3. Бегство – дорога мудрости, бесславная смерть – удел дураков

      Вэй Цинвэй смотрит на серое зимнее небо, которое напополам рассекает бледная красная полоса восходящего солнца, сокрытого дымкой низко висящих облаков, и продолжает думать, что пусть это будет сотый или тысячный раз, когда он замирает не в силах отвести взгляд — тусклое сияние рассвета все еще лучшее, что он видел за последнее десятилетие.       Возможность вновь наслаждаться видом чистого небосвода, лишенного широкого разреза крыльев визжащих тварей, числу и видам которых не было предела, — все еще лучшее, что случалось со всеми со дня смерти Юэ-шисюна.       Он до сих пор помнит, как связь между ними натянулась, треща ломающимися костями и выворачиваясь рвущимися жилами больнее и яростнее, чем с обжигающей смертью Лю Цингэ…       — Все в порядке?       Вэй Цинвэй оборачивается, встречаясь с усталыми, но вновь начавшими обретать живой блеск глазами А-Фана. Он стоит всего в нескольких шагах от него и щурится не столько обеспокоенный, сколько просто удивленный. Кажется, он уже несколько раз пытался его окликнуть, а Вэй Цинвэй снова не заметил, слишком поглощенный светлой дымкой облаков. Но это нормально. Со всем, через что им пришлось пройти после объединения царств… краткое оцепенение при взгляде на неиспорченное уродливым кровавым демоническим сиянием небо — всего лишь пустяк.       А-Фану даже не нужно читать его мыслей — он и сам думает о том же, показывая одну из тех редких робких улыбок, которые с течением лет бесконечных поражений и смертей совсем исчезли с его лица.       Лица, которое выглядит теперь таким молодым…       Вэй Цинвэй отвык видеть его таким. Отвык видеть таким себя. Боги, он никогда не думал, что расплачется, если снова увидит свою руку теплой, подвижной и прикрепленной к телу, а не холодной сталью лежащей рядом после каждого мгновения благословенного отдыха, тишины и обманчиво спокойного шиченя, проведенного в хрупкой безопасности их убежища. Прошло уже больше месяца, как он подскочил, свалившись с кровати в своей полузабытой комнате у кузницы, словно после очень долгого, очень ужасного, очень-очень смертельного сна, но ощущение нереальности, совершенной всеобъемлющей невесомости сотканной из тончайших нитей иллюзии всего окружающего не желает отпускать.       Иногда ему кажется, что его руки на самом деле нет.       Что два солнца и три луны освещают мир.       Что кожа снова плавится под жалящими каплями едкого дождя, пришедшего вместе с ядовито-желтыми туманами и отливающими чернотой кружащей в небе золы, смешанной с пеплом и развеянным прахом.       В какой момент развеянный прах стал обыденностью? Он не помнит.       Иногда он понимает, что многое забыл. А иногда помнит слишком много…       — Юэ-шисюн?.. — Вэй Цинвэй не знает, как сформулировать вопрос. Говоря на чистоту, он вообще не хочет его никак формулировать. Будь у него выбор — имей он хоть каплю влияния на то, что их вернуло, то что оживило всех их вновь, воскресив сам мир из кучи обломков погнутых мечей и пламени бесконечной войны — он бы пожелал только, чтобы у этого хватило чести и достоинства вернуть их хотя бы за день — за один проклятый день — до того, как сильнейший заклинатель поколения — единственная надежда на изменение будущего — совершит одну из двух главных ошибок своей жизни.       — Он там чуть больше месяца. — А-Фан хмурится знакомо и напрягает плечи так сильно, что они заметно приподнимаются, словно пытаясь прикрыть уши. — Мне пришлось подслушать разговор Шицзуня с Чжан-шибо, используя трюк с талисманом и листьями.       Он вздыхает. Глубоко и с тихим сожалением, как происходит каждый раз, когда они невольно вспоминают о холодных безжалостных глазах и едких словах. И каждый же раз Вэй Цинвей думает, что если в этом человеке и было что-то хорошее, то оно, должно быть, все до капли утекло в его непревзойденную способность создавать бесчисленное количество самых разнообразных трюков, скрытых ловушек и маневров. Подлости и обмана в чистом виде.       Подлости и обмана, которые не раз оказывались единственным, что спасало их жизни.       Насколько бы сильно злоба не руководила всем, что делал Шэнь Цинцю — этот человек точно знал, как выжить, когда все условия выстраивались против него. Это стало… неприятным открытием. Неприятно осознавать, что все еще существовали вещи, в которых он был прав. Что это они никогда не замечали, что победа — не в стоящем на коленях враге, а сохранении еще одного ничтожного вдоха, которого могло оказаться достаточно, чтобы активировать массив, дождаться подкрепления и еще раз увидеть краткий свет облегчение на лицах боевых братьев и сестер. Им пришлось выучить, что иногда лучше бежать, а не сражаться, лучше отвлечь внимание противника ворохом листьев и камней, атаковав со спины, расставить тщательно скрытые ловушки или создать десятки талисманов, подслушивая планы врагов или подрывая прямо перед лицом в самый неожиданный момент, потому что слепой противник слабее, проще, удобнее…       Потому что выход сотней мечей на битву лицом к лицу с нескончаемыми потоками демонов равносилен добровольной сдаче перед немедленной казнью.       