаком задержавшегося духа.       Ему нужно найти живого, дышащего, теплого Ци-гэ.       Укрощенной, прирученной и послушной Ци, наверное, так приятно и просто питаться. Чего стоит высосать досуха безмятежное озеро, готовое течь туда, куда будет проложен ручей?       Никаких тел, никаких костей, никаких, никаких сломанных, разбитых, уничтоженных мечей. Тепло, живое, ему очень-очень нужно. Он так голоден.       Но необученные дикие таланты другие. Их Ци дикая, рванная, пылающая, потакающая сильным, таким же как она необузданным эмоциям. И он может чувствовать это пламя вокруг себя, питаемое жаждой, голодом, болью, болью, болью…       Ему нужно, он хочет… он так хочет… что-то. Что-нибудь, что утолит его голод. Он хочет Ци-гэ. Но он не может съесть Ци-гэ…       Оно заглушает голод болью.       Нужны… кости? Плоть. Кровь. Тепло. Ему нужно тепло. Он не хочет лишаться тепла…       Оно боится его голода.       Это все, что ему нужно.       И он воет. Это крик, это хрип, это шелест ветра и рычание водопада, урчание дикого зверя. Он не слышит, но ему не нужно слышать. Он не видит, но ему не нужно видеть. Он чувствует, как оно дрожит от его воя. Словно понимает, что добыча собирается ускользнуть и продолжает сжимать, сдавливая пламя, копаясь в памяти.       Тени. Холод. Жизнь. Тепло. Вспышка. Много вспышек. Вспышки теплые. Вспышки яркие. Ему нужно…       Его пламя, его силу, единственное, что смогло остаться неиспорченным.       Он видит их. Он чует их. Он может… может схватить. Может поглотить.       Если он станет сильнее, шире, гораздо более буйным, диким неуправляемым, безумным… оно сломается. Оно должно отпустить, оно не сможет не отпустить. Оно слишком медленное, слишком огромное и неповоротливое, чтобы попытаться подстроиться и укротить ужасно примитивную и свободную Ци, стремящуюся в разные стороны сотнями тонких потоков, разветвляющихся на сотню еще более тонких нитей, сплетающихся со всем, до чего смогут дотянуться так, что нечто, хватающееся за яркие всплески чистого духа не сможет отделить одно от другого.       Хруст костей. Костей? Тепло разливается. Кости твердые. Кости хрустят. Приятно. Тепло повсюду. Тепло вкусное. Ему нужно тепло. Тепла… достаточно. Тепло… Ци-гэ? Да. Тепло…       Он урчит. Он знает, что рядом есть что-то еще. Он может это удержать. Ему не нужно это видеть, он сможет увидеть это потом. Он не знает, но уверен, что сможет. Это просто. Не важно, как оно выглядит, если он может это высушить. Это единственное, что может быть просто. Рычи, цепляйся и рви, рви, рви, пока не ослабнет сопротивление, пока запах смерти не заполнит мысли. Он вгрызается во что-то, что тоже горит. Оно другое. Отличное от него и отличное от нечто. Но… ммм… оно может утолить его голод. Он может поглотить его так, как нечто пытается поглотить его. И это…       Вкусно.       Нечто колеблется, утренним туманом расползаясь от нарастающего жара. Оно ослабляет, отпускает хватку, и он чувствует момент, когда нужно бежать. Он знает, когда стоит сражаться. Это не тот случай.       Он тянется к останкам того, что поглотил. Ему нужен кусок этого. Пока он не вернется к собственным останкам, ему нужно закрепиться. Проклятие проще сохранить в сосуде. Он дух, он проклятие. Ему нужен сосуд.       Жар впитывается в осколок того, что раньше сдерживало свое собственное пламя. Легко подстраивается, нитями оплетая его, и заставляя нечто запинаться, словно хватая когтями воздух. Оно не ушло. Оно все еще здесь, но присутствие этого… пассивнее. Оно тянет его, но слабее, гораздо слабее. Бурная река, стремившаяся в необъятную пустоту, сужается до тонкого ручья.       И Шэнь… Шэнь Цзю выдыхает. И открывает глаза. И он все еще бестелесный дух, но… у него есть форма.       Мир перед глазами дрожит и рябит разноцветными вспышками. Серый монохром опутывают яркие ледяные нити, бушующее пламя и легкое касание водянистых вязких капель. От попыток сосредоточиться на чем-то одном кружится голова. И, конечно, у него снова есть голова.       Шэнь Цзю пытается сосредоточится на своих руках. Они бледные, скорее серые, чем белые и чертовски прозрачные. Длинные изогнутые когти выглядят отвратительно. Неуместно длинные тонкие шипы ровной полосой выступают из-под кожи. Он пытается дотронуться до одного из них, и он… легко гнется под пальцами, но тут же твердеет, стоит только коснуться кончика. Ему… нужно придумать как это исправить. Когти… могут быть полезны, но они слишком длинные, кривые, странно согнутые и небольшие узкие зазубрины находятся совсем не там, где должны. Шэнь Цзю даже думать не хочет про эти… шипы.       