……….

Дождь. Нудный, нескончаемый, серый ливень превращал Королевскую Гавань в одну сплошную, смердящую гнилью Дыру. Но Эйгону было плевать. Капли стучали по лбу, смывая липкий пот, а в ушах стоял сухой, отчеканенный голос деда: «Это твой долг, Эйгон. Хелейна — твоя сестра, в её жилах течет та же кровь. Ты разделишь с ней ложе, как это делали предки...» — В пекло… — выплюнул принц, пошатываясь на скользких плитах. — Всё в преисподнюю. И деда, и мою сестрицу, и проклятый железный стул. Сзади раздался размеренный лязг доспехов. Два белых плаща, как два призрака, неотступно шагали следом. Сир Аррик и кто-то еще — Эйгон даже не утруждал себя тем, чтобы запомнить лицо. — Ваша милость, — раздалось из-под тени забрала. — Уже почти полночь. На улицах небезопасно, а ливень… Может…Вернемся? Эйгон резко притормозил, отчего сапоги с свистом хлюпнули по жидкой, дорожной жиже. Он развернулся, едва удержав равновесие, и уставился на гвардейцев мутными, налитыми кровью глазами. Из-под мокрого капюшона выбилась прядь волос.  — Мои покои? — он противно расхохотался под грохот далекого грома. — Передайте моему деду, что все покои мне теперь пахнут мочой. Я сыт этим по горло. — Принц Эйгон, вернитесь, — сир Аррик шагнул вперед, протянув пятерню руку рукавице. — Это приказ Десницы. — Да пойдите вы в зад осла, добрый сир! Вместе с своим Десницей и вместе с его приказами! — Эйгон хлопнул гвардейца по закованому предплечью, оставив на белой эмали уродливый след бурой грязи. — Ищите себе и дальше подходящего дурака, которого жените на той юродивой! Хелейна? Подумать только, Хелейна! Круглая, совершенно блаженная дура, у которой в мозгу  копошатся одни жуки! Вы хотите, чтоб я брал сестру, которая плачет по мотылькам и гусенице? Увольте! Я скорее скормлю свои яйца крабам! Гвардейцы застыли пытаясь сдержать смятение. Должно быть, такое бахвальство не укладывалось в их башке. Он ублюдочно и по-детски показал им обоим язык, потом крутанулся на пятках и припустил вниз по склону, к проулку, что вел в Блошиный. — Принц! Стойте! — кричали сзади. Но тяжелые латы — дурная обувь для бега по мокрой глине. Гвардейцы пустились следом, звеня на весь мир железом, но Эйгон знал пути в сто раз лучше, чем собственные ступни. Он годами учился исчезать из-под носа ищеек и матушки и Десницы. А за год в этом тяжком деле стал истинным удальцом. Эйгон юркнул под низкую арку, проскочил между рядами смердящих рыбных рядов, перемахнул через сточный канал и забился в узкую щель между дощатыми стенами покосившихся к в лево лачуг. После зажал рот ладонью, почти давясь пьяным смехом. Мимо, гремя белой сталью и проклиная богов, запыхавшись пронесся сир Аррик, а за ним тот другой, совсем незнакомый ему. За мгновение он перестал их слышать, после звуки  ушли насовсем. Эйгон медленно сполз по стене. Хмель приятно ударил в затылок, размыв контуры грязных крыш. Он был один. Никакого Красного Замка. И никакого деда. И никакой сестры. Эта ночь будет только его. Ночь, где он — совсем не наследник престола, а просто Эйгон. Вшивый, бродячий пес. Он поднялся, пошатываясь, и побрел в глубину Блошиного. Ему нужно выпить так, чтобы собственная жизнь и имя растворились, а после выветрились. Кувшин кислого, а после бокал дорнийского раздобытый в «Свинье и свистке» совсем не принес облегчения — перед глазами стоял пустой, блуждающий взгляд Хелейны. Тошнота подступала к горлу. Мысль о ложе с блаженной сестрой казалась насмешкой богов. Он плутал по трущобам, хватаясь руками за стены, пока дождь не превратился в сплошную стену воды. Переулки сужались. Он потерялся в этой ничтожной, смердящей клоаке, и впервые был очень рад, что так легко сбился с пути. Вдруг сквозь запах мокрой земли и псины пробился совсем чужеродный, заморский, тревожащий нос. Сладкий мускус и лисский корень, сандал и мирт, Пентошийские благовония. Запах манил его, обещая тепло и порок и полное отупение.  