В особенно темные и страшные дни Вэй Цинвэй ловил себя на отвратительной благодарности Шэнь Цинцю за сотни бесчестных сражений с Лю-шиди или любым, кто был достаточно благороден, чтобы преградить ему путь. Тошнотворное облегчение от того, что у него была возможность — привилегия — увидеть и невольно запомнить все методы обмана, которые выглядели возмутительно, жалко и смешно на межпиковых дуэлях, но оказались незаменимыми, когда мир рухнул.       Очень… неприятные мысли. Становящиеся почти невыносимыми, потому что они точно знали, что его жизнь так и не оборвалась, как бы долго они ни ждали неизбежной боли от разорванной связи, которая в неподходящий момент могла убить одного из них.       Вэй Цинвэй остался последним и все равно пал раньше этого подонка.       — Я пытался спросить шицзуня открыто, но, похоже, они собираются продолжить поддерживать слухи о длительной миссии, как и в прошлый раз, пока шисюн… — А-Фан поморщился, отводя взгляд. — Снова не стабилизирует связь с Сюаньсу или умрет от еще одного искажения Ци. И я…- он вздохнул. На этот раз тяжело и отстранено. Глаза потемнели до бездонных озер. — Мне хотелось бы верить, что он сможет справиться с этим быстрее, если у него остались воспоминания. Но иногда я думаю, что лучше бы он не помнил. С этими воспоминаниями… мы не можем быть уверены, что он снова не выберет смерть.       И никто из них снова не сможет ему ни помочь, ни помешать.       В тот день Юэ Цинъюань словно стал другим человеком. Весь его добрый нрав, мягкость и непоколебимая твердость спокойствия в улыбке, с которой он раз за разом встречал посланников от других сект с отказами поддержать его протест против действий Хуаньхуа, рассыпались осколками, словно треснувшая маска. Вэй Цинвэй был рядом с ним. Он помнит, удивительно ясно и ярко, помнит как ярость, отчаяние и невыразимая бездна вины в его глазах стали настолько глубоки, что казалось будто он стал свидетелем, как сама душа исчезает из тела. Он двигался скованно как марионетка и дергано как умирающий зверь. Он не слышал, как Вэй Цинвэй пытался привести его в чувства. Не дрогнул от парализующих игл услышавшего крики А-Фана. Не видел мастеров и учеников беспокойно преследовавших его до самой границы барьера. Огибал мечи ровно настолько, чтобы не насадиться на них. Непоколебимо шел к своей смерти не обращая внимания на попытки преградить путь. Тяжесть неустойчивой дикой Ци так плотно окружала его фигуру, что рядом с ним обрывало дыхание.       Он был скалой. Непоколебимой, решительной и очень тихой. Он не оборачивался. Не смотрел ни на кого. Казалось и сам совсем прекратил дышать.       Они не могли допустить, чтобы это повторилось. Это был единственный раз, когда они видели Юэ Цинъюаня в таком состоянии. Пустым как разбитая чаша. Он знал, что идет умирать. Был полностью согласен умереть. Казалось хотел, чтобы все закончилось именно так.       И во всем виноват Шэнь Цинцю.       Но теперь… сейчас им нужно быть умнее. Юэ-шисюна нельзя оставлять наедине с собой. Одного раза хватило, чтобы понять насколько он может стать непредсказуем, когда дело касается Шэнь Цинцю. Как только он выберется из пещер они должны быть готовы окружить его, отвлечь, заставить сосредоточится на себе, на развитии, на чём угодно. Им нужна его сила. Устойчивость. Решимость.       Проблема с Сюаньсу и пещерами только усложняет задачу. В любой другой ситуации их знаний могло бы быть достаточно, чтобы компенсировать недостаток навыков в юных и ещё не успевших развиться до нужной ступени телах. Но во всем, что касалось искажений Ци, а тем более установления связи с духами мечей требовался стабильный и сильный фундамент, чтобы хотя бы не ухудшить ситуацию. А состояние Юэ-шисюна уже было хуже, чем возможно. Сеть текущей сквозь запечатанные пещеры Ци, вероятно, единственное, что удерживает в нем жизнь. Любая попытка вмешаться или хотя бы войти в закрытую и окружённую талисманами зону скорее всего убьет его.       А им очень нужно, чтобы Юэ-шисюн стал Юэ Цинюанем.       Дело не только в уважении и дружбе, которая связала их после того, как Шицзунь с Фэн-шишу передали ему с А-Фаном заботу о здоровье и самой опасной слабости Юэ-шисюна. Возможно, старые связи уже давно потеряны для них. Вэй Цинвей не уверен, что помнит даже как звучит его голос. Это вопрос времени, смогут ли вернуться смех и хорошие приятные бои друг с другом. Но сам мир и они вместе с ним нуждаются в том, кто сможет противостоять будущему императору демонов достаточно долго, чтобы наложить печать уже сейчас, потому что если у восьми из двенадцати будущих лордов есть воспоминания об уже прожитой жизни и даже смерти, то почему бы Демону тоже не вернуться с ними?       Еще до того, как Вэй Цинвэй умер в засаде, он был уверен, что Император трех миров уже превзошел в развитии любого из горных лордов. Все, что ему нужно — это добраться до царства демонов до того, как на него натолкнется кто-нибудь из тех, кто помнит, чтобы вернуть себе силу и власть.       