Третья часть.

2018 год, лето. ...Жму руку рыжеволосого, ощущая жгучий и неприятный жар. Но не за этим я сюда пришёл. – Где Артемий? – голос становится тише. Стоит здесь кому-то услышать это имя, начинается сущий цирк. Так что он тут как Волдеморт – Тот-чьё-имя-нельзя-называть. Лёха пожимает плечами. Сразу видно, что врёт! Чтобы он-то – и не знал, где его кореш ненаглядный? А вот и он. С каждым днём парень выглядит всё кошмарнее. Как корнеплод. Ширька растоптала его жизнь. Сколько он ещё проживёт? Год? Полтора? Или, может, пару месяцев? Я, признаться, люблю делать на это ставки. Угнетает, но заставляет включить голову. Хотя бы на минуту. Перед тем, как очередное колесо оказывается на отёкшем языке. После никакие ставки уже не помогут... Первое время, сказать честно, во мне ещё горела ярким газовым пламенем надежда. Надежда на спасение его души. Но с каждым разом его поведение, его ставшие уже животными повадки всё сильнее убеждали меня в глупости всего этого. И, нет-нет, я не виню его. Он просто слишком рано выросший ребенок. Выросший, но не повзрослевший. Заслуживает ли он спасения? Ну конечно! Достоин каждый. Но не любой к этому может прийти... В этом и заключается вся проблема, не иначе. И я, кажется, один из тех неудачников, что не смогли. Нас много. И я, и Артемий, и ещё тысячи, миллионы людей по всему миру... Представить тошно. А парень, прочёсывая трепещущей мелкой дрожью рукой грязные неровного блевотного цвета волосы, и не думает о том, как бы прийти к этому, наверное, совершенно эфемерному Спасению. Он не хочет спасаться сам. Не хочет, чтобы его спасали. И более он не человек. Да-да, не человек, я уверен. Не осталось в нём человеческого. Когда человек гаснет, он таковым больше не является. И зажечь вновь себя уж не сможет. Искра приходит единожды в жизни, вместе с самой жизнью. Нельзя потерять её. Нельзя! И я пытался. И тогда, тем летом, её плод, уголёк её пламени ещё тлел где-то за душой, глубоко-глубоко... Но запретный плод слаще божественного тепла. Да, именно так звучат слова безвольного ублюдка, бесхребетной твари... Твари вроде меня. И я не смог, не смог! Рука в плече сдавлена, и пульсирующей волной приятная боль разливается от руки к каждому её пальцу и обратно, до самых пяток. Что же я делаю? Нет, только не снова, я не могу. Я же не наркоман? Я же не на игле, да? Спасите меня! Но спасать поздно, когда ложка блестит в тусклом пламени зажигалки. Я опоздал... Передо мной встаёт лицо бабушки. Как она надеялась на меня... Что я проживу благочестивую, богоугодную жизнь... Прости меня. Прости меня, бабуля... За ней уже показались хохочущие и карикатурно искорёженные практически до неузнаваемости морды бывших одноклассничков. "Педик, ты ничего не добьёшься и сдохнешь в одиночестве, не дожив и до тридцати, кому ты нужен? Да никому!" - смеясь, каркал каждый из них; лица кошмарно перекошены, вместо носа огромный клюв; и вся стая этой хтонической живности кричит одно и то же, каждое лицо, разевая и рот, и клюв, орёт безобразно, противно, и каждый крик вливается в общую какофонию ненависти. И я уже чувствую, что они были правы. По струне мутноватый раствор перетекает в меня, вытесняя собой остатки жизни. Моей жизни. В желудке затрепыхались бабочки. Только не насекомые – ножи. Волоски на руках стали дыбом, каждая мышца тела резко напряглась, пустив сквозь себя многовольтный разряд. Стали слышны звуки, которые до этого не доходили до моих ушей. Зрение обострилось в сотни раз. Всё казалось подвластным мне. Я - ВСЁ. И тут же тело обмякло, тая, как советское эскимо на палочке. Я растворяюсь. Меня нет больше. И нет ничего. Хмурь, крокодил, и грязь - вот они - три всадника апокалипсиса тотальной зависимости, три кита, уносящих тебя на самое дно и даже глубже. Единственное их преимущество перед другими видами дерьма - ещё сильнее ты не провалишься, если докатился до них: некуда. Есть только два выхода – наверх из пучины или на тот свет. Пролёживать истыканные бока на дне долго не получится, как ни старайся, человеку нужен воздух, так что это вопрос