Ни вывесок, ни огней — лишь окно на втором этаже, сквозь которое пробился мягкий, багровый отсвет жаровни. Особый дом утешений. Там не было этих похабно хохочущих девок,  в таких домах утешений обещают нечто иное. По телу пронеслась дрожь. Он тяжело ударил кулаком в дубовую створку. Капюшон сполз, почти открывая лицо. Дверь приоткрылась со скрытым и масляным скрипом, на пороге явилась женщина, пожилая, с сухим лицом. — Мне нужно… забыться, — хрипло выдохнул Эйгон, выгребая с нутра кармана горсть золотых драконов. — Самое крепкое ваше вино. И девку. Какую нибудь из-за моря. И чтобы не несла чушь. Хозяйка  молча забрала золото холодными, быстрыми пальцами и отступила, освобождая проход. — Проходите скорей, мой принц, — тихо шепнула она. — Вас мы ждем уже давно. Дождь за стенами не шёл — он завладел этим городом. Заливал стоки Блошиного, вымывая наружу дерьмо, дохлых крыс и смердящее месиво. На узкой, кривой улочке, зажатой между дубильнями и борделями, пахло псиной и кислым элем, но больше всего безнадёжностью. За тяжелой дубовой дверью с неприметным медным кольцом, мир менялся. И пахло пахло получше. Эйгон качнулся на стуле, чувствуя, как вино неприятно мешалось в желудке, а румянец залил лицо. Дом не был обычным притоном. Не визжали пьяные шлюхи, не пахло немытым телом. Комната была выстроена с тем извращенным, приторно сладким изяществом, которое очень часто везли из-за моря купцы. Стены покрыты тяжелым, багровым шелком, под ногами — одни ковры, а в  курильнице у постели тлело что-то постыдно сладкое. Слишком сладкое. Запах пьянил и туманил разум, пробирался под самую кожу. — Зараза, — хрипло выдохнул принц, пытаясь удержать взгляд на фигуре, сидевшей прямо напротив. — Ну и дыра. Но вино у вас хорошее. Крепкое. Дед говорит, что  вино — признак прощаний с умом. Значит, я круглый дурак, красавица? Фигура не ответила. Сидела совсем неподвижно, будто резная  статуя. На ней было черное платье из лиссенийского шелка, а лицо напрочь скрывала скрывала слишком густая вуаль. Ни единого жеста, ни хотяб бы единого вздоха. — Эй, — Эйгон хлопнул ладонью по столу, отчего кубок жалобно рухнул вниз. — Я спрашиваю тебя. Я заплатил твоей хозяйке три золотых дракона. Три! За эти деньги в Гавани можно купить табун лошадей или трех девок помоложе. А я сижу здесь и говорю в пустоту. Сними эту чертову тряпку. Я хочу видеть, за что сегодня плачу. Женщина медленно, с едва уловимым,  изяществом хищной кошки склонила голову набок. Из-под вуали раздался голос — низкий и бархатистый, текучий, словно нагретый на солнце мед. Но в этом меду Эйгону, сквозь хмель, почудился странный, металлически-горький привкус. — Три золотых дракона — это цена за иллюзию, принц, — прошелестела она. — Жители Гавани отдают гораздо больше за право не видеть того, что происходит у них под ногами. Ты ведь тоже пришел сюда, чтобы не видеть? Эйгон сухо ей усмехнулся, пытаясь наполнить кубок. — Умная, значит. Люблю умных сук, но не слишком. Что я не хочу видеть? Говори, раз уж начала, и быть может, получишь ещё золотой. — Свой завтрашний день, — тихо ответила женщина. — Ты пьешь вино, ведь знаешь: твой отец дышит на ладан. У его постели давно витают миазмы, и саван его готов. Сир Отто уже держит в руках  твой золотой обруч. Он тяжелый. И сожмет твой череп так, что ты возненавидишь мир, не только вино и воду. Станешь птицей в золотой клетке, поющей слова чужим голосом. Принц замер. Кубок остановился у самых его губ. Хмель не выветрился, но внутри похолодело — так, словно под дублет заползл склизкий, противный змей. Эта девка сказала то, о чем он боялся думать даже в самые черные ночи. Этот страх душил его, заставляя бежать из замка к шлюхам, к нищим, к бойцовым петухам — туда, где не никто не знал, что он наследник трона. Окна закрыты тяжелыми, темными ставнями. Горел лишь один светильник — на  цепочке под потолком, и его слабый свет тонул в густом дыму. Ужасно пахло корицей, а с нею и чем-то ещё. Чем-то едва уловимым, приторным, от чего у Эйгона сладко и дурно кружилось в голове. Вокруг царит тишина. Идеальная и дорогая, порочная тишина. Эйгон откинулся на подушки, разбросав в стороны руки. Ему было хорошо. Впервые недели душного ожидания  ему было по-настоящему, охмеляюще хорошо. — Ты не похожа на здешних кобыл, — глухо пробормотал принц, сипло хохотнув. Его глаза блестели, блуждая по фигуре, стоявшей у жаровни. — Те знают только как подолы задирать да монеты клянчить. А ты… .  