………

Несправедливость. Она не жгла изнутри, она свила гнездо меж лопатками, заставляя до боли, до крови сдирать кожу на заусенцах. Она мучила каждый раз, когда он смотрел на небо, где  крылья чужих драконов резали темные тучи, пока сам он, рожденный от крови Валирии, оставался прикован внизу.  Эймонд стоял на самом краю парапета, вглядываясь в зловонные, дышащие серой провалы нижних этажей Логова. Там, внизу, в удушливой полутьме, копошилось, рычало и гремело цепями то, что делало людей  богами. То, в чем ему — Эймонду — было отказано. И тот беспощадный отказ терзал его хуже пса. Матушка обещала. Каждый раз, когда старший, Эйгон кривил рот в противной усмешке, каждый раз, когда совал ему в руки палку: «Вот твой дракон, милый братец», матушка обнимала и  прижимала его к груди. Её пальцы, пахнущие благовониями, гладили его волосы, а голос спокойно шептал: «У тебя будет дракон, мой мальчик. Самый большой. Самый сильный. Семерыми клянусь...» Матушка обещала. Обещала и умерла. Сгорела там, в городе белых башен, оставив его один на один с этим проклятым, удушливым, гадким замком, с вечно недовольным дедом, братом, сестрой и отцом,  и с незажившей, кровоточащей обидой. Обещания мертвецов не стоят и ломаного гроша, они не дадут ему крыльев, не защитят от насмешек, чужого хохота. Они лишь превращаются в яд, который Эймонд сцеживал каплю за каплей, копил его день за днем. Он грыз себя — безжалостно, до тошноты. Недостаточно хорош. Сколько бы часов ни проводил на тренировочном поле, сколько бы ни стирал ладонь о рукоять меча, мир вокруг оставался издевательски, тошнотворно несправедливым. Вон там, за двойной решеткой, тяжело переминается с лапы на лапу Санфаэр — сильный, молодой ящер с чешуей, отливающей золотом. Но тот принадлежал Эйгону. Эйгону, который вчера снова нажрался вина в борделе  и не стоял на ногах. Никчемный, трусливый Эйгон имел дракона лишь потому, что явился из материнского чрева первым. А Эймонд, готовый расшибить себе голову в кровь ради единого взмаха крыльев, оставался никчемным мальчишкой. Пленником земли. Цепным псом, украдкой смотрящим на высокие, синие своды. Он шагнул ближе к уступу, где за решеткой спит Сиракс. Золотая, противная сука. Тварь его старшей сестрицы, которую он не помнил — лишь смутный, смазанный силуэт из тумана раннего детства да высокомерный взгляд темных фиалковых глаз. Сестрица сгинула пять лет назад, и превратилась в прах, но Сиракс и до сих пор скалилась  на любого, кто пытался накинуть ей цепь. Зверь хранил верность покойнице, издеваясь над живым принцем. Эймонд её ненавидел. Ненавидел Рейниру за то, что она, даже будучи мертвой, и дальше владела тем, чего он так сильно хотел.  Ненавидел и сира Отто, который смотрел на него как на запасную гнедую в упряжке. Они все хотели, чтобы он оставался никем. Обузой. Вторым сыном. Без дракона. Шаги за спиной раздались беззвучно, нарушив его уединенную казнь. Из серного дыма, окутывавшего переходы Логова, соткалась фигура в одеждах драконоблюстителя. Капюшон скользнул назад, и Эймонд, на миг обернувшись, почти против воли застыл. Перед ним стояла женщина. Красивая, с той тонкой, породистой бледностью черт, которая не вязалась с грязью из подземелий. Её огромные, черные, как аметисты глаза отразили пламя факелов. Из её сухих, красиво очерченных губ полилась певучая, плавная речь. Чистый, и безупречный Высокий Валирийский — без единого вестеросского изъяна. Лисенийка, догадался мальчишка, чувствуя, как внутри закипает привычная злость. Наверняка выкупленная из-за рабыня высокого рода, раз её язык звучал так приторно благородно. —Ziry emba jorráelza, pitjor zaldrizes .— прошелестел её голос, глубокий, вкрадчивый и пугающе мягкий.  — Драконы не терпят тех, кто сомневается в собственной крови. Звери чуют это. Эймонд вздрогнул, рука сама собой дернулась к поясу, где висел его крошечный нож. Слова лисенийки ударили прямо в  рану, разбередив её заново. — Skorke mentyr sōnar āva?— огрызнулся он на том же языке, отчаянно стараясь, чтобы  голос прозвучал твердо. Женщина сделала шаг вперед, и на её губах промелькнула едва заметная, тень ухмылки . В её взгляде не было капли издевки — только странное, леденящее душу понимание. — Ziry gībor, skorke ao emba ao bāzma jorráelza, gieralza lentor quor jorráelza, — тихо ответила женщина, и её валирийский зазвучал еще певучее, точно сладкая колыбельная. — Пока ты вымаливаешь взгляд у старых, верных покойникам ящеров, на Драконьем Камне... там, в глубоких, черных пещерах вулкана... вылупились новые звери. Древняя кладка проклюнулась. Дикие, сильные и свободные. Они ждут своего всадника. У Эймонда перехватило дыхание. Сердце испуганной птицей забилось о клетку ребер, а в груди вспыхнула дикая, поглощающая мир жажда. Драконий Камень. Новая кладка. Настоящие, его собственные крылья, которые заставят Эйгона замолчать. Которые докажут деду, что он, Эймонд, всё же достоин быть первым. Матушка обещала ему дракона — и если её больше нет, он заберет обещание сам. Сам вырвет у судьбы то, что она ему задолжала. — Драконий Камень? — принц подался вперед, ловя каждый вздох  чужестранки. — Почему сир Отто ничего не сказал? Почему дед молчит? Лисенийка тихо, почти беззвучно хмыкнула, и в этом смехе Эймонду почудился хруст костей. — Skorke ao pirta valonqar iksā. Сир Отто бережет их для детей, что будут у Эйгона. Ему не нужен второй мальчик на драконе, который окажется сильнее и яростнее  наследника. Kēli ao dōre sōveta. Он хочет, чтобы ты оставался здесь. Nēdenka. Bājo. Dōre. Каждое слово ложилось на благодатную почву его тринадцатилетней ненависти. Мир был устроен неправильно. Дед предал его, выбрав пьяницу-брата. Матушка предала, умерев слишком рано. Все они хотели, чтобы он оставался никем. — Они не узнают... — яростно прошептал Эймонд, и его  глаза вспыхнули безумным и диким огнем, смывая остатки  страха. — Я возьму ладью. Ночью. Уплыву сам. Женщина медленно, с глубоким почтением склонила  голову набок. Она не спорила, не давала советов — просто сделала шаг назад, растворяясь в клубах  дыма с серой и удушливой темноте вольеров, словно её там никогда и не было. Она ушла. Тьма поглотила её силуэт за одно мгновение, но тяжелый, липкий воздух подземелья неожиданно изменился. Сухой пороховой дым и запах серы на миг расступились, пропуская тонкий, едва уловимый шлейф, который заставил принца замереть на том же месте. Так пахла матушка. Каждую вторую ночь, когда она допоздна задерживалась в замковой септе, вымаливая у Семерых благословение для своих мальчиков, от её тяжелых бархатных юбок исходил точно такой же запах. Густой, приторно-сладкий, пахнущий воском и чем то липким, сладким. На мгновение Эймонду показалось, что матушка сама спустилась к нему в этот пекло,чтобы направить его. Одобрить его побег.