Первая часть.

Высыпать – развести физраствором – зажечь – растопить – набрать – ввести. Этот алгоритм я уже знаю наизусть. Но даже это перестало помогать держаться на плаву. Я на дне, мать его! *** Лето, 2018 год. «Вписка. Киров. Деньги. Соня. Блики. Мелочь. Панки. Водка. Амфетамин. Бродвей. Порезы. Крики. Стоны. Соседи сверху. Пожар. Секс. Тушь течёт. Новая обувь. "– Что-то пошло не так, родной? – Я хочу подохнуть. Вновь"» Мы пели в том замызганном клубе, пристанище обрыганов и тех, кто пал. Пал в глазах родных и близких, пал под тяжестью зависимостей на самое дно, пал на пол в приходе – тут уж кому как повезло. Пели, потом пытались откачать свалившегося в наркотическую кому диджея. Без него вечеринка уже не та... Пели, разливая разведённый соком спирт при каждом прыжке. Пели, брызгая отвратительной пеной изо рта на каждом слове, каждом звуке. "Вася",– кричит убитая огненным коктейлем лярва. Мне ли?: "Вася, я хочу трахаться с тобой, Вася!". Да, кажется, мне. Не всем счастливится найти такую оторву. А мне сказочно "повезло". Но её возгласы очень быстро заглушил бьющий по ушам бас из колонок. Шуба из искусственного меха за триста рублей, пропахшая отвратным "беломором". Стёртые подошвы армейских берцов, которые так и не были использованы по назначению. Вновь кровоточащий нос: чёрт бы драл эти скачки давления! Красные глаза, уже не реагирующие на всплески света из стробоскопа, своим стеклом зыркают на меня из туалетного зеркала. "Зрелище то ещё..."– бормочу себе под нос. Чёрт! "Сколько стоит ночь с тобой, детка?" – басит чей-то голос из-за моей спины. Мужик, с каких пор табличка "мужской туалет" на двери читается как "бордель"? Но я молчу. Что-то доказывать и объяснять этому телу себе дороже. Только своим длинным, неподпиленным ногтем тыкаю в его небритую щёку и ухожу со словами "тебе точно не по карману". Нет, не сказать, чтобы я был против подобного рода услуг. И за небольшую плату с радостью согласился бы. Да что там за плату... Бесплатно раздвинул бы ноги. Но этот дядька бандюганского вида...возбуждения не вызывал, в общем. И снова музыка. Кажется, Пошлая Молли, но я не уверен. Треморно дрыгаются руки, даже не в ритм. Голова кажется невыносимо тяжёлой, в ней отдаётся каждый звук, как бы отбиваясь от черепа изнутри, застревая изредка в жиже мозга. И я пускаюсь в бегство. Острыми локтями пробиваюсь сквозь людскую массу, тпохожую на форшмак. К выходу. Здесь, за толстенной стеной намного тише. Сюда не проникают ни громкие звуки жизни, ни запахи масс-маркетных духов, которыми так любят обливаться отдельно взятые дамы и господа, ни посредственные сопливые фразочки. Люди. Их много. И почти у каждого иссушенное лицо и опустевшие глазницы. Они не кажутся живыми. Неужели и я такой? В мою сторону протягивается пухлая рука. "Лёха?!"– мой голос, наверное, не кажется дружелюбным, но Лёшка не боится. Только смотрит с жалостью. Такой противной, что лучше бы уж боялся и ненавидел... Его глаза, на удивление трезвые для этого помещения, так и говорили, мол, ты не можешь справиться, слабак, прожигатель жизни. – Что? ***