Женщина обернулась. На ней было платье цвета глубокой ночи, облегающее  так плотно, что при малейшем движении ткань тихо, натужно вздыхала. — Принцу наскучили привычные ему игрушки? — её голос прозвучал как струна тонкой лютни, пущенная по бархату. Низкий, текучий, вкрадчивый. — Мне говорили, Эйгон Таргариен берет всё, что пахнет вином и дешевой пудрой. Неужели я ошибалась? — Не ошиблась, — Эйгон шумно выдохнул, пытаясь поймать её за руку, но она легко, словно соткавшись из дыма, ускользнула, оставив на его пальцах только прохладу шелка. — Все они дуры. Хотят угодить принцу. А мне тошно. Мне от самого себя тошно, понимаешь ты, сволочь? Она не обиделась. Напротив, из-под вуали донесся тихий смешок, и женщина подошла ближе. От этой близости воздух вокруг сгустился, стал  осязаемым — липким. Она протянула руку, и её тонкие пальцы коснулись его подбородка, заставляя приподнять голову. Сквозь черную сетку ткани он видел лишь два темных, глубоких омута глаз. — Бедный, измученный принц… — прошептала она, и её рука невесомо скользнула по его груди, очерчивая  собой контуры на всех застежках дублета. — Чего же ты ищешь здесь, в грязи? Власти? Славы? Или спасения? — Спасения, — выдохнул Эйгон, послушно, точно цепной пес, подаваясь навстречу ей. Хмель окончательно ударил в голову, мешая страх с диким, животным желанием сорвать эту чертову вуаль и впиться ей в тонкие губы. —От деда. Пальцы женщины на груди замерли, лишь на мгновение. Затем они продолжили свой неспешный, сводящий с ума путь вверх, двигаясь к подбородку. — Сир Отто… — её голос стал еще тише. — Великий Десница. Разве он не желает своему любимому внуку добра? Разве не он строит для тебя мост к величию? — К эшафоту он меня ведет! — Эйгон вдруг зло выдернул воротник от её тонких пальцев и залпом допил вино.— Величие… Красивое слово для дураков. Дед спит и видит, как засунет мою задницу на этот проклятый стул. Ему плевать, что я сдохну под его тяжестью через год. Ему нужен послушный король… Женщина почти сочувственно наклонила набок голову, её теперь перебирали его спутанные в клочья волосы, успокаивая, убаюкивая, заставляя выкладывать всё, что годами гнило внутри. — Он заставляет тебя? — спросила она, и в её тоне послышалась едва заметная жалость. — Он ломает меня! Каждый день! — Эйгона прорвало. Вино сорвало все запоры. — Стоит мне протрезветь, как передо мной встает его сухое,осуждающее лицо. Он стравливает нас с Эймондом, как бойцовых петухов в яме! Твердит мне: «Твой брат тренируется до мозолей, он читает трактаты, он достоин быть королем». А Эймонду шепчет другое. Я знаю, я слышал! Он растит из него цепного волка, чтобы тот грыз мне глотку до конца моих проклятых дней. Эйгон закрыл лицо, его плечи мелко дрожали. — А теперь… теперь, когда отец едва дышит, дед придумал другое безумство. Он хочет женить меня. Женить! На Хелейне! Ему плевать, что я испорчу ей жизнь, что я сам сойду с ума в этой постели. «Ты сделаешь это ради матери, Эйгон.». Ради матери… — принц всхлипнул, из-под ладоней поползли пьяные слезы. — Матушка ведь сгорела, а старик  жрет нас живьем. Из-за него мы все прокляты. Из-за него…  В комнате воцарилась мертвая тишина. Стук дождя за ставнями казался чужим и далеким. Эйгон сидел, уткнувшись в ладони, ожидая, что лисенийская девка, как обычно делают шлюхи, начнет гладить его по спине, шептать притворные утешения, или поцелует в губы. Не поцеловала. Не попыталась притронуться. — Кто ты такая? — голос утратил резкость, став слишком невнятным и тихим. Рука скользнула к поясу, но пальцы наткнулись на пустоту — Откуда ты знаешь столько... сир Отто? Это дед подослал тебя? Проверить меня? Опять?! — Твой дед сейчас считает убытки, — женщина медленно поднялась с кресла. Шелк её платья шуршал, точно сухая листва. — Быть может ищет тебя, или  твоего брата. Она сделала шаг вперед. Сладкий, приторный аромат в комнате стал невыносимо жутким. Эйгон судорожно вдохнул его и вдруг, с ужасом, узнал этот противный шлейф. То был не лиссенийский корень. То был святой елей. — Хватит! — крикнул он, вскакивая со стула. — Сними маску! Сними, или я... — Ты сделаешь что, братец? — спросила она. Тонкие пальцы в перчатках поднялись к заколке. Одно движение — и вуаль скользнула вниз, обнажая черты покойницы. Эйгон  вдруг отшатнулся, сильно ударившись спиной о край стола. Из его груди вырвался глухой вздох. Мир качнулся, дорнийское вино попросилось наружу. В полумраке комнаты, подсвеченное лишь багровым отблеском жаровни, сияло серебро. Валирийская сталь, чистый снег — водопад светлых волос упал ей на хрупкие плечи. — Р-рейнира... — губы Эйгона задрожали, отказываясь повиноваться.