В пять на Дзержинского

Я заметил ее издалека. Худенькая, в синем плащике с отложным воротником, она внимательно смотрит под ноги, чтобы не наступить в лужу - не видит меня, значит. Думает, наверное, о просчете в своих институтских чертежах. А я о чем думаю? О том, какая она симпатичная, а еще о том, как я хочу, чтобы эта золотая осень не кончалась никогда. Наконец, она подняла голову, и, прищурившись, показала мне маленькие аккуратные зубы. Я ни у кого никогда не встречал таких, как у нее, глаз - со вздернутыми кверху уголками. Улыбку в них можно предугадать еще до того, как она явится собственной персоной. - Как тебе такое нравится, Витя? Я все-таки опоздала! Савин по мне проехался, сказал: "Что, Фишман, кофточку к юбочке подбирали?", - Лёля руками изобразила грозные брови профессора. - А я в троллейбус только со второго раза втиснулась! Лучше бы и вправду с тобой пошла. - И ты здравствуй, Лёлька. Видишь, мои предложения не лишены смысла. - я оглянулся по сторонам: на нас сурово взирал Железный Феликс. - Знаешь, пойдем отсюда куда-нибудь на бульвары, а то уж слишком пристально смотрит Феликс Эдмундович. Мы медленно побрели по Петровке, лицом встречая влажный московский ветер, который нещадно трепал Лёлины черные кудри. Мои, наверное, тоже, но я вообще мало обращаю внимания на подобного рода события. Навстречу нам летели рыжие листья - с тех самых бульваров, на которые мы держали путь. Москва благоволила нам, своим верным воздыхателям, жить в тот момент было невыносимо хорошо и, уверен, Ольга тоже это чувствовала. Она как-то всегда, с самого нашего знакомства понимала, что у меня на душе, и говорить об этом не было никакого смысла. Переговоров стоили только пустяки вроде формул, зачетов, и как иногда хочется надрать Мишке уши. Страстной медленно погружался в октябрьские сумерки, вот-вот над деревьями должны были повиснуть и отразиться в окнах светлячки фонарей. Лавочки были настолько мокрыми, что ни вчерашняя, ни позавчерашняя "Правда" не спасла бы Лёлькин плащ, поэтому мы просто шли. Зажглись фонари. - Мне Александр Михайлович опять предложил стать его дочкой. - как в окнах, в Лёлиных глазах виднелся желтый свет. Они не улыбались. - А ты? - я знал, что отчим предлагает ей это не в первый раз, но она никогда не развивала эту тему. - А я сказала, что я Ольга Семеновна, и мой папа был хорошим человеком. - И что он ответил? - Он тоже очень хороший человек, Вить. - Ходи, пожалуйста, в институт, - мы стояли возле ее подъезда, - тебя иначе могут исключить. Вот завтра, например, аж три лекции. В эту секунду, в освещении подъездной лампы, она была еще лучше, чем обычно: короткие взъерошенные кудри, нос уточкой, белая-белая кожа и вновь улыбающиеся глаза. И тогда я понял, чего взаправду хочу: смотреть на нее каждую такую осень - и через десять, и через сорок лет. И чтобы каждый раз Москва обнимала нас листопадом, и чтобы все ее памятники на гранитных постаментах провожали нас устремленными в вечность взглядами. - Обещаю, Лёль: завтра - как штык. - Тогда доброй ночи, Витя. - она пошла к двери, повернулась, помахала мне и окончательно скрылась. Я задрал голову и увидел в окне третьего этажа силуэт очень хорошего человека с сигаретой. В тетрадке с дерматиновой обложкой изменились слова. Теперь надпись гласила: "Нам с Лёлей двадцать лет, а в Москве - осень."