А Юэ Цинъюань один раз уже сдался без боя. Вэй Цинвэй знает, что это не его вина — боги, он видел ноги, это было отвратительно, он сам был в шаге от тошноты, — но раздражение, несмотря на долгие годы с часами, потраченными на бесконечное прокручивание воспоминаний о последнем дне жизни шисюна, все еще кипит в нем расплавленной сталью. Он так и не смог понять, почему кто-то вроде него — кто-то такой благородный, честный и могущественный мог сломаться и пойти навстречу смерти из-за какого-то…       «За то... что не доверился ему, я не заслуживаю искупления»       …какого-то лживого предателя и ублюдка, не только не ценившего его расположения и теплых чувств, но и вступившего на темный путь задолго до того, как осмелился убить собственного боевого брата.       Если попытка вытащить Сюаньсу была первой фатальной ошибкой Юэ-шисюна, то его встреча с Шэнь Цинцю, несомненно, стала второй.       — Я все еще не понимаю как Цинци собирается помешать их встрече, если именно Юэ-шисюн где-то нашел и привел эту проблему в секту. — Вэй Цинвэй хмурится и скрещивает руки на груди, невольно проводя пальцами по теплой коже на правой. Нет, ему не показалось. — Пока тебя не было, мы так и не смогли понять даже когда это произошло. Лин-шимей утверждает, что в один год Юэ-шисюн соблюдал траур во всем, кроме одежд, а в следующий уже светился…       Он прищурился, пытаясь вспомнить точное звучание её оборота. Что-то про звезды и благостные видения. Ему очень быстро пришлось признать, что это бесполезное занятие, пока А-Фан снова не начал беспокоиться из-за ухудшения его памяти, внимания или любой другой важной части его головы просто из-за какого-то неудачного сравнения Лин-шимей.       — …ярче раскаленного меча. — он благоразумно не отводит взгляда от лица А-Фана, и, судя по опущенным уголкам губ, попытка исправить оговорку провалилось быстрее искр вылетевших из горна. Ну и ладно. — И охотно вставал рядом с учениками Цинцзин на всех мероприятиях, где не было угрозы оскорбить Чжан-шибо или представителей других сект.       — Я помню эти слухи… — а-Фан поднял глаза к небу — Сначала он задавал вопросы, не получая ответа, потом дарил подарки, которые возвращались к нему быстрее, чем упавшая кисть касалась земли, а затем Лю-шиди уже преподает урок на межпиковом соревновании бесчестному новому главному ученику пика Цинцзин, с небывалой скоростью получившему имя поколения Цин благодаря своим связям. — он потер подбородок, на котором еще не было и намека на бороду, которую он начал отращивать с того дня как Фэн-шишу вознесся и больше не мог читать ему наставления о стилях кроя целительских одежд и здоровой красоте гладкой лишенной волос кожи на лице. — Мне казалось, что моя память чиста, но чем больше пытаюсь вспомнить детали тех дней, тем туманнее и запутаннее становятся события. Я не помню… его. Словно никогда не видел до того, как он получил имя Цин. С таким нестабильным развитием, он должен был регулярно попадать в Цяньцао. Сколько лет он пробыл в Цанцюн, прежде чем получить имя?       Вэй Цинвэй нахмурился еще глубже. В этом и проблема. Они не знают.       Никто из них, кроме Юэ-шисюна, который и привел Шэнь Цинцю, не знает, а ученики Цинцзин, учившиеся с ним не помнят. Никто не знает его имени при рождении. Они не могут даже попытаться найти семью, потому что никто не знает, как записывалась его фамилия. Никто никогда не видел, чтобы Шэнь Цинцю подписывал ею документы или письма, потому что отличительной чертой Цинцзин, наравне с Цюндином и Аньдином, из-за количества книг и свитков, которые попадали на пик для хранения и переписи, всегда были резные нефритовые печати с уникальным узором, уже в отличии от первого и четвертого пиков, создававшиеся лично учениками в знак достижения определенного мастерства или еще чего-то подобного — он не уверен, потому что никто из них никогда не проявлял такого пристального внимания к традициям ученных.       На всем, что подписывал лорд пика Цинцзин, стояло имя Цинцю и печать с двумя карпами, словно пытающимися схватить друг друга за хвост, с россыпью бамбуковых листьев на месте фамилии.       — Фу-шиди сказал, что он не участвовал ни в одном собрании Союза бессмертных как ученик, — Вэй Цинвэй снова провел кончиками пальцев по руке и усмехнулся. Изгиб губ почувствовался ему совсем кривым и неправильным. — Цинци чуть не опрокинула чай, когда услышала. Об этом не сказали ни слова, хотя, по её мнению, такая новость быстро затмила бы все сплетни о борделях, подтвердив большую часть слухов о его ужасных боевых навыках и несостоятельности как будущего пикового лорда.       — Это странно. — А-Фан подошел ближе, облокотившись на его плечо.       Да. Странно. Настолько, что он готов согласиться с Цинци. Кто-то — или поколение Ван, или сам Шэнь Цинцю — по какой-то причине не хотел, чтобы его заметили. А с его внешностью… Вэй Цинвэй может и имеет очень определенные вкусы, но даже он может признать, что увидев лицо Шэнь Цинцю хоть раз — уже просто так не забудешь. Он должен был вообще не выходить за пределы пика, чтобы остаться незамеченным. Его характер и абсолютное нежелание сдерживать разящие подобно мечу слова, заточенные и отполированные до совершенства, лишь усложняли задачу.       О чем он и говорит.       — Но мы смогли сократить время его появления до пятнадцати лет от вознесения поколения Ван. Если в год вознесения нам всем запретили участвовать, то собрание ранее отменили из-за битвы с Тяньлан-цзюнем. В то время он уже носил имя Цин.       