Фу. Если он не придумает как привести это безобразие в порядок, ему придется… придумать как это отрезать. Отлично. Прекрасно. Боги, он не собирается ходить с обнаженными запястьями. То, что он давно распрощался с гордостью, не значит, что в нем не осталось ни капли чувства приличия.       Он не какой-то чертов Зверь.       Единственное, что делает ситуацию чуть лучше — на нем есть одежда. Это рванные лохмотья, которые… Шэнь Цзю не знает. Те ли это обрывки мантий, в которых он умер в первый раз, укороченная роба слуги или их странная смесь. Возможно… он ловит себя на мысли, что ему все равно. У него будет время украсть одежду. Это может подождать.       Он поворачивает голову и… это неожиданно.       Во-первых, становится до боли очевидно, что один из его глаз не видит. Он касается левой стороны лица и вздрагивает, когда кончики пальцев проваливаются в глазницу и касаются кости. Шэнь Цзю резко отдергивает руку, встряхивая ею, словно пытаясь смахнуть кровь. Отвратительно. Совершенно отвратительно, потому что единственное объяснение, которое он может найти — или ему не хватает силы, чтобы… восстановить нормальный вид, или спутанная вереница воспоминаний о боли и пытках исказила его образ. И ни один из вариантов не предполагает быстрое решение проблемы. Ему придется ходить разбитой марионеткой с искривленными чертами.       Фу. Абсолютно неприемлемо.       Во-вторых, у его ног лежит труп. Хотя, возможно, уместнее было бы назвать это останками. Черный, усыпанный костяными наростами панцирь расколот, внутренности обрывками раскиданы вокруг. Нет ни головы, ни большей части лап. Один из оставшихся прикрепленным к телу суставов выгнут и сплющен. Шэнь Цзю морщится, но все равно переворачивает остатки панциря босой ногой.       Остатки пламени тлеют углями где-то в глубине между последней лапой и сохранившейся нетронутой частью более светлого брюха. Голод вспыхивает с неожиданной силой, и он словно завороженный тянется к готовому угаснуть пламени. Нечто на краю сознания продолжает тянуть тонкие ручейки жара.       Когти достаточно длинные, чтобы захватить тонкий полупрозрачный черепок внутреннего скелета, и достаточно прочные, чтобы без усилий вырвать его из тела. Разгрызать его клыками приятно. Жар на мгновение усиливается, и он сглатывает, чувствуя, как вдалеке отзывается похожим пламенем множество вспышек.       Он голоден. Он мог бы…       Шэнь Цзю резко вздрагивает, внимательнее всматриваясь в останки… он знает, что это за тварь. Точно так же, как знает, почему и как она оказалась в таком состоянии. Это…       Фу. Теперь Шэнь Цзю может понять откуда, черт возьми, у него на руках появились отвратительные тонкие — смешно, он мог бы поставить на это свое посмертие — очень ядовитые шипы.       Замечательно.       Он… он проглотил гребанного демонического паука. Проклятого плотоядного краснобрюхого паука с ядовитыми шипами.       Вот блять.       Он все еще голоден. Так сильно голоден.       Но это помогло, все еще помогает. И он… Эти твари живут колониями, строя огромные общие гнезда.       Блять.       Он собирается сделать это снова. А потом еще раз, еще и еще…       Шэнь Цзю ненавидит, ненавидит, по-настоящему, искренне ненавидит этот мир и свою отвратительную, ужасную, ушедшую от него очевидно на небеса чествовать богов, потому что любую менее почетную причину он признавать отказывается, удачу, решившую, что подсунуть ему дурацких пауков будет отличной идеей. Демонические змеи были бы лучше. Буквально что угодно было бы лучше…       Возможно, помимо всего что описано в секции его библиотеки, которая была посвящена исключительно демоническим тварям и монстрам каким-либо образом связанными с насекомыми, напоминающими тараканов или червей, богомолов или…       Хорошо. Отлично. Прекрасно. Его это не волнует.       Если где-то между проклятиями и отвращением проскальзывает мысль, что демонические пауки все еще лучше, чем люди, какими бы мерзкими не были некоторые из них, Шэнь Цзю она тоже не волнует, как не может волновать то, чего не было и быть совершенно не могло.       Ци-гэ бы это не понравилось.       А у него и так более чем достаточно причин, чтобы отвернуться даже от намека на искаженную тень Шэнь Цзю. Ему не нужна еще одна.       

