.

По утрам её волосы цвета серебра и холодной стали нежно растрепаны и лежат на подушке, словно шелковый водопад, пока свет рассветного солнца ещё не решился заглянуть в её крохотное оконце. Как только это случится — начнется огненный ад, её личная преисподняя… безвремено вырытая могила. Но пока ещё ночь, до рассвета четверть часа. Ей позволено думать, мечтать, разрывая голову в щепки дурацкими мыслями. А потом в комнатушку ввалится септа Евталия. Будто гончая сука в серой рясе из холщевого полотна. Старуха произнесет имя. Чужое имя, ведь от первого, настоящего, она давно отреклась. Рейнира. Вот как оно звучит. Гордо, отчетливо, ясно, будто лезвие от клинка. У Рейниры был дом, был отец, была своя личная сказка. В которой она — принцесса, а быть может, всё это сон? Она смеялась, дерзила, шутила, кружилась в танце до онемения ног. Она летала, хохотала до рези в груди и парила, как истинная валирийская всадница. Жизнь изменилась за ночь. Один необдуманый шаг, череда неосмысленых действий. И вот, она стоит перед глазами отца. Румяная, пышущая жаром от спешки и страха бьющегося под кожей. — Это ужасный грех… — шепчет мачеха стоящая рядом с отцом безвольно заламывая руки — как же можно его искупить… «Можно» — поняла Рейнира неделей после, когда ни слезы, ни мольбы не помогли. Когда с волос сняли жемчуг, а с шеи ожерелье, когда сняли серёжки и отняли дракона будто оставив совсем нагой. Ей обещали прощение. Облегчение и спокойствие. Но Рейнира нашла лишь ненависть. К мачехе и к отцу, к их ублюдкам, которые были с ней едины по крови, к старой септе, что учила её смоченой в холодной воде розгой. И к богам. К каждому из Семерых. Но она до сих пор не знала, за какой из грехов её больше осудят после. — Когда лжешь — лжешь Старице, когда имеешь ненависть к кому-то — имеешь ненависть к Кузнецу; — брюзжит старая септа, пока алые полосы розг ложатся как кощунство на гладкую белизну кожи — когда не чтишь родителей — не чтишь Матери, когда завидуешь — завидуешь Деве, когда замышляешь зло — замышляешь против богов. Старомест должен был стать раем для покаяния, чертогом раскаяния. А стал преисподней. Разогретым на углях костром. Её ломали словами, делами и действиями. Её желали перековать, но огонь дракона не потушить ни болью, ни молениями, ни постами. Она вновь на коленях. Отказалась есть песную, приевшуюся ей стряпню. Её опять наказали. Оставили посреди септы молиться, каяться и страдать. — Подумай, кто ты теперь. — Велела старая септа с укрытыми оспинами щеками. — Кто я теперь? — грызло Рейниру изо дня в день. Не дочь. Не наследница. Пустое, безликое изваяние без права на радость и смех. Похороненая заживо. Почти что убитая ласковыми, отцовскими руками. Сколько раз она пыталась бежать? Много. Сбилась со счета на третьем десятке. Сколько раз она клялась себе не сломаться? больше в тысячу раз. В септе холодно. Холод стоит могильный. Колени нещадно жгут, их измучил базальтовый пол. И лишь боги глядят. Насмешливо. Осоружно. Так, что тяжело становиться даже дышать. Смотри, вот они боги. Боги — внутри, боги — вовне, Боги — вверху, боги — внизу. Боги везде, и одно их присутствие душит горло и истончает кожу. Воздух пахнет елеем. О, какой тошнотворный этот елей, им теперь пропитано всё: от серой одежды к коже, он в волосах, в крови, в костях и сухожилиях. Тонкие пальцы долго шарят в складках холщевой рясы, упорно ищут рукоять взятого с кухни ножа. Тупого и крохотного. Как и жизнь в стенах этого места, что нависла, будто проклятье. Рейнира возводит глаза к семиконечному витражу потолка, пальцы вспотели, но намертво сцепились на рукоятке. — Видят боги, я правда пыталась. Видят боги, что не смогла.