Вэй Цинвэй говорил, делая вид, что не заметил, как А-Фан, продолжая смотреть в сторону рассвета, осторожно просунул ладонь под его руку и отвел пальцы от еще одной попытки надавить на кожу, чтобы проверить мягкость. Мило.       — А собрание до битвы было прервано из-за вторжения каких-то демонических заклинателей на середине… — А-Фан скорее бормотал, чем говорил, продолжая держать его пальцы в теплой ладони, осторожно поглаживая и согревая костяшки, вряд ли осознавая, что продолжил маленький ритуал, который они начали, когда у Вэй Цинвэя появились острые боли в суставах из-за изменившейся после объединения царств воды. Это тело здорово и никогда не знало горького вкуса белесых водоемов, заполнившихся отвратительными слизнями, пожирающими какие-то демонические водоросли, и царапающих горло. У него не было причин для беспокойств, но А-Фан все равно продолжил, заставляя его расслабиться, чувствуя тепло не только на руках, но и глубоко в груди. Приятно. — …нет, я понимаю. Этот период был признан третьим великим кризисом Цзянху после окончания открытых войн с царством демонов. Никто не обратил бы внимания на состав участвовавших учеников, когда разговоры об упадке заклинателей не прекращались. В тот год даже Юэ-шисюн…       Он замолчал, и его руки тоже замерли, заставляя Вэй Цинвэя обеспокоенно посмотреть на него, только чтобы встретить блеск посветлевших озер.       — После того, как конференцию прервали Юэ-шисюн затащил кого-то в палатки целителей. — его голос звучит уверенно и взволнованно. Совсем как когда он находит идеальные пропорции для еще одной целебной мази. — Я видел как он умолял позволить осмотр, — А-Фан даже развернулся, еще ближе прижавшись к нему пока говорил, не желая разрывать зрительный контакт. — Тем самым вынужденным и подавленным тоном, в шаге от того, чтобы самому схватить кого-нибудь из целителей. Я не видел лица его спутника, но это точно был мужчина без мантии или лент, принадлежавших любой из участвовавших сект. И он сказал что-то, что заставило Юэ-шисюна опустить плечи.       Отлично. Это Шэнь Цинцю. В мире не найдется ни одного другого ублюдка, который оказался бы настолько бездушным, чтобы сначала отказаться от искренней заботы Юэ-шисюна, а потом еще и оскорбить его чувства так глубоко и безжалостно, что он опустит плечи, а потом поникнет под одним только холодом взгляда.       Чжан-шибо не мог заставить Юэ-шисюна так опустить плечи и сразу же поникнуть, а с Чжан-шибо в плохом настроении не желали иметь дело даже птицы с насекомыми, погружая Цюндин в мертвую тишину до тех пор, пока он не успокоится. Это был уровень, превзойти который удалось лишь Шэнь Цинцю.       Не самое славное достижение, если кого-то интересует его мнение.       — Мне нужно найти Цинци, — он не хотел отстраняться от А-Фана, все еще держащего его руку.       Боги ему так его не хватало, он думал, что может умереть, лишь бы вернуть призрак этого тепла в предсмертном видении.       Но им нужен был целый шичень и три разбитые в знак возмущения и протеста против нелепых домыслов чашки, чтобы прийти хоть к каким-то временным границам, а А-Фану понадобилось сколько? Одна палочка благовоний? Полторы? Чтобы найти ответ, от которого будут зависеть все их дальнейшие действия, потому что если они не могут убить Шэнь Цинцю, опасаясь, что Юэ Цинъюань рано или поздно узнает и снова последует за ним, то могут хотя бы найти раньше и держать как можно дальше. Запереть где-нибудь? Надавить на семью? Покалечить, чтобы он не смог им помешать? Вэй Цинвэй все равно считает, что просто убить было бы проще, но им никто не предоставит такого выбора. Сначала нужно найти Шэнь Цинцю, а потом будь, что будет, лишь бы он снова не прорвался скользкой змеей в их жизни и разрушил единственный настоящий шанс на спасение еще до того, как вернется главная угроза. Лучшим решением было бы немедленно собрать еще одну встречу и прояснить все детали.       Но… Цинци все равно должна готовиться к какой-то важной миссии, а до того собрания еще больше трех лет. Не будет вреда, если Вэй Цинвэй позволит себе еще немного погреться во внимании А-Фана, правда? Он так скучал по его успокаивающему присутствию.       Возможно стоит снова пригласить его в ту прекрасную чайную в городе под Сянь шу.

***

      Лю Цингэ одним движением рассек шестипалую огненную козу больше похожую на огромного рогатого таракана, чем реальную козу, и повернулся к своему Шицзуню, ожидая оценки.       Шицзунь все еще продолжал хмуриться и совсем не менялся в лице с тех пор, как Лю Цингэ, который еще не Лю Цингэ, рухнул прямо посреди вечерней тренировки, задыхаясь в выламывающих конечности из суставов конвульсиях и не прекращая хрипеть. Даже Фэн-шишу сказал, что с ним все в порядке. Его Ци находится в балансе и свободно течет по меридианам., а тело в гармонии, благодаря энергиям холодных источников Байчжаня, которые Шицзунь заставлял посещать всех учеников как минимум раз в семь глубоких медитаций. Но Шицзунь все еще хмурился.       Потому что Лю Цингэ был достаточно растерян, чтобы сказать, что помнит, как умер, когда проснулся после трех дней, проведенных в Цяньцао.       Шицзунь был не из тех, кому нравилось всегда хмуриться. Он волновался. Лю Цингэ понимает. Он бы тоже был расстроен, если бы один из его подающих надежды учеников сначала упал без причины, а потом сказал, что умер.       — Хорошо.       Лю Цингэ кивнул, принимая похвалу.       Он снова посмотрел на шестипалую огненную козу. Срез, прошедший через средний глаз, все еще недостаточно ровный и его точности не хватило, чтобы в прыжке попасть точно посередине. Результат не ужасен, но и не хорош. Может быть раньше, когда он был в этом возрасте, такого среза могло хватить для похвалы от Шицзуня. Но он… гораздо старше. Лю Цингэ знает, что может лучше и разница в количестве Ци, наполняющей тело теплом, не должна ему мешать, потому что это вопрос мастерства, а не силы. Ему следует стать лучше. Особенно когда он уже знает самые эффективные способы тренировок.       — Не думай слишком много. — Шицзунь бросил ему еще один мешочек цянькунь для шкур. Панцири шестипалых огненных коз использовались для изготовления точильных камней. Вэй-шисюн как-то сказал ему, что чем больше зверь, тем прочнее и полезнее получается камень. Тот, которого Лю Цингэ только что убил, выглядел достаточно крупным, — Твои кости все еще растут. Подожди несколько лет и координация станет лучше.       Лю Цингэ знает. Но это не значит, что ему это нравится.       — Да, Шицзунь, — он всё равно склоняет голову в признании, потому что советы Шицзуня нужно встречать с уважением, даже если они выступают скорее напоминанием об обстоятельствах, чем их разрешением.       — Хорошо. — он кивает, и отворачивается, доставая из дорожной сумки один из свитков с серой лентой, предназначенных специально для Байчжаня. — Я проверю твоих шисюнов к югу отсюда. Ты закончишь здесь и пойдешь на восток.       Он бросает свиток, и Лю Цинге ловит его так же легко, как и мешочек.       — Если зверей будет больше пяти, ты идёшь в город, активируешь талисман и ждешь. — Шицзунь пристально вглядывается в лицо Лю Цингэ, ища признаки неповиновения.       — Да, Шицзунь. — он снова кланяется. Похоже, Шицзунь решил провести последнюю проверку, прежде чем поверить, что с ним правда все в порядке.       — Тише, чем обычно… — Шицзунь делает что-то странное со своим лицом. Лю Цингэ не помнит, чтобы хоть раз видел у него такое выражение. Но он может сказать, что оно ему не нравится. То, как опустились его брови вызывает неприятное покалывание вины внутри.       — Шицзунь?.. — Лю Цингэ не уверен, о чем спрашивает, но чувствует, что должен спросить.       — Не обращай внимания и выполняй приказ, сопляк. — Шицзунь отмахивается, доставая меч. Лезвие отливает темно-синим в утреннем свете.       Лю Цинге снова поклонился, принимая замечание. Когда он поднял голову, Шицзуня уже не было.       Оставшись без ответа и со странным ощущением, что он сделал что-то не так, Лю Цингэ развернулся к мертвой шестипалой огненной козе. Зверей с панцирями обычно разделывать проще всего. Достаточно найти место сочленения верхних пластин панциря с нижними и подтолкнуть с небольшим количеством Ци, чтобы тонкие швы, оставшиеся после линьки, лопнули. Но у шестипалой огненной козы прямо под панцирем находятся мешочки с раскаленной слизью, которая заменяет ей кровь, мгновенно закипает и взрывается после соприкосновения с воздухом. Именно поэтому единственный способ избавиться от нее — это как можно аккуратнее разрубить какое-то костное образование за средним глазом с длинным умным названием, которое он не помнит, потому что в отличии от напоминаний о способной взорвать его «красивое личико» кипящей крови его Шэнь Цинцю повторил только один раз.       Ему не очень нравилось думать об этом и тем более заниматься зверем, из-за которого Шэнь Цинцю почти заставил его швырнуть в него одним из кусков, оставшихся от двух других глаз, потому что все это напоминало ему о самом Шэнь Цинцю.       Который напоминал о его смерти. Ему не нравится думать о ней. И о Шэнь Цинцю тоже, потому что…       Лю Цингэ просто… не понимает.       Он опускается рядом с узкой головой шестипалой огненной козы и пытается сделать то, о чем говорил на той миссии Шэнь Цинцю до того, как Лю Цингэ решил, что с него хватит и попытался швырнуть в него одной из членистых ног, чтобы заставить или заткнуться, или заняться делом, а не стоять с безмятежным видом, обмахиваясь веером, словно на прогулке. О чем он в тот момент забыл — так это проверить была ли эта нога уже осторожно отделена от туловища. От мгновенной смерти в потоке огненных брызг их спас только щит из Ци, который успел создать Шэнь Цинцю, все-таки установивший по периметру поляны талисманы.       А потом они подрались.       Лю Цингэ продолжал осторожно подрезать связки вокруг наполненных слизью мешков и думал, что возможно Шэнь Цинцю прикрыл его только потому, что полы его одежд были слишком близко к тому месту, где он сидел. Он жаловался на это примерно так же много, как и на отсутствие у Лю Цингэ мозгов, поэтому, наверное, они были ему важны. А он скорее предпочел бы быть благодарен заботе Шэнь Цинцю о своих расшитых какими-то бусинами тряпках, чем самому Шэнь Цинцю.       Теперь он не уверен, что дело только в мантиях.       Воспоминания о том дне мутные, странные и покрыты ужасом от ощущения, будто что-то прогрызает путь от груди до живота, прямо к ядру, иссушая все, чем он был. Воспоминания, боль и растерянность последних мгновений перед туманом ярости неконтролируемого отклонения Ци, с кратким проблеском осознания, когда чужая кровь покрыла Ченлуань.       