***

      Хриплый стон срывается с губ. Во тьме открытые глаза подобны пустым глазницам, наполненным песком и осколками камней.       Он открывает их во тьме. Закрывает во тьме. Моргает во тьме. Вокруг темно, всегда темно, тихо и холодно, холодно, тихо и темно.       Иногда он думает, что не видит.       Иногда он думает, что не слышит.       Иногда перестает дышать.       Это ритм — бесконечный цикл ощущений и онемения. Бытия пустой оболочкой и пробуждения ноющим сгустком агонии, воющим, скулящим, молящим, молящим, молящим о снисхождении, о прощении, о последнем отчаянном шансе. Глотке воздуха перед утоплением. Яркой вспышке света перед падением в бездонную пропасть.       Он открывает глаза во тьме. Он закрывает глаза во тьме. Боль, холод и мрак. Мрак, холод и боль.       Он снова здесь. Они все снова с ним. Он никогда не уходил и никогда не уйдет. Он снова умирающим от голода и жажды нищим молит на коленях у глухой безучастной стены о кратком мгновении потерянной жизни, как о последней капле воды перед задержавшейся смертью. Он снова один. Он снова лишен света. Снова лишен жизни.       Он просыпается во тьме. Он засыпает во тьме. Он не спит во тьме и не видит тьму. Он существует во тьме, но тьма могла бы быть иллюзией, и он все равно не смог бы узнать об этом, потому что все что есть вокруг это тьма, все что есть он это тьма.       Здесь всегда тихо. Он — единственный звук. Его крик единственный шум. Его дыхание единственный ориентир.       Возможно, он давно уже мертв. Возможно, он все еще жив. Боль — угасающее пламя, струящееся по обугленным веткам к иссохшим полям в поисках возрождения, новой жатвы. Пожирания, разрастания, уничтожения. Бесконечных нескончаемых восхождения и падения сменяющих друг друга быстрее вздоха и яростнее крика.       Он тонет во тьме. Он всплывает во тьме. Тьма могла бы быть подобна воде, если бы не лежала на груди, дробя ребра, и не давила на плечи тяжестью сотен скал, лавиной обрушившихся с расколотых тьмою небес.       Обрубки пальцев скребут о плечи и царапают скалы, ломаясь, сминаясь и отрастая вновь, чтобы ломаться, сминаться, осыпаться пеплом и собираться кривыми осколками — неподходящими друг другу частями сложной головоломки. Дыхание прерывается, заикается и продолжается. Никогда не замирает, никогда не начинается. Как не может замереть только то, что никогда не существовало.       Он мог никогда не существовать и не понять. Он мог быть всем, о чем шептали стены и прерывистые сны и не понять. Он мог понять и не поверить.       Он — мгновение тьмы. Тьма — его вечность.        Кости хрустят о камни. Кости ломаются о камни. Кожа рвется, сшивается и расползается. Снова, снова и снова. Крик не прекращается. Вой тонет в тишине. Тишина глотает вдох. Они никогда не останавливаются, никогда не прерываются и не затихают. Он кричит и воет скорбно, воет угрожающе, воет, воет и воет побитой озлобленной псиной.       Он хочет. Он жаждет. Он молит. Он пытается, пытается, пытается, пытается…       Вспышки целой жизни прорезают тьму жестокой насмешкой. Он знает тьму. Тьма обманчива, тьма жестока, тьма пожирает каждый клочок его тела, каждый обрывок мысли, каждое движение души.       Он знает, что это лишь иллюзия. Он знает, что это правда. Он знает, что нет ни единого ничтожного шанса покинуть пещеры. Он знает, как их покинуть.       Он — осколок души. Он — потерянное бремя жизни.       Он не может оборвать вой, не может заглушить крик. Он один, он всегда был здесь один.       Лязг и вой не умолкают. Голодная тварь скулит.       Он не может вернуться. Он скован. Тварь скользит по тьме. Она ждет. Она умеет ждать       Он не может вернуться к…       Тварь урчит.       Кому?..       Он не уходил. Он не уйдет. Некуда идти, когда за пределами тьмы нет ничего кроме тьмы, потому что не существует ничего отличного от тьмы. Иллюзии во тьме эфемерны как рябь на воде. Движение расходящихся волн от касания грязной ладони. Всплеск небрежно брошенного камня.       Кто его бросил?       Он помнит, но не понимает. Память настолько же ненадежна, как и все что его окружает. Она могла быть на этом вдохе, но на следующим ее не будет. Будут мысли, будет крик и будет боль. Он будет помнить их, но не помнить рябь, брошенный камень и тонкую костлявую руку с обломанными ногтями. Будет помнить тьму, помнить холод и помнить острую воющую тварь, выжигающую его изнутри, но не помнить себя. Память — бабочка однодневка. Мотылек, увязший в паутине.       В толстом тесном коконе он может быть настолько же жив, насколько и мертв. Может метаться, пытаясь выбраться настолько же отчаянно, как и замерев, сжатый со всех сторон не в силах пошевелится.       Они одинаковы. Он, его память, его тело, то, что он зовет тварью. Все они заперты в холодных камнях отчаянно кидаясь на скалы, на себя, друг на друга. Всегда ускользая, всегда рассыпаясь, всегда засыпая. Никогда не встречаясь, никогда не объединяясь.       Возможно, в тот момент, когда они проснутся вместе, тьма расколется, разлетится мириадами зеркальных обломков, отражая мир, скрывающийся в самой ее глубине.       Он закрывает глаза во тьме. Он открывает глаза во тьме.       Тварь смотрит на него сквозь тьму.       Он помнит ее.       И она его тоже.