времени. Мне нужен воздух! Стеклянная пасть окна разинута настежь. Челюсти серопанельных грязных многоквартирников перемалывают кости в муку, я чувствую. Лёгкие без толку раздуваются, просачиваясь сквозь рёберную коробку. Воздуха нет. Я задыхаюсь, захлёбываюсь густым мазутом. Из него не выбраться! Он заполняет собой каждую альвеолу, раздувается жгучими пузырями, булькает, смешиваясь с кровью. И чернь эта кипит и возгорается в каждом капилляре, во всех венах и артериях. Я мёртв? Тонкие, точно табуреточные, ножки ломаются под тяжестью моей туши и бурлящей в ней горючей смеси. Радиатор под подоконником начинает, встретившись с моим носом, пачкает его своей красной ртутью. Я камбала. Сливаюсь со своим дном, почти врастаю в него. Меня как бы нет. Я сам становлюсь этим дном, этим полом, этими людьми, этими звенящими ложками, этими сыпучими кристаллами,... Алый поток всё больше и больше перетекает от отопительной батареи на меня, сыплется градом мельчайших капель, слившихся в один большой кровоток, из моего носа и выпадает мелким металлическим дождём на розовый мех. С трудом отсоединяю руки-липучки от беззвучно-белого радиаторного металла, утираю его мохнатым рукавом, хватаюсь за пластиковую доску подоконника. Всё рушится. Пластиковый потолок опадает на меня невесомой плитой, следом - штукатурочный ливень. Я не могу. Не могу... Всё принадлежит мне. Весь мир! Но только не моё тело, оно вне моего контроля. Оно - отдельный организм, змея: один раз послушается, второй раз послушается, но на третий выйдет из-под власти. И убьёт неудачливого заклинателя. Последним рывком воли заставляю змею тела подняться. Как же нестерпимо высоко мои глаза, потолок царапает глазницы изнутри. Нужно идти. На выходе клеюсь рукой к плечу Артемия, увожу его в сторону. Нас провожает недовольный возглас очередного наркоши, он звучит боевым маршем за моей не моей горбатой спиной. Этот парень никогда не славился следованием законам, правилам, обычаям и принципам, это знают все. Вот и сейчас в моей голове промелькнуло, что он в который раз нарушает Первое Правило Барыги - сначала деньги, затем товар. И не раз законченные торчки брали это на заметку и использовали в понятных любому целях. Но я не такой, нет-нет. Даже сейчас я чётко отсчитал - раз, два, три - пять мятых бумажек, сунул в его куриную лапу и вышел. В туалет. К живительной влаге, святой воде. И снова то же зрелище: всё те же глаза, та же зелёная жабья морда, те же торчащие крыльями плечи, та же отстойная шуба, только розовый цвет меха местами ярче обычного. Наклоняюсь над умывальником, закручиваюсь в спираль, омываю руки и лицо прозрачным нектаром недр водопровода, стирая жидко-алые капли. Дыхание легче. Не могу! Кто эту ересь вообще придумал?! Наконец, извлекаю из внутреннего кармана подклада шубы полиэтиленовую сокровищницу, а уж из неё - Кощееву иглу - чек шустрого. Всё как в сказке: яйцо в утке, утка в зайце, заяц..тоже где-то должен быть. Укладываю белой брусчаткой пыли дорогу. Хотя нет, это даже на дорожку не тянет, куда уж там - дорога. Так, тропинка. Оттопыриваю правое ухо, достаю заблаговременно заготовленную трубочку из десятирублёвой купюры. Настоящий раритет. Волосы начинают опадать на лицо - больше импровизированная заколка их не держит. Они таким же черным мазутом льются по моему лицу, просачиваются через глаза, затекают в рот и нос. Я снова горю, снова захлёбываюсь. Но ещё секунда, один вдох через трубу - и становится легче. Мазут не обжигает и не вяжет, не перекрывает дыхание, а лишь нежно согревает и снабжает лёгкие и всё тело необходимой энергией. С невыносимой лёгкостью под пальцами отлетает брусок дверной щеколды, вот он - выход в новый мир. Ноги плетутся в еврейскую халу. Я даже вспомнил о бабушке... Она частенько её пекла. – Авабаыд мербяцьэ хаолуюйех бдеш? – прямо перед носом вырос горбатой, крошашейся скалой Артемий. Я не понимаю, что он говорит. ЧТО. ОН. ГОВОРИТ. Не только смысл, но даже звучание слов, созвучие букв никак не доходит до моего сознания. Оно отделилось от меня, как и тело. Я ничто, меня нет. ***