Это единственный раз, когда Лю Цингэ предпочел бы неведение.       Когда он вспоминает, невольно зацепившись взглядом на одну из пещер, раскиданных по горе, чувствует запах соснового масла для волос, смешавшегося с металлическим привкусом крови, от которого он не может избавиться с тех пор, как очнулся, или видит край насыщенно-зеленых одежд — ощущение будто чьи-то невидимые руки копаются в его внутренностях, с легкостью вытягивая каждую крупицу Ци, не пораженную искажением, возвращается, заставляя тошноту ползти по горлу. Ужас возвращается. Чувство, будто он растворяется в чем-то огромном и пустом, как капли дождя впитываемые землей.       И все, что он видит — окровавленный Шэнь Цинцю, пытавшийся оживить его собственное тело с разлетевшимся на осколки Ченлуанем, пока сам не упал рядом.       Лю Цингэ продолжает раз за разом вспоминать тот день, и с каждым же разом деталей становится все больше.       Широкие борозды от меча на стенах. Кровь повсюду.       Шэнь Цинцю сжимает челюсть и жмурится, пока его губы двигаются в беззвучных словах.       Выглядит так, будто смерть Лю Цингэ имела для него значение.       Будто он её не хотел.       И он не понимает, потому что Шэнь Цинцю, который должен был радоваться, отчаянно пытался заново запустить сердце или вернуть дыхание, а Лю Цингэ всего в шаге от него пожирало заживо кусок за куском нечто огромное, ужасное и отвратительное.       Ему требуется гораздо больше времени, чем нужно, чтобы закончить с разделкой шестипалой огненной козы и сложить все полезные части в мешочек цянькунь, потому что цикл воспоминаний повторяется, повторяется и повторяется, раз за разом, вынуждая его отходить от трупа за деревья и пытаться выровнять дыхание, чтобы снова не вывернуть уже давно пустой желудок.       Он никогда так сильно не ненавидел запрет на практику инедии в молодом возрасте.       В свитке, который дал ему Шицзунь, письмо с жалобой на пропажу людей из деревни, отделяющей последний перед тысячелетним лесом священного дракона торговый город от непроходимых зарослей стальных ядовитых сосен. Союз каких-то торговцев обеспокоен пропажей какого-то очень ценного каравана, а староста деревни — исчезновением каких-то проводников, которые знают, как пройти по какому-то единственному пути через этот лес в какой-то другой город.       Ему не интересно.       Лю Цингэ привычно пропускает большую часть письма, пытаясь не слышать, как голос Шэнь Цинцю называет его идиотом просто за нежелание читать кучу ненужных слов. Все полезное для миссии как всегда похоронено под горой бессмысленных просьб, но у него уже есть опыт в чтении таких писем.       Это стая монстров. Скорее всего она недавно перебралась ближе к границам леса со стороны, занятой ядовитыми стальными соснами, потому что деревня располагается вдоль кромки леса и пропажа людей была замечена только со стороны текущей через ту ее часть реки. Демонические звери любят селиться там, где есть вода и укрытие, а стальные ядовитые сосны прекрасно подходят для того, чтобы скрываться в широких кронах. Какие бы монстры это не оказались, им могло бы очень повезти с домом, если бы они не начали похищать людей.       Но Лю Цингэ не собирается об этом думать. Он поднимает тренировочный меч, скучая по приятной тяжести Ченлуаня. Та деревня, судя по приложенной карте, всего в паре шиченей. К вечеру он уже закончит миссию и будет ждать Шицзуня с другими учениками.       С появлением новой цели тошнота исчезает окончательно, и он надеется, что ядовитые стальные сосны не будут пахнуть как обычные. Лю Цингэ не собирается совершать глупые ошибки из-за внезапного желания вывернуть наружу собственные кишки.       Мысль, что Шицзунь снова станет слишком обеспокоен из-за чего-то, чего он сам не до конца понимает, снова вызывает то странное покалывающее чувство в груди очень похожее на вину. Будет лучше, если он использует все свои навыки для выполнения миссии и окончательно успокоит все подозрения. Они уже давно не возвращались в секту, и перед уходом у Лю Цингэ не было шанса найти кого-нибудь из своих боевых братьев и сестер, чтобы спросить об этой… странной памяти. Он знает, что не может быть единственным, кто помнит… или видел будущее.       Перед вознесением Шицзуня и других лордов, их всех связали сначала друг с другом, а потом и барьером, окружающим Цанцюн. Шицзунь специально после ритуала отвел его в сторону и предупредил, что смерть любого из них сделает барьер нестабильным, поэтому он должен быть внимательней и всегда после миссий посещать Му-шиди. Даже когда кажется, что с ним все в порядке. Будто это у Лю Цингэ больше всех шансов умереть. Из всего поколения Цин в таком предупреждении нуждался скорее Шень Цинцю или Шан Цинхуа.       Возможно, на этот раз ему придется усерднее следовать советам Шицзуня.       И проверить, насколько сильна связь. Возможно, у нее были еще… какие-нибудь полезные эффекты? Возможно, то что с ним случилось — один из них. И возможно, но только возможно ему придется уделить больше внимания всему, что говорят на собраниях. Или попросить Юэ-шисюна выпить с ним чай. Юэ-шисюн наверняка согласится и объяснит, правда? Даже если он еще не глава секты, то… скорее всего все равно знает больше, чем он, правильно?       Юэ-шисюна приятно слушать.       Или… он так помнит. Если на миссиях с Шэнь Цинцю Лю Цингэ узнавал сколько ужаснейших ошибок можно совершить, сделав всего три шага по дороге, то Юэ-шисюн с радостью делился с ним наблюдениями и рассказывал интересные истории про зверей, на которых им предстояло охотиться. Он помнит, как использовал каждую возможность, чтобы вытащить его из этих ужасных кабинетов и кучи бесполезных документов.       Да, он точно должен навестить его, как только вернется.       Путь до края леса занял меньше времени, чем предполагал Лю Цингэ.       Ему хотелось пропустить этап, на котором он сначала идет к старосте и предупреждает, чтобы все оставались за ограждениями и не ходили к реке, но даже если Шицзунь тоже считает, что это практически бесполезная трата времени, то на этот раз он точно потребует полный отчет и не будет доволен, если Лю Цингэ пропустит некоторые этапы, даже если они не имеют никого смысла. Ни один смертный, дорожащий своей жизнью, не пойдет туда, где пропало уже не меньше дюжины его соседей.       Но чтобы доказать свои способности Шицзуню Лю Цингэ терпит слишком долгий и чересчур любезный монолог старосты. Он не Шэнь Цинцю, ему не интересны проблемы деревни, которые не касаются монстров. Когда он поспешно покидает дом старосты, другие жители провожают его благодарностями, хотя он ничего еще не сделал, не говоря уже о том, что все пропавшие жители скорее всего давно уже мертвы.       Лес больше напоминает стену.       Лю Цинге подлетает ближе к огромным деревьям, останавливаясь только у выступающих из-под земли корней, каждый из которых вдвое выше него даже во взрослом теле, и спускается с меча, чтобы не тратить все еще непривычно маленький запас Ци. Граница между лесом и окраинами деревни настолько резкая, что все его чувства напрягаются в ожидании опасности. Обычные смертные не смогут срубить ни единого дерева из тысячелетнего леса священного дракона из-за высоких концентраций ци, которые они вытягивают из земли корнями. Полное отсутствие подлеска скорее всего означает, что когда-то давно здесь побывал кто-то очень могущественный и установил барьер, трещины в котором и привели к тому, что твари, живущие за ним, начали пробираться в деревню.       В его памяти есть смутное воспоминание о похожей миссии. Разница с остальными лишь в том, что он сам в ней не участвовал, о ней рассказывал ему Шицзунь. Но Лю Цингэ не помнит в чем, помимо барьера, были другие ее особенности. Шицзуню нравилось иногда делиться самыми интересными деталями сражений и расследований, поэтому, возможно, эта миссия одна из таких.       И это значит, что где-то меж широких стволов Лю Цингэ ждет достойный противник, к столкновению с которым он должен быть готов.       Он кладет руку на рукоять меча, чтобы не тратить лишние время и движения, когда начнется битва, и пересекает границу.       Теория про барьер мгновенно подтвердилась. Стоило сделать лишь несколько шагов, как воздух изменился, наполнившись сыростью и запахом старого мха. Стальные ядовитые сосны источали холод, будто правда были сделаны из металла и ничем не пахли. Лю Цингэ не замечал, как сильно напряжен, пока не понял, что не найдет здесь ничего, что могло бы напомнить тот запах и день.       После недолгого блуждания вокруг резко вздымающихся из-под земли корней, покрытых такими же ядовитыми как и сами деревья лозами с острыми, больше похожими на иглы листьями, Лю Цингэ приходится сместиться к шепоту реки, следуя за течением. Вдоль обоих берегов выступают неровные скопления камней, которые корни огибают так, будто они ядовиты уже для них. Он идет по тонкой полоске безопасной, голой земли между корнями и камнями, не рискуя касаться ни тех, ни других. Узкое русло ведет куда-то далеко в глубокую темноту, которая из-за густых, нависающих друг над другом ветвей не рассеивается даже в самое яркое лето. Лю Цингэ достает ночную жемчужину, но пока не зажигает. Резкая вспышка света может привлечь тех монстров, которые его не боятся, а судя по словам старосты, который смог все-таки сказать хоть что-то полезное, жители деревни пропадали только по ночам.       Если монстров окажется больше, чем он думает, то свет заставит их отступить и позволит все-таки выполнить приказ Шицзуня.       Если придется.       Здесь тихо. Нет ни птиц, ни мелких зверей. Иногда Лю Цингэ кажется, что он видит белый блеск костей где-то за корнями, но если это и правда кости, то они слишком большие, чтобы принадлежать обычным зверям. Чем дальше он идет, тем чернее становится темнота. Корни с лозами превращаются в единые силуэты без деталей и объема. От пустот между ними их отличает только более светлый оттенок и частые металлические отсветы коры.       Лю Цингэ считает шаги, как учил его Шицзунь, чтобы отслеживать расстояние. И, наконец, спустя примерно пару палочек благовоний, когда темнота стала настолько густой, что стала напоминать пещеры, о которых он старается не думать, Лю Цингэ замечает тонкую, светящуюся в темноте багровую нить паутины, оплетающую ветви.       Лю Цингэ замирает.       Паутина означает пауков. А гигантские ядовитые деревья с длинными, невесомыми обрывками струящейся от нижних ветвей к верхним паутиной означают гигантских демонических и, скорее всего, тоже ядовитых пауков.       Хорошо.       Если он… нет, это было бы трусостью, а Лю Цингэ может быть кем угодно, но не трусом. Но это пауки. Огромные, гигантские, отвратительные пауки.       А он ненавидит, ненавидит, абсолютно терпеть не может чертовых пауков.       Знает ли Шицзунь? Это проверка его стойкости? Он не помнит такого в своем прошлом-будущем. Возможно, Шицзунь все-таки заметил, что он не смог удержаться от вздрагивания в последний раз, когда заметил какого-то паука у себя на плече. Или это было уже после его вознесения? Лю Цингэ не уверен.       Но в чем совершенно точно уверен, так это в том, что не может отступить и сбежать как последний трус, только потому что это пауки… огромные…       Нет он не может.       Это недостойно. Он сказал жителям деревни и Шицзуню, что найдет угрозу и постарается ее устранить. Он не может просто сдаться. Это против правил чести. Лю Цингэ честный, благородный заклинатель, который получил титул Бога Войны. Он уже сражался с монстрами-насекомыми гораздо страшнее и возможно даже больше. То, что эти похожи на пауков, не должно ничего менять.       За исключением того лишь, что оно, похоже, меняет, потому что Лю Цингэ чувствует, как воздуха становится меньше.       Это глупо. Он в порядке. Лю Цингэ делает три шага назад и снова замирает, заставляя себя дважды глубоко вдохнуть, выдохнуть, досчитать до пяти и повторить. Шицзунь дал ему задание. Жители деревни напуганы гораздо больше него и уже давно ждут помощи. Его глупые чувства не должны мешать выполнению миссии. Он заклинатель. Это просто дурацкие насекомые. Просто… большие. Как та шестипалая огненная коза, похожая на гигантского таракана. Просто эти более круглые, с восемью лапами вместо шести, с длинными колючими волосками по всему тельцу и кучей мелких глаз, и плюющиеся отвратительно липкой ужасной паутиной…       Хорошо.       Он в порядке.       Он может пойти и убить несколько тварей. Это не проблема, потому что Лю Цингэ…       Он не боится каких-то пауков, это очевидно.       Ему кажется, что он слышит холодный издевательский смешок Шэнь Цинцю, пробивающийся сквозь колотящуюся в ушах кровь, и думает, что если бы он услышал, как Лю Цингэ произносит это в слух, то на следующий же день секта наполнилась бы слухами о мурашках, пробегающих по телу, от жуткого смеха, раздающегося со стороны бамбуковой хижины.       На этот раз мысль о Шэнь Цинцю не вызывает тошноту и вспышки крови. Раздражение, резко пробежавшее по телу от представившейся ему картины, успокоило дыхание.       К черту. Лю Цингэ выполнит эту дурацкую миссию с дурацкими пауками и покажет Шицзуню, что он правильно выбрал того, кто скоро сможет снова его победить и получить титул Бога Войны.       Он крепче сжимает рукоять меча и спустя еще несколько вдохов вытаскивает его из ножен. Даже если гнездо будет где-то в переплетении корней, следуя за паутиной он быстрее сможет найти и его, и монстров. И если их окажется слишком много, то он отступит, потому что так сказал Шицзунь, а не из-за своих бесполезных чувств.       Багровое свечение паутины в темноте леса могло бы быть нитью бумажных фонарей, тянущихся через улицы от крыши к крыше. Лю Цингэ взлетает ровно настолько, чтобы не касаться покрывающих корни растений и не задеть случайно паутину. Она не только отвратительная, но и наверняка ядовитая, как и все вокруг. Что обычно делают пауки? Пытаются обездвижить добычу? Тогда паутина содержит парализующий яд.       Лю Цингэ просто не собирается позволять какой-то паутине его обездвижить. Ничего больше.       Он так сосредоточен на паутине, что не замечает разорванный труп паука на небольшом свободном от корней кусочке берега.       --------       Забавный факт, кто еще помнит, что прошлое Шэнь Цзю как раба в ПГБД так и не было раскрыто?.. С тем количеством фанфиков, в которых это упоминается как свершившийся факт, мне начало казаться, что этот момент его биографии всегда был известен, но… я всегда думала, что Шэнь Юань не знал об этом, а если он не знал, то не знал Ло Бин-гэ, а значит в ПГБД об этом не говорилось вообще и… мне пришлось перечитать арку с сеятелями (а я больше нее ненавижу только сцену самопожертвования и хребет Майгу) и когда Цю Хайтан начинает пересказывать свою трагичную историю, Шэнь Юань упоминает, что сейчас он познакомится с этой волнующей информацией так же, как и все на площади, то есть, как я поняла, впервые и поэтому… ДА! Он точно не знал про рабство и, следовательно, в ПГБД Хайтан похоже или вообще забыла упомянуть этот факт, или изначально не присутствовала на общественном обвинении и просто где-то за кадром плакала в мантию Бин-гэ про жениха и убийство брата (именно их, потому что эти моменты Шэнь Юань знал).       И, к чему я веду, тогда получается, что пиковые лорды тоже ни про рабство, ни как результат про семью Цю, так и не узнали (!).       (Я понимаю, что это могло быть очевидно, но знаете сколько раз у меня было лицо «стоп, что…», когда мне попадались фф с откатом времени, где все все знают, а я сидел как идиот и думал, что это я туплю?.. это крик души (!))